Внезапные откровения

Всю ночь Разумовского зверски полощет, и, конечно, всю ночь Птица с Олегом сидят под дверью ванной. — Серёжа, может, откроешь? — делает попытку Волков. — Нет! — успевает отрезать Серёга, и его опять выворачивает. — Может, лучше таз? — предлагает сердобольный Птиц. Серый злобно, совсем неинтеллигентно матерится, швыряет чем-то в дверь, и демон отстаёт, обиженно куксится и жмётся к груди Волкова. — Ну, тихо, тихо, — шепчет тот, обнимая пернатого, поглаживая его по шелковистым рыжим волосам на затылке. — Серый не со зла. Прости. Ближе к рассвету Серёга сам выползает из ванной, тормошит за плечо сонного Волкова и хрипло говорит: — Идём в постель. Спать они ложатся, когда за окнами начинает светать. Серёжа прижимается справа, Птиц — слева. Олег обнимает их, смотрит в тёмный потолок и думает, что тогда всё-таки взлетел и сдох, и не понимает, за какие такие заслуги оказался в раю. Птица и Серый равномерно дышат, они тёплые и одинаково родные, и Волку спокойно. Впервые, за долгое время, ему спокойно и правильно. Всё занимает свои места. Всё теперь логично и по полочкам. То, чего Волков не замечал и не понимал в пятнадцать, в семнадцать и восемнадцать, сейчас становится таким очевидным и понятным, что делается смешно. Птица. Вздремнув два часа, Олег, конечно, подрывается, готовит завтрак и едет в город, оставляя пернатому и Серому бутылку шампанского и записку: «Уехал за цветами и кольцом. Скоро буду. Завтрак на столе. Не притесь на стремянку. Люблю. Олег» Он заказывает букет и час колесит по этому зажопью, ища ювелира. И находит же! Заказывает кольцо с вороном и волком, доплачивает за срочность и едет за продуктами, чтобы как-то скоротать время. Время не хочет коротаться, хоть стреляй. Волков покупает новую сковородку и тарелочки с «Весной» — Серёжке точно понравятся. Спокойнее не становится совершенно. Олег ловит себя на том, что нервно отстукивает пальцами ритм «Равновесия сил» по рулю, закатывает глаза, закуривает и сворачивает в переулок с рябинами. Он едет в строительный, покупает там малярный скотч, три десятка кисточек, какую-то небесно-голубую херню для грунтования и выходит из гипермаркета недовольным. Мандражит. Не страшно. Просто предвкушение. Он понимает, что теперь — без шуток и пустого выёбистого пиздежа — они будут жить по-новому. И пока не знает, как будет выглядеть это «по-новому». Не то чтобы Олег никогда не представлял. Он представлял дохуяллион раз. Но никогда это не было всерьёз. Фантазии, чтобы крышей не поехать. Чтоб душой согреться. Чтобы захотелось раны зализать, встать, отряхнуться и переть дальше. Умом он понимал прекрасно, что никогда этого не будет. Сейчас всерьёз представить домик с черепичной крышей и белым заборчиком где-то в Канаде сложно. Представить Серёжу, окучивающим баклажаны на заднем дворе этого домика, ещё сложнее. Щеночек, радуга, ребёночек из приюта, лесочек, ежевичка, Олежка в мазуте по шею, ковыряющийся в движке старенького «Форда» или «Доджа», Серёженька в халате и бигудях… Олег резко тормозит на перекрестке, прикрывает глаза и с размаху впечатывается мордой в руль. Сзади кто-то сигналит и поминает недобрым словом чью-то мать. Пиздец какой-то. Лады, пусть без халата, бигудей, «Доджа» и радуги — Волков согласен. Но мандражит всё равно. Олег демонстрирует в окно гордо оттопыренный средний палец, вытягивая руку с дымящейся сигаретой, и едет дальше, стараясь больше не представлять Серёжу в бигудях. Волков заезжает за букетом, за кольцом, и к двум часам дня — наконец-то, бля! — направляется домой, решая срезать через лес. И, конечно, буксует в грязи на грунтовке, злобно живописно матерясь, вспоминая всё, чем его и без того богатый словарный запас пополнился в армии. Пока Олег проклинает дураков, вернее, дурака, и дороги, Серый с Птицей просыпаются. Ближе к полудню. Разумовский с отвращением косится на шампанское, соскребает себя с кровати и, доползши до ванной, жадно хлещет воду прямо из-под крана. Птица ржёт, опираясь плечом о дверной косяк: — Хорошо себя чувствуешь, Серёженька? — В жопу пошёл! — рыкает Серый в ответ. — Олега пригласи, — звонко смеётся демон. — Но он уехал за блестяхой и цветами, так что придётся подождать. Хочет приятно нам сделать — старается — романтика, вся хуйня… — Иди на хер, крылатый, — морщится Серёга и сует голову под кран. — Это жизнь. Иногда в ней получается всё не совсем так, как хочется. — Может, и мы Олегу чё приятное сделаем? — предлагает пернатый. — Минет? — скептически изгибает бровь Серый. — Само собой! — одобрительно курлычет Птиц. — Но не отсосом же единым! — Цветы? — скепсиса в голосе Разумовского прибавляется. — Нет, — тянет демон с улыбкой. — Давай, так сказать, встретим его. — Ну, давай, — без боя сдается Серёжа. — Только мне сразу аспирина надо. После душа, аспирина, холодной минералки и получасового созерцания двора в раздражающе ярких лучах полуденного солнца, Серого немного отпускает, и он решает, что готов внимать речам Птицы. Птиц, впрочем, на речи решает не размениваться — просто щёлкает пальцами, и прямо с потолка на спальню бухается гора розовых лепестков. Серый охуело хлопает ресницами, утопая в цветах по щиколотку, потрясает кулаком и орёт пернатому: — А ну живо убрал этот пиздец! — Ну, ладно, — тянет тот, пожимает плечами, щёлкает пальцами снова — и на всех горизонтальных поверхностях, откуда ни возьмись, появляются свечи различных размеров и форм. Они сразу начинают пылать и источать дикую смесь ароматов ванили, корицы и ещё каких-то пряностей. — И нахуя? — казалось бы, сильнее изогнуть бровь невозможно, но Разумовскому удаётся. — Огонь! — восторженно выдыхает Птиц, и на дне жёлтых глаз вспыхивает пламя. — Убрал, — устало требует болеющий с похмелья Серый. — Скучный ты, — никнет Птица, но тут же, просияв, щёлкает пальцами. Сергей охренело хлопает глазами, стоя посреди комнаты в белых шортах, радужных гетрах, с волосами, собранными в два пучка, и со здоровенным радужным леденцом на палочке в руке. — Ты охуел? — тихо и ласково вопрошает он. — Немедленно убрал это, извращенец! Убрал! Конфету можешь оставить, — медленно выдохнув, добавляет чуть спокойнее. — Ну, ладно, противный — мерзко, совершенно по-пидорски тянет демон, щелкает пальцами ещё раз, и белые шорты на Серёге сменяются чёрными латексными, гетры — сапогами на каблуке, а леденец стеком. Серёга отплёвывается, в синих глазах вспыхивают искры, и он заметно звереет. — Быстро убрал эту срамоту! Конфету верни! Извращенец! — Нытик, — ехидничает в ответ пернатый, щёлкает пальцами, и латекс сменяется линялой потёртой хэбэшкой. Волосы сами собой заплетаются в косу и перевязываются камуфляжной косынкой. Птиц и Серый стоят в камуфляже друг напротив друга. Почти как близнецы. Только цвет глаз выдаёт. — Убери эту гадость, — глухо требуется Сергей. — Немедленно. Чтобы я больше этой мерзости ни на тебе, ни на Олеге не видел. Хватит войны. Отвоевали. Убери. — Ну, никакого полёта фантазии! — сокрушается Птиц, щёлкает пальцами — и камуфляж сменяется жёлтыми шортами, белой рубашкой и десятком пёстрых фенечек на запястьях. Волосы расплетаются, и на голове появляется ромашковый венок поверх банданы. Серый изгибает брови и скрещивает руки на груди. — «Make love, not war»? — натянуто улыбается демон. — Иди на хер! — звереет Разумовский, сдирает ромашки с башки и швыряет ими в Птицу. — А я хотел предложить тебе косячок и кексик! — обиженно куксится тот. — Не угодишь, бля! — щёлкает пальцами — и прикид меняется снова. Демон выглядит крышесносно, поправляя кружевную резинку на тончайших капроновых чулках. Его волосы просто горят расплавленной медью, губы влажные, чуть припухшие и чертовски соблазнительные. Серый сглатывает, скользит потемневшим взглядом ниже, замечает аккуратное колечко пирсинга на правом соске и вдруг вспыхивает, осознавая, что Птицу возбуждает его такой неприкрытый интерес. Демон со всхлипом выгибается, демонстрируя обтянутый чёрным кружевом боксёров стояк, и игриво подмигивает, протягивая Разумовскому белоснежное бельё и чулки. — Ему понравится, не сомневайся! — спешит заверить Птиц. — Невестушка, — мерзко тянет, театрально утирая скупую слезу, закатывая глаза и обмахиваясь ладонями. — Прекрати! — шикает Серый, рассматривая свои чулки. Хмурится, вертит их в руках и переводит беспомощный взгляд на Птицу. — Я прям вот это должен надеть? — зачем-то решает уточнить Серёга. — На себя? — Нет, бля, — ржёт демон, — на Волкова! Ясен хрен, на себя! — Ну, я даже не знаю, — мнётся Разумовский и жуёт губу. — А можно, я сверху надену что-то? — Свадебное платье? — ухмыляется пернатый. — Птица! — рявкает Серёжа, алея щеками. — Ты баран! Смокинг! Тройку! — Зачем? — теперь бровь скептически изгибает уже пернатый. — Ну, хоть что-то, — ноет Серёжа, мучительно заливаясь краской. — Халат, — сдаётся Птиц. Серому достаётся халат из тонкого белого шелка. Птице перепадает такой же чёрный. Разумовский вертится у зеркала, кривится, рассматривает шрам на груди и, запахнув халат, скользит чулками по паркету прочь из спальни. — Я жрать хочу! — оповещает он звонко откуда-то из коридора. — Не поверишь, я тоже… — тяжело выдыхает пернатый и плетётся следом. Они успевают позавтракать печеньем с нутеллой и пепси, покурить, сделать набросок на стене, усаживаются и любуются сначала результатами своих трудов, а после — предгрозовым небом через окно. — Долго он, — замечает Разумовский, зевая. — Ищет блестяху, — улыбается Птиц, присаживаясь на перепачканные красками газеты рядом. — Может, позвонить? — снова зевает Серый. — Олежа уже скоро, — заверяет демон, неодобрительно косится на пятна краски на белом шелке халата Разумовского и тяжело выдыхает. — Весь образ испортил. Может, ну его? Идём вздремнём? — Нет, — качает головой Серёжа, зевает снова и, прислоняясь спиной к стене, прикрывает глаза. — Надо дождаться. За окнами начинается настоящий летний ливень, Птиц обнимает Серого крылом, прижимает к груди и тоже прикрывает глаза. Мокрый до нитки, усталый, злой Волков вываливается из машины, выливает из итальянских туфлей воду, зло матюкается, одёргивает прилипшую к телу рубашку, зачёсывает пятернёй волосы назад, перехватывает здоровенный веник белых роз, проверяет наличие бархатной красной коробочки в кармане когда-то идеально отглаженных штанов и, чапая по лужам, плетётся в дом под оглушительный раскат грома. Хрен с ним — с содержимым багажника — потом разгребёт. В доме темно и тихо. Ни Птицы не слышно, ни Серого. Волкову это сильно, прям, вот, очень не нравится. Первые мысли: «Были гости. А может, ещё есть. Или Разумовский с Птицей попёрлись на стремянку и покалечились. Или убились. Или сушили феном волосы, сидя в ванне. Или таки поубивали друг друга. Или Серый решил сбежать». Олег подбирается, останавливаясь у входа, настораживается, снимает мокрые туфли, стягивает носки, выхватывает ствол из-под ремня и бесшумно пробирается по коридору, оставляя за собой дорожку дождевых капель. Дорожка сильно напрягает. Такое тупое палево… Хотя, если бы его хотели снять, сделали бы это из слухового окна, ещё когда он выбирался из машины. Признаков присутствия неприятеля на периметре не обнаруживается, как Волк ни ищет. Он мрачнеет ещё больше, выдыхает и начинает рыскать по дому, заглядывая в каждую комнату. Догадка, что Сергей мог попереться на стремянку и убиться к чертям, очень сильно не нравится Волкову. Она его пиздецки пугает, на самом деле. Гостей хоть положить можно, а Серого не воскресишь. Разумовский обнаруживается на полу в комнате с Олимпом, и Олег явственно ощущает, как начинает седеть. Волков щёлкает выключателем, цепляется взглядом за Птицу и Серого, которые лежат на полу, обнявшись, и моментально бросается к ним, отшвыривая веник и ствол в гору перепачканных газет. «Орёл» с печальным бульканьем уходит на дно ведра с краской. Розы встревают в Горгону, шлёпаются на пол и роняют лепестки. Сердце Олега ухает в пятки. — Серый! — Волков плюхается перед ними на колени, хватает Разумовского за запястье и начинает судорожно искать пульс. — Пернатый! — А? — демон зевает и потягивается до хруста. — Волче, ты чего? — Леженька?.. — Серёжа сонно трёт глаза свободной рукой, кое-как садится на полу и подслеповато моргает, глядя на мокрого бледного Волкова, со шмоток которого капает вода. — Ты чего? — Придурок, — выдыхает Олег, сгребая Серого в объятия. — И я, и я! — Птица обнимает их обоих, кутая крыльями. — Фу, Волче, ты что, плавал?! — Кто придурок?! — возмущённо бухтит Серёга, утыкаясь в мокрую ткань рубашки на плече. — Я придурок, — выдыхает Волков, обнимает его лицо ладонями, поглаживая по скулам подушечками больших пальцев, и заглядывает в глаза. — Ты в порядке? — Ну да, — Серёга сонно ласково улыбается и оглаживает плечи; Олег под рубашкой очень теплый. — Мы просто тебя ждали, а тебя так долго не было, и… — мысли сбиваются в дурацкий клубок, хочется прикоснуться к бархатистой коже Волкова и подушечками пальцев огладить шрамы, — мы рисовали и притомились, — а потом губами… Губами хочется собрать дождевые капли. — И уснули, — Разумовский ловит странно мутный взгляд Волкова и прикусывает нижнюю губу. — Волче? Олег очерчивает кончиками пальцев скулу Серого, чуть приподнимает подбородок и медленно склоняется над приоткрытым ртом Разумовского, мягко целуя — и сердце, на миг замирая, заходится в груди. И жар моментально растекается по телу от простого прикосновения. Нежно касаясь губами тёплых, припухших ото сна губ, Олег запускает пальцы в рыжие волосы, притягивая Серого за затылок, и целует снова — с каждой секундой всё напористей, всё требовательней, ловит губами всхлипы и частое дыхание, и почти рычит когда, наконец, чувствует — Серый робко отвечает, обнимая за шею. Птиц оглаживает крыльями их обоих, что-то одобрительно курлычет, стягивая с Волкова рубашку, и мажет языком вдоль изгиба шеи, обжигая жаром дыхания кожу. — Отнеси его в постель, Волче. Наш Серёженька такой впечатлительный! Такой! — Птиц возводит восхищённый взгляд к потолку, протягивает руку, помогая Волкову встать на колени, и поднимается Олег уже с Серым на руках, бережно прижимая своё сокровище к груди. — Волче, — снова срывается с губ Серёжи между хаотичными поцелуями. — Я люблю… — договорить не успевает — у Олега рвёт крышу — он буквально набрасывается на пахнущий яблоками и колой рот, дурея, запоминая, даря и забирая. — Серёженька! Серый… Бля! И от этого Серёженьки Разумовского замыкает, как в общаге. Жар волной прокатывается по телу, задерживается на щеках и стекает вниз живота, дыхание сбивается, пульс частит. Серёжа всхлипывает, запуская дрожащие пальцы в мокрые волосы Олега, хаотично оглаживая затылок, шею и плечи, прижимает к себе теснее и стонет в губы, дурея от запаха одеколона, табачного дыма и дождя. Зацеловывает скулы и щёки, мажет губами по линии челюсти, обжигается о щетину, но так хочется ближе, ещё ближе, вплотную, потому что теперь-то можно. Теперь им можно вообще всё! Взгляд Птицы темнеет, на миг вспыхивает огненно-алым, и оперение исчезает, оставаясь шелковистыми мазками кое-где на плечах и на загривке. Он жадно наблюдает за Олегом, ловит ответку Серого и, предвкушающе улыбаясь, опережает целующуюся парочку, убирая щелчками пальцев все препятствия на пути в спальню. Вспышка молнии за окном разрезает зигзагом тёмный небосвод совсем рядом, а мощный, оглушительный раскат грома, кажется, вот-вот обрушит стены. Свет искрится, мерцая, воздух становится густым и влажным. Серый жмётся к Олегу и почти не дышит. Не открывая глаз, впитывает разом всё — вкус, возбуждение, тепло и запах, сердцебиение и дикую звериную страсть. — Волче… Я так ждал… — выдыхает, зарываясь лицом в плечо. Стекает по нему, сверкнув глазами, и с глухим стуком впечатывает Волкова лопатками в захлопнувшуюся дверь, вышибая из лёгких воздух. — Пятнадцать лет ждал, зараза ты, — шепчет Серый на ухо, обжигая кожу дыханием, с нажимом оглаживает бока, запускает подрагивающие пальцы под ремень, отираясь о бедро, и рвёт пряжку, оставляя засос под кадыком. Олег охуевает, рвано выдыхая, запрокидывает голову, подставляя шею, и, прижимая его к себе, теряется, плавится в жаре, не понимая, кто из них ведёт. А в следующее мгновение ещё две руки уверенно спускают с него штаны, но Волков успевает собраться, отпихивает ногой брюки в сторону, срывает халат с плеч Разумовского, оставляя болтаться на предплечьях, и буквально впивается в подставленную для поцелуя шею. — Слишком много… — хрипит Олег, опускаясь поцелуями ниже, и