Внезапные откровения

Серый слушает смех Волкова в саду под окнами и рисует с особым остервенением, растушёвывая краски. Закатное небо каким-то непостижимым образом превращается в ночное, Разумовский сползает по стене, размазывая сады и храмы, и закрывает лицо дрожащими ладонями. Он уже лет десять не слышал вот этого смеха — настояшего, искреннего. Олег так смеялся очень давно. До армии. Серёжа далеко не дурак, к тому же, математик. Да, в человеческих чувствах он разбирается не особо, но сложить два и два вполне может. Сергей прекрасно понимает, что Олег видит Птицу. Не знает, с какого момента, но абсолютно уверен, что не ошибается. А ещё уверен, что им хорошо вместе. Без него. Серёже не грустно. Он даже не удивляется. И он рад по-своему, что им хорошо вместе. Два самых родных на свете существа вполне счастливы. Серый находит пачку сигарет среди газет, перепачканных краской, закуривает, распахивает окно и наблюдает, как внизу, в брызгах воды, бесятся Волков и пернатый, катаясь по газону. Птице на вид сейчас лет восемнадцать, и весь он соткан из солнечного света и веснушек, из летнего ветра, запаха карамели и яблок. На пернатом белая рубашка Разумовского, светло-жёлтые шорты, на запястьях разноцветные шнурки и бусины… Забавно, что он помнит, как выглядел Серёга в восемнадцать. Сам Разумовский не вспомнил бы. Волосы демона искрятся в солнечных лучах, он перекидывает их тяжёлой копной через плечо, склоняясь над розами. Олег что-то говорит ему, Птица фыркает и смеётся, запрокидывая голову. Серый ловит перепачканный краской край хвоста и выдыхает дым, разглядывая редкие седые прядки. Разумовский понимает Олега, как никогда. Сегодня, именно сейчас, Птиц выбрал хороший образ. Он — их юность. Серому даже не горько. Немного смешно. Но кое-что Серого смущает, если не сказать больше. Птиц бессовестно дурачит Волкова, искренне веруя, что действует во благо. И это напрягает. А Волков и рад обманываться. Каково же ему будет очнуться? Нет! Так нельзя! Это нужно остановить! Решительно отойдя от окна, Разумовский бросает кисть и торопливо сбегает по ступенькам, но резко тормозит посреди пролёта — Олег снова счастливо смеётся, и меньше всего Серый хочет быть тем, кто этот смех оборвёт. Грустно улыбнувшись, он возвращается в комнату и замирает у окна — там, на зелёной лужайке, они прежние — будто и не было никакой армии, Сирии и сожжённого Питера. Нет, Разумовский не подсматривает — он любуется, но в груди отчего-то предательски щемит. Раскрасневшийся от игрового запала Птиц уже оседлал Олега и, перехватив запястья одной рукой, удерживает их над головой, в то время, как другой водит травинкой по губам, переносице, щекам Волкова, вызывая щекоткой новые и новые приступы смеха. Эти двое дурачатся, позабыв обо всём на свете, и Серый сглатывает колючий ком в горле. Птиц смеётся, отбрасывает травинку, почти ложится сверху, перехватывая запястья Олега обеими руками, и Волков поддаётся, не пытаясь высвободиться. Шелковистые бронзовые прядки щекочут кожу. Серый склоняется и шепчет: — Помнишь десятый класс? Сплети мне веночек из ромашек. Олег смотрит на него сквозь солнечные лучи и капли, выдыхает и спрашивает: — Ты и тогда был? — Всегда, Волче, — улыбается Птица. — Я всегда был рядом. — Почему не показывался? — Волкову немного обидно, что столько времени они так бездарно просрали. Если бы Птиц появился раньше, возможно, их жизнь сложилась бы совершенно иначе. — Пугать не хотел, — пожимает плечами демон, отпускает его и выпрямляется. — Страшно сходить с ума в восемнадцать лет. — Страшно помирать молодым? — усмехается Волк. — Прекрати, — моментально мрачнеет Птиц. — Серому не нравятся эти твои замашки. Лучше