can I hug you?

Антона прошибает осознание того, что он очень сильно проебался, потому что как-то не подрассчитал запас своих перчаток и сейчас на нём последняя пара. Что с этим делать он вообще не знает, потому что сейчас его волнует немного другое: он очень долго мнётся около квартиры, не решаясь ни позвонить, ни постучать. Может, вообще уехать? Это глупо. А страх быть отверженным почему-то всё сильнее и сильнее бьёт в голову. Они так хотели общаться, так часто писали, искали повод встретиться, а Шастун, со своей агрессией и непринятием того, что кому-то нужен, считал всё это ерундой. