can I hug you?

Утро раннее и прозрачное, на улице яркое солнце, которое согревает своими лучами всё и вся, но лёгкий ветер проникает в окно, заставляя Антона сильнее кутаться в одеяло. Он снова плохо спал, всё обдумывая поездку. Шастун заранее ненавидит эту идею, но в силу того, что он согласился — с мамой теперь спорить бесполезно. Приходится подниматься с постели и приводить себя в порядок. Процедуры всё те же — мытье рук, антисептик, перчатки. Нового ничего, но это пока что. — Доброе утро, Антош. Будешь кушать? — приветливо улыбается мама, перемешивая в кастрюльке кашу, когда-то любимую Антоном. — Нет, я уже готов выезжать. — Хорошо. Может, за кофе тогда заедем? — Мам, ты же знаешь, что… — Прости. Ты не ешь вне дома, я помню, — женщина вздыхает, выключает плиту, моет руки и идёт обуваться. — Позавтракаем, когда приедем с сеанса, хорошо? Шастун, кажется, что-то поддакивает и выскакивает на улицу, когда мама открывает дверь. В машине они едут молча, но эту нелепую тишину прерывают песни какого-то глупого радио, которое мама так любит. Она явно в хорошем настроении, качает головой в такт музыке, немного морщится от солнца, даже будучи в солнечных очках. Парня это умиляет, он очень хотел бы сделать своего самого родного человека счастливым. И у него это, кажется, начинает получаться. Дорога оказалась отнюдь не долгой, кажется, полчаса. Антон не следит за временем, потому что ни к чему не прикасается. Даже к телефону, потому что после этого ему придётся обрабатывать руки и менять перчатки. Мама, наученная горьким опытом, всегда возит в бардачке салфетки, антисептик и упаковку перчаток. А ещё там валяются любимые вишнёвые леденцы сына, которые он раньше часто ел. Здание больницы, на удивление, было совсем небольшим, современным, в тёплых, осенних оттенках. Скорее напоминало какой-то офис индивидуального предприятия. Шастун уже представил, как там бегают девушки в юбках, на каблуках и предлагают кофе, чему ухмыльнулся. На ресепшене их встречает молодая девушка, которая быстро стучит пальчиками по клавиатуре, проверяет запись и называет кабинет. — Вам очень повезло, у Арсения Сергеевича Попова очень плотный график и все приёмы расписаны на полгода вперёд. Это чудо, что он вас принял, — улыбается светловолосая медсестра и отдаёт маме в руки какой-то листочек. — Ага, или огромные деньги, — без стыда отвечает рядом сидящая напарница. — Юль, замолчи, — пихает её в бок та и желает удачи. «М-да, клиника дорогая, приёмы дорогие, ремонт дорогой, а работники не компетентные» — думал про себя Антон. Кабинет этого Арсения Сергеевича находился на пятом этаже клиники, в самом тихом ее уголочке. В коридоре стоял автомат с кофе и какой-то папоротник. Шастун вообще не разбирается в растениях, но ему так сказала мама, когда восхищалась каждым уголочком здания. «Антон, смотри, автоматы, буквально на каждом шагу. Смотри, как свет хорошо проникает, какие же молодцы, и картины какие висят, очень заморочились. Ой, а какой папоротник красивый». Мамин галдеж не прекращается до тех пор, пока они не заходят в кабинет. И Антон знатно так обомлел. Красивые, белые стены, и раньше бы он сказал, что они «как в психушке», но кабинет был отделан потрясающе. Какие-то цветы, картины, в целом — все как в коридоре, но это смотрелось гораздо локаничнее здесь, у него в кабинете. Кулер с водой, вешалка, диванчики, стол с кучей каких-то бумажек, но при этом очень аккуратно сложенных, а ещё невероятно красивый и молодой мужчина, сидящий за столом и широко улыбающийся. —Здравствуйте, Майя. Здравствуй, Антон. — Ох, здравствуйте, Арсений Сергеевич! Мы так рады, что удалось к вам попасть, вы — наше спасение! — тараторит мама, бесстыдно всовывая ему конверт, который он убирает в тумбу. Шастун представить боится — сколько же там денег? — Я буду очень рад, если смогу вам помочь. Антона вы можете забрать через два часа, хорошо? — Меня в детский сад привели, что ли? — усмехается Антон, но все же плюхается на стул. Попов не обращает на это внимания, кивает маме, а когда она выходит за дверь, достаёт какие-то бумажки. — Итак, Антон. Меня зовут Арсений Сергеевич, как ты уже понял, и я согласился стать твоим психологом на пару месяцев. Я буду наблюдать за твоим состоянием, если тебе станет лучше — то мы разойдемся с миром, если нет — то будем продолжать лечение. Однако, на тебя большие надежды, — говорит Арсений, что-то записывая и делает небольшую паузу. — Скажи, пожалуйста, с каким вопросом ты ко мне пришёл? — Ни с каким. — Но ты же пришёл? Значит, не просто так. — Я