широко мажет по соску Серёги, балдея от дрожи и частых рваных всхлипов. — Много? — удивлённо пожимая плечами, выдыхает Птиц. — Мы ж только… — Одежды много, Птичка, — выдыхает Олег, и демон тут же одним рывком освобождает Серого от халата. Серёжа пытается возмутиться, но Волков ловко подхватывает его под ягодицы и, крутанувшись, вжимает в многострадальную дверь. Серый оплетает Олега ногами. Волков силится стянуть с него блядские чулки, будь они неладны. Капрон трещит. Птица за спиной восторженно пищит и срывает с Серёги второй чулок, оглаживает бока Олега, рвёт его к себе за поясницу, отирается стояком о задницу и зацеловывает линии татуировки на спине, пока Олег осыпает поцелуями шею и плечи Сергея. Серёжа всхлипывает, выгибается и сводит лопатки, притягивая Волкова к себе за затылок, за шею, сминая плечи, бессовестно лапая, всхлипывая и вжимаясь, вздрагивая. Возбуждением оглушает. От частого дыхания сохнут губы. Серого трясет и накрывает до стона. Волков, рыча и сминая в ладонях ягодицы Серёги, нетерпеливо зацеловывает всё, до чего может дотянуться губами. От касаний коротит, от стонов бьющегося в руках Разумовского выжигает тормоза. Волков тащит Серого в постель, опрокидывая на лопатки, вклинивает колено между ног и нависает, заглядывая топким хмельным взглядом в синие глаза напротив. Серёжа часто шумно дышит, облизывает губы и выгибается, отираясь стояком о стояк. На дне глаз Разумовского вспыхивают синие искры, он перехватывает Олега за плечи и так лихо опрокидывает на спину, седлая бёдра, что на миг охреневший Волков забывает, как дышать. Серёжа выгибается с хищной звериной пластикой, спускаясь поцелуями по шее, по плечам и ключицам, оставляя засосы вокруг шрамов, глухо урча, зацеловывая светлые отметины на коже. Олег запускает пальцы в волосы на его затылке, притягивая ближе, подставляясь, прикрывая глаза, стонет и чувствует, как поджимаются пальцы на ногах. Глухой треск оказывается громче раската грома за окном. Приподнимаясь на локтях, в отблесках молнии Волков ловит довольный взгляд Птицы, улыбающегося и раздирающего гипюр на заднице застывшего раком Серёжи. — Не отвлекайся, птенчик, — воркует пернатый, со шлепком накрывает ягодицы ладонями и широко влажно мажет языком от мошонки до копчика. Серёжа всхлипывает. Олег понимает, что кончить можно, просто наблюдая за этой рыжей парочкой. Серёгу буквально размазывает ощущениями. В каком-то полубреду слышится шум дождя и влажные порнушные чмокающие звуки под горячим юрким языком Птицы. Серого прошивает сладкой дрожью, возбуждение обжигающей волной разливается по венам и стекает к паху. Хочется больше касаний. Подставляясь Птице, Разумовский прогибается, вжимаясь в Олега, проезжается головкой по его стояку и буквально скулит от яркой плавящей близости. Волков шершавой ладонью накрывает оба члена, прижимая стволом к стволу, ритмично сжимая в кольце пальцев, как раз в тот момент, когда Серый сминает его губы под пересохшими губами, и протяжный стон Разумовского тонет в поцелуе. Серого разрывает эмоциями и крышесносными контрастами. Хочется всего и сразу. Хочется больше и ближе. Он ёрзает, толкаясь в ладонь Олега, стараясь отереться стояком о стояк, прогибается, насаживаясь на длинный раздвоенный язык Птицы, который увлечённо ввинчивается в его пылающую задницу. Серёжа стонет, на всхлипе целуя Олега снова. Пьянея от жара кожи, растворяясь в ощущениях. Олег отвечает с оглушительной готовностью и такой обезоруживающей искренностью, что Серёгу ведёт. Воздух искрит от напряжения. Каждое касание отзывается лёгким электрическим разрядом в теле. Олег прикусывает нижнюю губу, легко оттягивая, оглаживая языком, и снова накрывает оба стояка ладонью, прижимая стволом к стволу, пока Птица сминает под пальцами ягодицы, вылизывая пылающую пульсирующую задницу, засасывая и оттягивая припухшие края горячей дырки. Серый глухо стонет в губы, вздрагивает и толкается в ладонь Олега, отираясь головкой о ствол. Волков плавится в общем жаре, позволяя Разумовскому вести в поцелуе, отвечает жёстко, провоцируя, но тут же поддаётся всхлипывающему Серёже, неторопливо