спой ему как-то «Потерянный рай». — Он не слышал этот мой репертуарчик, — Волков садится в траве, стряхивает капли с волос и невесело усмехается. — И не услышит, — печатает пернатый. — Не расшатывай психику. Он и так ещё не верит до конца, что ты живой. — Что сделать, чтобы поверил? — очень серьёзно спрашивает Олег. — Скажи ему правду, — ведёт плечом Птиц. — Подари кольцо, увези от всего этого дерьма в Канаду, возьмите двойную фамилию и купите щенка. Он, конечно, той твоей выходки никогда тебе не простит, но, что ты живой, поверит. — А ты? — Птица ловит пытливый взгляд и думает, что у Олега очень тёплые глаза. Как у пограничной овчарки. — А я всегда буду с вами, — улыбается демон. — Галоперидол и амитриптилин мне до жопы. Олег ловит себя на мысли, что готов проваляться вот так — болтая с этим Серым — целую вечность. А ещё он думает, что даже не станет пытаться глотать эти дурацкие колёса — слабость, да. Но, чёрт возьми, он может позволить себе в этой грёбаной жизни хоть одну, маломальскую слабость — и пусть ею будет этот рыжеволосый, желтоглазый демонёнок. Так же он говорит о себе?.. Похуй! Ангел, демон — он пахнет Серым, он и есть Серый, и Волков не хочет его терять. Птиц светится от счастья, считывая мысли Олега, склоняется над его улыбающимся лицом и тягуче-медленно целует, всхлипывая. Олег, глухо рыкнув, отвечает, перехватывая инициативу. Запуская ладони под ткань рубашки, оглаживает бока, поясницу Птицы, жадно, требовательно терзает припухшие губы, слизывая стоны, чувствуя, как возбуждение жаркой волной накрывает обоих. Серый смотрит. Не может отвести взгляд. Почему ему тогда не хватило смелости? Почему Птиц так легко и быстро переступил черту? И мир Олега не рухнул. Волков счастлив. И Серый с трудом припоминает, когда видел его таким беззаботным, таким светлым. За окном на лужайке будто картинка из их прошлого — такого, каким оно могло, должно было быть. Горечь давит на грудь. Но стоп! Волков смеётся именно сейчас. Именно сейчас сминает губы Птицы своими, будучи уверенным, что целует его — Серого. И какого хрена он украдкой выглядывает из-за гардин, позволяя травить себя собственным мыслям? — Хочешь меня? — выдыхает Птиц, прожигая взглядом, и Волков не соображает, отчего именно его бросает в жар — от сказанных бархатным шёпотом слов или от обжигающего губы дыхания демона, или… Краем глаза Волков замечает скользнувшую в окнах тень, и мягко останавливает распалёного Птицу. — Хочу, — Олег ведёт бёдрами, отираясь стояком о затянутую в шорты задницу демона, — но, прежде, нам нужно решить один вопрос. — Птенчик? — с ноткой разочарования тянет пернатый, ёрзая на Волкове, и просто не находит в себе сил сползти с его бёдер. — Леж! — зовёт Серёга из-за зарослей дикого винограда, медленно шагая на свет, и Птиц оперативно соскальзывает с бёдер Олега под старую раскидистую яблоню. — Ты загораешь? — старается изобразить изумление Разумовский, и даже бровь очень правдоподобно изгибает. — А почему на газоне? — Да я просто отдохнуть прилёг, — натянуто улыбается Волков; врать Серёге — по мнению Олега — это гадко. — Может, мы перекусим чего? — предлагает Серый, подаёт ему руку и помогает встать. — Тебя что-то беспокоит? — спрашивает Волк, замечая, как Серёга кусает губы. — Нет, — морщится тот, заламывая руки. — Да. Нам с тобой надо серьёзно поговорить, Олеж, и я не знаю, когда это лучше сделать. Не знаю, с чего начать. — Ну, начни с начала, — просто пожимает плечами Волков. — Нет, — мотает головой Серёжа. — Сначала надо поесть. И выпить. Что у нас есть выпить? — в глазах Серого такое отчаяние, что Птиц начинает не на шутку беспокоиться. — Ну, я могу найти сухое игристое восемьдесят