не хочу лишний раз расстраивать свою маму. — А как думаешь, что для неё хуже — проблемный ребёнок или… — У меня нет проблем! — перебивает мужчину Антон, обиженно поджимая губы. — Или отрицание у ребёнка этой проблемы, — все же договаривает Арс, делая глоток кофе. — В прочем, я знаю твой диагноз. Плохо лишь то, что ты сам об этом мне не скажешь. — У меня нет диагноза-а-а, — тянет Шастун и запрокидывает голову, всем видом показывая, что он очень мучается, сидя здесь. — Слушайте, давайте просто посидим эти пару часов, а когда за мной придёт мама вы скажите, что отказываетесь от меня, потому что я такой, сякой и дурной. Я не хочу, чтобы она тратила свои нервы, силы и деньги. Я не болею и со мной все в порядке. — У тебя мизофобия. Ведь так? — резко отчеканил Попов, закидывая ногу на ногу. — Что? Но как вы… — Антон заинтересованно смотрит на мужчину, заглядывая в его голубые и, кажется, бездонные глаза. — Когда ты зашёл, то дверь тебе открывала мама. Документы подписывала мама, ты даже ручку в руку не взял. От кофе ты отказался и ни к чему не прикасаешься. Мальчишка молча смотрит на него холодным взглядом, показывая абсолютное безразличие ко всем его словам. — Ты боишься грязи? — Я не хочу с вами разговаривать. — Почему? — Вы очень дотошный. — Я просто профессионал своего дела и с первого взгляда понял твою проблему. Твоя мама очень хочет тебя вылечить, а я очень хочу ей в этом помочь. И я очень надеюсь, что ты поможешь в этом мне. Смотри, какая цепочка интересная получается. — Да, я хотел бы, чтобы мама была счастлива… — светловолосый мечтательно улыбается. — Она будет счастлива, если у неё будет здоровый ребёнок. А вместе с ней будешь счастлив и ты. Тебе ведь мешает жить эта болезнь? — Нет, — Антон врет. Врет, не краснея, а ещё очень хочет расплакаться. Потому что мешает. Чертовски сильно. — Давай договоримся — никогда не нужно мне лгать. Шастун чувствует себя отвратительно, его будто видят насквозь. Ему ничего не остаётся, кроме как открываться и вновь что-то рассказывать, осознавая, что этого не стоило делать, что это все зря и это огромная ошибка. — Хорошо. Да, мешает. — Чем? — Что за дегродские вопросы? Разве не понятно чем? — Первый шаг к лечению — осознание проблемы. И когда ты всё мне рассказываешь, ты волей — неволей прокручиваешь проблемные ситуации у себя в голове и осознаешь, насколько это страшно и неприятно. — Мне всё равно. Попов отрицательно качает головой. — Ты помнишь? Не врать. Так чем тебе мешает твоя болезнь? — Да хотя-бы тем, что я не могу выйти погулять. И всё что мне остаётся делать — это просить маму открыть окно или на порожках дома сидеть, пока она убирает у меня в комнате. Вам всё перечислять что ли? — Да. — Не буду. И так всё должно быть понятно. Я ненавижу чего-то касаться, конечно, мне это мешает. Я не могу ходить в школу, не могу гулять с друзьями, не могу… Ничего я не могу, что вы пристали вообще? — Ты чувствуешь себя защищённым только у себя в комнате? — Нет. — Антон, н-е в-р-а-т-ь, — то, как психолог это проговаривает сбивает Антона с мыслей и заставляет сердце биться чаще. От волнения, кажется…? — Не вру! — возмущается парень. — Просто только в моей комнате стоят все лекарства, антисептики, салфетки, перчатки и все такое. Да, я спокоен от того, что я знаю, где это всё находится. Меня радует осознание того, что я в любой момент могу обработать руки. — Ты сейчас не чувствуешь себя комфортно? — Я не знаю. Чисто теоретически я нахожусь в здании и могу пойти помыть руки. Так что, наверное, всё нормально. — Нет, я говорю о том, что ты находишься со мной. Ты ведь не открываешься и не доверяешь мне. — Я вас знаю от силы час, как я могу вам доверять? — А нужно. У нас впереди уйма работы. Для того, чтобы у нас с тобой всё получилось, ты должен мне доверять и полностью отдаваться. Это будет взаимно. — Звучит очень хорошо, но так не будет. — Это пока ты так думаешь. Скажи, ты помнишь, как давно у тебя это началось? — Год, — хриплым голосом отвечает Антон, прекрасно зная следующий вопрос. — Из-за чего? — Не помню, — выпаливает парень, залипая куда-то на стол. — Антош… Расскажи мне, пожалуйста. Это поможет вылечиться и проработать все травмы, которые у тебя есть, — Арсений почему-то переходит на шёпот, рассматривая перчатки. Тактильность тоже очень важна в лечении, человеку свойственно запоминать касания, а вместе с этим касанием он помнит то, что ему говорили. Но пока Попов не может себе позволить его трогать, потому что это только начало лечения. Ошарашивать это чудо с порога не хочется. Шастун