оглаживая ладонью оба члена. Олег распахивает глаза и, прихватив зубами губу, болезненно разрывает поцелуй, слизывая пряную капельку крови. Серого хочется видеть, впитывать кожей, считывать и запоминать. Разумовский прекрасен. Раскрасневшийся, с бисеринами испарины на напряжённом лбу и разметавшимися по плечам волосами — охуительно, одуряюше, умопомрачительно прекрасен. В его глазах пылает синее пламя, в котором Волкову хочется сгореть дотла. — Сильнее, Леж… — глухо скулит Разумовский, выгибаясь, отираясь, хватая ртом воздух, и почти капризно бросает Птице, притягивая пернатого за затылок. — Бля… Глубже… Так! И Птица охотно исполняет просьбу. Как же иначе?.. Серёжа с криком выгибается, запрокидывая голову, и широко распахивает глаза. Волков дуреет от него такого, пьянея от отзывчивости, сжимает ладонь теснее, наращивая темп, оглаживая подушечкой большого пальца головки, почти соскальзывает, зажимая их в кулаке, и ритмично сжимает, не сводя с Серого тёмного, жадного взгляда. Воздух кажется густым и сладковатым. Горячим настолько, что каждый вдох обжигает лёгкие. Серый глядит почти с мольбой, тщетно стараясь вдохнуть поглубже, нетерпеливо толкается в ладонь Олега, крупно дрожит, бессвязно нашёптывая обрывки слов, и Волков понимает, что Серёга совсем близко. Птиц шлёпает языком по блестящей растянутой дырке и засасывает мошонку, удерживая Серого за задницу. Разумовский выгибается и орёт, но кончить Олег не позволяет, ловко пережимая член у основания. — Рано. Рано, мой хороший, — хрипит Олег, растворяясь в поплывшем взгляде Серёги. — Ну же, мы только начали, птенчик, — сверкнув янтарными глазами, сыто улыбается Птиц. Олег ловит его взгляд, тоже улыбается и, перехватывая Серого поперёк поясницы, тянет выше, подхватывая под бёдра, сминая ягодицы. Дезориентированный Серёга хнычет, ёрзает коленями по простыне, прикусывает губу и нихера не понимает, чего от него хотят. Зато Птиц понимает все прекрасно, расплываясь в довольной улыбке. Олег тянет Серого выше, ещё выше, на грудь, и ещё, заставляя упереться коленями в подушку по обе стороны от лица. — Леж, что ты?.. — всхлипывает румяный Серёга, встречаясь с ним взглядом. И Разумовского волной жара накрывает. Волков смотрит так, что можно сдуреть, и улыбка у него похабная, хитрая, совершенно блядская. — А ну иди сюда, — усмехается Олег, рвёт Серёжу к себе за бёдра и усаживает на лицо. Серый всхлипывает, зажимая рот ладонью, тянется второй рукой к собственному стояку, но Птица, как в былые времена, возникает из чёрного клубящегося дыма, устраиваясь на изголовье кровати. Только сейчас он абсолютно голый и неприлично довольный, антрацитовое оперение поблескивает в полумраке лишь на огромных крыльях, глаза пылают. Олег притягивает Серого за бёдра, толкается языком глубже, отстраняется, щекоча горячим выдохом мокрую растянутую дырку, облизывает пальцы, оттягивает припухшие края и, оглаживая вкруговую, проникает глубже. Серёжа дрожит и орёт, невольно подаваясь вперёд, и Птица, стекая на простыню, ловит головку его члена губами, со стоном забирая глубже, оглаживая ствол, сминая мошонку в горсти. Наверное, Серёжа кричит. Он не слышит. Его выгибает до хруста, буквально расплющивая оргазмом. Птиц собирает терпкие капли губами, лыбится сытым котом, в то время, как Волков поглаживает дрожащие бёдра Серого. Каким образом оказывается на груди Олега — Разумовский не понимает. Колени и пальцы дрожат. Дыхание сбито. Сердцебиение оглушает. — Волче… — Серый честно пытается приподняться и тянется к его губам, но Волков в ответ очень странно, многообещающе улыбается. — Пятнадцать лет, Серый, — и в тёмных глазах его отражаются зарницы. — Ты же не думаешь всерьёз, что я отстану? У Серёжи вырывается задушенный всхлип. Разумовский прикусывает многострадальную губу и пьяно, совершенно обдолбано улыбается. Олег притягивает его ближе, сцеловывая капли испарины с лица, приглаживая липнущие пряди отросших волос. — Что мы отстанем, — воркует Птица, зацеловывая плечи и лопатки, собирая губами бисерины пота вдоль позвоночника. Олег улыбается, накрывает ладонями ягодицы Серёжи, сминает и