се… — начинает Олег. — Водка, — перебивает Серый. — Нет. «Кремлевские куранты»! — Серёжа, может, не надо? — осторожно начинает Олег. — Надо! — твёрдо отвечает Сергей, перехватывает его за руку и тянет в дом. — Идём пить! В смысле, есть! — В любви признаваться будет — стопудово, — ржёт Птица, порхая за ними. — Только молчи, — тяжело, рвано выдыхает Серёжа, свободной рукой стирая серебряную акриловую краску со щеки. — Только — умоляю тебя! — молчи! — Лады, — покладисто соглашается Волков и покорно, как телок на привязи, плетётся за Сергеем. Серый вываливает из кухонного бара на стол всё: абсент, бутылку ликёра, бутылку игристого, бутылку «Столичной» — и всё это мешает в графине, не отводя взгляда от изумлённой морды Олега. — Серёжа, может быть, не стоит? — предпринимает ещё одну попытку тот. — Стоит! — решительно заявляет Серёга, грохает об стол пакет и рассыпает лёд по бокалам. — Алкогольное отравление! — восторженно орёт Птица, порхая рядом. — Если что, я волосы подержу, пока ты будешь блевать. Как в старые добрые времена! Как в общаге! Серый хватает со стола сигареты Олега, закуривает, разливает стрёмную зеленовато-мутно-шипучую жижу, воняющую полынью, сгущёнкой и спиртом, по стаканам, и пододвигает один к Олегу. Волков косится на содержимое стакана так, словно то может прыгнуть на него и укусить. — Давай, — Серый салютует своим стаканом и лихо выпивает жуткую бадягу, затягивается и откидывается на спинку дивана, любуясь Волковым. У Олега едва заметная проседь на висках и тонкая серебристая прядь на чёлке. Во взъерошенных волосах трава. На дне тёмных радужек искры, у глаз едва различимые лучики морщин. Волков опасливо принюхивается к мутной шипучей жиже, на пробу делает глоток и зеленеет лицом. — Я за тазом! — весело сообщает Птиц и уносится в ванную на первом этаже. — Ты поговорить хотел, — напоминает Волков, решительно отодвигает стакан, отбирает у Серого сигарету и затягивается сам. — Надо ещё, — решает Разумовский, доливает себе мутной жижи и выпивает залпом. — Я недостаточно пьяный. — Может, водки? — робко предлагает Волк, насколько он вообще способен делать что-то робко. — Со сгущёнкой! — решает Серёжа. — Тебя же вытошнит, — пытается вразумить его Олег. — Тогда с шампанским! — не сдается Серый. — Ты пиздецово тяжёлый человек, Серёга, — с усталым выдохом замечает Волков. — Хочешь более лёгкого? — изгибает бровь Разумовский, но продолжить мысль не успевает — у Серого отвисает челюсть, глаза округляются, сверкая опасным блеском, и всё, что срывается с его губ, умещается в ёмком лаконичном слове:  — Ебать… Волков поднимает взгляд и в буквальном смысле охуевает. Плеснув на автомате водки в стакан на одну треть, выпивает залпом, и оправив в миг вздыбившиеся шорты, зависает, дебильно моргая. — Ты это видишь? — усмехается Серый. — Плесни-ка и мне, пожалуй! — За что пьём?! Кому таз?! — щебечет Птиц, плюхаясь на диван, и укладывает ногу в чёрном кружевом чулке Волкову на бёдра. Белая шёлковая рубашка призывно распахнута, рыжие волосы стянуты в тугой хвост, и всё это великолепие венчает чёрная шляпа, из-под которой игриво сверкают два жёлтых глаза. — Лапу убрал! — опасно глухо шипит Серый, метнув в пернатого ледяную молнию взглядом. — Серёж, не кипятись… — Ну да, ну да… Ты ж полегче хотел, припоминаю, — Разумовский колко перебивает Олега. — Этот же в лёгкую и отсосёт, и запрыгнет, и подставится… — распаляется Серый и, не дождавшись Волкова, наливает себе сам. — Прекрати! — И отсосу! И подставлюсь! Должен же из нас троих хоть кто-то создавать нужную атмосферу! И вообще! Я кууушать хочу… — встревает Птиц, перекидывая ногу через колени Олега, и сверкает стояком, обтянутым тесным кружевом