молчит, у него пульсирует в висках и начинает тошнить. На улице жарко, а в кабинете сейчас душно вдвойне. — Я не хочу разговаривать. — Плохо себя чувствуешь? Антон кивает. — Это какая-то очень тяжёлая история? Антон снова кивает. В горле ком и слёзы подкатывают. — Я просто хочу это забыть, — зеленоглазый поджимает губы и смотрит на мужчину глазами, наполненными слезами. Никогда и ни перед кем он не позволяет себе плакать. А тут почему-то открылся, о чем позже пожалеет, конечно. — Я не хочу это вспоминать, я не хочу это прорабатывать. Я просто хочу нормально жить. — Тише, солнце. Всё хорошо, я больше не буду беспокоить тебя этим вопросом. Пока что. Мы вернёмся к этому позже, потому что тебе необходимо смириться с этим событием. Смириться, а не пытаться забыть. Принять. И жить дальше, полноценно, — мужчина сейчас будто сам заплачет. Мама Антона столько о нем рассказывала: что он закрытый, что он холодный, что с ним очень сложно, а эта прелесть сейчас сидит напротив него и проговаривает свои мысли и эмоции. Это ли не чудо? — Да как, блять, можно… — Антон, кажется, хочет выпалить всё, что думает, что его тревожит, но во время себя осекает и умолкает. — Извините. — Воды? — А у вас есть в бутылке? — Да, стоит в шкафу. Хочешь, можешь подойти и взять сам. — Я не смогу ничего здесь трогать. — А придётся. Мы также вернёмся к этому вопросу позже, — Попов достаёт небольшую бутылку с прохладной водой и ставит перед Антоном. — Мне можно идти? — Ещё пару минут и за тобой зайдёт мама. Спасибо. — За что? — искренне удивляется парень. — За то, что по-немногу, но открываешься. Это важно в первую очередь для меня, правда. Я не люблю лёгких путей, нам с тобой будет очень тяжело, но только так мы встанем на путь лечения. Шастун решает ничего на это ничего не отвечать. В кабинет заходит взволнованная мама, видит, что Антон как-то не особо доволен всем, что происходит, но вместе с тем видит улыбающегося Арсения и её это немного успокаивает. — Как вы? — мягко спрашивает женщина. — Всё более, чем прекрасно. Антон очень хороший мальчик, и я обязательно ему помогу, — улыбается Попов, зачем-то подмигивая светловолосому. Тот пиздецки смущается, опускает вниз глаза и легонько, как ему кажется, очень незаметно, толкает маму локтем, как-бы показывая, что хочет отсюда свалить как можно скорее. — Я очень рада это слышать. Антош, тебя все устраивает? — Мам, давай потом… — Антон, в среду, здесь же. Какое время тебя устроит? — Мне всё равно. — Давай тогда… в час. — Да! До свидания, — Антон берет маму за руку и тащит к выходу. — Открой дверь, — шепчет он ей, а мама ошаленными глазами смотрит на то, как он держит её за руку. — Антон… Всё нормально? — спрашивает женщина, когда он вырывает свою руку и идёт впереди неё по коридору. — Более чем. — Тебе что-то не понравилось? — Да! Представляешь, мне не очень нравится, когда в мою голову кто-то залезает и начинает трогать за самые больные места. Мне не очень нравится, что этот твой Арсений дохера о себе мнит. Мне не очень нравится, что ты тратишь кучу сил, времени, денег и нервов на меня, хотя могла бы просто оставить меня в покое. Болею я по-твоему мнению, ну и болею, ничего страшного, пройдёт. Я устал, мама! Устал! — Антон чуть ли не срывается на крик и сдерживает его лишь то, что они находятся в клинике. Он вновь ругается на маму, вновь себя ненавидит. А вся ругань из-за отчаяния. Из-за гребаного отчаяния, что распирает его изнутри. Слишком много он сказал Арсу, слишком многое открыл и доверил. Да он, твою мать, чуть не заплакал при нем! Где такое видано? — Прекрати себя так вести. Я не железная! — всхлипывает мама, наблюдая за тем, как Антон несётся вперёд паровоза к машине. Шастун в порыве гнева даже сам открывает дверь машины, плюхается на переднее сидение, выбрасывает перчатки, пшикает антисептик на руки и хорошенько растирает, шипя от боли, надевает новые и просит у матери сигареты. — С ума сошёл? — Просто дай, пожалуйста. У тебя же всегда есть. Это было правдой, мама Антона от нервов закурила год назад, когда начались его проблемы со здоровьем. — Ты же бросил, Тош? — Мам. Пожалуйста. Женщина вытаскивает из сумки пачку хороших армянских сигарет и отдаёт сыну. Так нельзя, наверное? А что делать? Не слушать его — всё плохо. Слушать — всё тоже не особо хорошо. Шастун поджигает кончик сигареты, затягивается, прикрывая глаза и стараясь к чертям забыть события, которые в нём затронул Попов. Антон думает, что это всё плохо кончится. А Арсений, сидя в кабинете, думает, что лёд первой встречи тронулся.