раздвигает шире. Птица оставляет засос под лопаткой, оглаживает припухшие края растянутой дырки влажными скользкими пальцами и толкается глубже. До шлепка кожи о кожу. Серёга всхлипывает, вскрикивая и прокусывая губу. Олег слизывает багровую струйку с подбородка, наглаживая бёдра и бока, лопатки и спину, пока пернатый зацеловывает под линией роста волос шею и ритмично растягивает задницу Серёги, трахая пальцами. Серёжа весь пылает, бьётся на груди Олега, то почти падая без сил, то со стоном выпрямляясь и подаваясь навстречу настойчивым пальцам Птицы. Сколько их? Два? Три?.. Серому хочется больше! Ещё больше касаний! Глубже! Ярче! Из реальности почти вышвыривает, но падать некуда — везде жадные, ласкающие его ладони и губы. Единственное, за что ещё держится Серёжа — это взгляд Олега, прожигающий насквозь. — Трахни меня! Волче! Тра… — и фраза обрывается дрожащим всхлипом, когда к пальцам Птицы добавляются пальцы Олега, мягко оглаживающие края скользкой пульсирующей дырки. Серый почти захлёбывается стоном, хватает губами воздух, и таки падает на грудь Волкова, крупно дрожа и выпячивая задницу, позволяя пальцам двигаться свободнее. А эти двое будто дорвались — Птиц ритмично толкается, сгибая пальцы внутри и массируя гладкие стенки, Олег разводит пальцы в стороны, растягивая края и жалея лишь о том, что не может сейчас скользнуть внутрь языком. Серого хочется до воя. До звона в яйцах. Да и стояк уже сладко ноет, и Серёга дрожит, всхлипывая, а когда встречается с Олегом взглядом — слов уже не нужно. — Сейчас, мой хороший. Хочешь… — хрипит Олег, приподнимая Серого за бёдра, а там уже включается Птиц, заливает смазкой стояк Волкова, перехватывает его у основания, направляя головку в припухший растянутый зад Серого, и щедро льёт смазку на копчик Разумовского, восторженно наблюдая, как она поблёскивает, стекая по расселине вниз. Серый хнычет, ёрзает и сам насаживается на член, как по маслу, сразу до шлепка. Рвано выдыхая, он падает на грудь Олега, дрожит и цепляется за плечи, всхлипывая и сжимаясь, прикусывая кожу под ключицей. И замирает, распахивая глаза, будто пытаясь сообразить, как он оказался на стояке, почему не больно и отчего так дебильно улыбается Олег, плавя его взглядом. — Умница наш! Прыткий, шустрый птенчик! А теперь не торопись, Серёженька, — шепчет Птица, перекидывая пряди волос Разумовского к левому плечу, зацеловывая бьющуюся на шее жилку. — Чему?.. — дыхалки не хватает, жарко, с губ рвутся неконтролируемые полупьяные стоны. — Чему ты улыбаешься?.. — с трудом произносит Серёжа, прокусывая губу и сводя лопатки под поцелуями пернатого. — Ты охуительно прекрасен, — выдыхает Олег, приподнимает его под ягодицы и снова толкается до шлепка. Серый глухо скулит, тычется губами в шею, совершенно неинтеллигентно выдыхает: — Бля! — и силится выровняться на дрожащих коленях. Олег наращивает темп, сминая бёдра и бока, подушечками пальцев пересчитывая рёбра, оглаживая линии шрама на груди. — Сильнее, — Серый цепляется дрожащими пальцами за изголовье кровати и склоняется, прогибаясь, сводя лопатки, ловя ритм. Птица гладит кубики пресса, низ живота, член и мошонку, зацеловывает плечи и спину. Серому так жарко и хорошо, что почти дурно. Он плавится, растекаясь, не понимая, где чьи руки и губы, не соображая почти нихера. Пернатый прижимает его лопатками к груди, заставляя до упора насадиться на стояк Олега, накрывает кадык ладонью и, засасывая губы, слизывает вскрик. Сергей стонет в поцелуй и отвечает, теряясь в ощущениях, и не понимает, в какой момент Олег притягивает за затылок к себе, сминая губы под губами, не сбавляя темпа. Волков плавится, сцеловывая стоны с припухших губ, балдея от едва уловимого привкуса крови, и, сминая ягодицы под ладонями, приподнимает Серого, удерживая на стояке так, чтобы внутри оставалась только головка. Птица улыбается, сверкая глазами, добавляет смазки, накрывает кисти Олега на ягодицах Серого своими ладонями, мажет головкой по стволу, поглаживает пульсирующие припухшие мышцы, растянутые вокруг него, и плавно входит, припечатывая Разумовского к груди Волкова. Серый беззвучно