боксёров. — Пиздец, — глухо выдыхает Волков, прикуривает новую сигарету от бычка и с ужасом наблюдает, как хрупкий Серёженька залпом осушает свой стакан, грохает о столешницу и подскакивает, воинственно сверкая глазами и заалевшими щеками. — Значит, так! — начинает Серый. — Ща будет представление, — усмехается Птица, толкая Волкова в бок локтём. — Серьёзный разговор! — продолжает Серёга. — Ну-ну, компадре, не стесняйся! Смелее! — ехидно подначивает демон, вытягивается на диване и бесстыже вдавливает ступню в ширинку камуфляжных шортов Олега. Волков забывает, как дышать. — Я гей! — орёт Разумовский. — Я Вас поздравляю! — заливисто ржёт пернатый. Олег затягивается едва не до фильтра. — Этот дебил со мной! — запальчиво продолжает Серый, взмахнув рукой в сторону Птицы. — Уже очень много долгих лет! С приюта! Неотступно! Всегда! Каждый божий, сука, день! — Это все откровения на сегодня? — покатывается демон. Волков обжигает пальцы, засмотревшись на Серого, тушит бычок и матюкается. — Я тебя люблю, Леж, — виновато выдыхает Разумовский и плюхается на диван так, будто ноги больше не держат, наливает себе водки и опрокидывает, как воду. — Нет — это не лечится! Да — я уверен! Да — это давно! Волков с грохотом поднимается, рассыпая кубики льда, звеня бутылками, и хватает ртом раскалённый воздух, вмиг теряя все слова. — Так и я же… Серый! И я… — И в горе, и в радости… И в болезни, и в здравии, — театрально заводит Птиц, подхватывая два бокала, и звонко ими чёкается. — Люблю тебя, — договоривает Олег, сгребая Серого в объятья. — А теперь можете скрепить супружеские узы страстным поцелуем! — не унимается Птиц, пихая Олега локтём в бок. — Да целуйтесь уже, придурки! — Серёга, — отстраняясь, вопреки подначками пернатого, начинает Олег крайне серьезно, — выходи за меня! Серый застывает, хватает ртом воздух и, едва не сносит дверной косяк, вылетая из кухни, зажимая рот ладонью. — Таз?! — услужливо орёт вслед Птиц. — Серёжа?! — вторит ему Олег. Оба срываются следом, но Серый успевает грохнуть перед их мордами дверью ванной и, судя по звукам, блюёт фонтаном. — Это похоже на «Нет», — невесело усмехается Птиц, обнимая таз, как родной, и стекает на пол по правую сторону от двери. Олег берёт из холодильника бутылку минералки и плюхается по левую. — Я согласен! — между попытками выкашлять потроха, орёт из-за двери Разумовский. — С другой стороны, — пространно размышляет Птиц, — зачем оно тебе, Волче?.. — Затем, что я хочу сочетаться с любимым человеком, как!.. — начинает запальчиво Олег, подскакивая. — Как кто? — высовывается из ванной зелёный Серёга. — Водички? — услужливо предлагает Птиц и, отобрав у Волкова бутылку, протягивает Разумовскому. — Спасибо, — кивает тот, принимая предложенное и прижимая к груди, как величайшее сокровище. — Как муж и жена, а не как хозяин и оборванец! — пылко продолжает Олег. — Кто жена?! — возмущённо орёт пернатый. Серый снова зеленеет, хлопает дверью и, судя по звукам, мучительно блюёт. — Чур я жена! — радостно орёт Птиц.— Видишь, Волче, он от этого блюёт, а мне в самый раз! — Птиц кокетливо вертит носком ноги, демонстрируя стройную голень в чулке. Олег сжимает виски, пытаясь сосредоточиться, и роется в кармане шортов, выуживая те самые кольца, что тайком прикупил в ювелирке. — Блестяхи! Я и Волк! — радостно верещит демон, сверкая, как тульский самовар, и хлопает в ладоши, подскакивая на месте. — Леж! Купи ему колечко на клюв, м? — из ванной выныривает бледная мордаха Серого со слипшимися волосами и тут же ныряет обратно. — Завтра, — с совершенно дебильной лыбой обещает Волков, глядя на дверь влюблённым взглядом. — Завтра куплю. И цветы тебе. Чтобы всё как у людей.