орёт, дурея от жара их кожи, от мешающегося сбитого дыхания. От каждого касания искрит и замыкает. Так жарко и много, что хочется скулить. Серёжу потряхивает и плавит. Он не понимает, кто из них начинает двигаться, кто замирает, кто зацеловывает левое плечо, а кто — правое. Он почти теряет связь с реальностью, ловя такой занимательный приход, с которым не сталкивался никогда, отзываясь коротким стоном на каждый толчок, осознавая, что Олег притягивает Птицу за затылок и целует в губы над его плечом. А потом они вместе целуют Серёжу, натягивая до упора, и Разумовского размазывает оглушительным, крышесносным оргазмом, расшибая вдребезги. Очухивается он хоть немного, хоть сколько-то начиная осознавать себя, лёжа на груди Птицы. Сердце заходится, дыхание рвёт лёгкие. Дрожит у Сергея решительно всё. — Птиц, — стонет он и тянется к губам пернатого; тот улыбается и тягуче-медленно целует его. — Где… — шепчет Серый меж касаниями губ, — где Олежа?.. — и по похабной лыбе Птицы понимает как раз в ту минуту, когда демон накрывает ягодицы ладонями, раздвигая шире, а Олег чертит влажную линию от мошонки до копчика, оглаживая растянутую пульсирующую дырку губами, засасывая ноющие припухшие края, и, очертив вкруговую, толкается внутрь языком. Сережа орёт, притягивая Волкова за затылок, кожей чувствуя, как эта зараза лыбится. В какой момент Серого скручивает снова, он не знает. Всё в такой дымке, будто обдолбался. Простыни под лопатками мокрые. Олег под боком тёплый. Пахнет сигаретным дымом. Серёжа, не находя в себе сил приподняться, открывает один глаз и тянет дрожащие пальцы к сигарете меж его губ. Волков улыбается, затягивается, склоняется и целует Серого, выдыхая дым. Серёга затягивается и стонет, отвечая, сминая под пальцами влажные пряди волос на затылке Олега. — Водички? — заботливо курлычет Птиц, но падающий на лопатки Серый слышит его голос как из колодца. — Не трогай его, — Олег вроде улыбается. — Где моя блестяха?! — пернатый щебечет, но Разумовский не находит в себе сил, чтобы открыть глаза. — Тяни сюда коробку из правого кармана моих штанов, — или Олег безбожно хрипит, или Серый отключается. — Тряпочка! Мне тут предложение делают! — Птица тормошит его за плечи. — Тряпка! Эй! Мы его убили, — глухо выдыхает демон. — Он будет жить, — смеётся Олег, и на какое-то время Серёжу просто выключает. — Серый, давай в Канаду улетим, — сонно предлагает Волков, сгребая Разумовского в объятия и тычась носом в рыжие взъерошенные волосы на затылке, думая, что Сережа не слышит, а если и слышит, то ответить сейчас просто неспособен, но ошибается. — Зачем? — растекшийся после оргазма Серый в его руках ощутимо напрягается, с удивительной прытью собирая себя в кучу. — Обвенчаемся, — чуть бодрее хмыкает Олег, улыбаясь в копну рыжих волос. — Купим домик на опушке, поставим белый заборчик, заведем щенка. Ребёнка из приюта возьмём. — Ребёнка? — Сергей обалдело таращится на Волка через плечо, а после даже в объятиях поворачивается. — Ну да, — с улыбкой ведёт плечами Олег. — Мне как-то в госпитале в бреду снилось, что у нас с тобой девочка. Дочка. Валери. Медики сказали, чуть не сдох, — криво усмехается он. — А как же я?! — обиженно хохлится Птиц. — Но ты же не деть, — резонно замечает Волков. — А что мы делать с ней будем? — обескураженно выдыхает Серёжа, хлопая пушистыми ресницами и растерянно глядя на Олега. — С кем? — недоумевает тот. — С дочкой, Волче! — Разумовский едва руками не разводит. — То же самое, что делают со всеми детьми, — Волков отвечает таким тоном, будто Сергей — полный идиот, и ничего проще в этом мире и быть не может. — Воспитывать будем. Я научу её драться, а ты — опускать любого оппонента до уровня канализации парой фраз без единого матюка, — улыбается он, и Серому так тепло делается от этой улыбки, так спокойно. — А я — жечь! — моментально рушит все спокойствие Птиц. — Пернатый, — укоризненно косится на него Олег. — Чтооо?! — возмущается тот. — Я подумаю, — тяжело выдыхает Серёжа. — Насчёт Канады? — на всякий уточняет Волков, хотя вроде уже всё и так решено. — Насчёт ребёнка, — улыбается Разумовский.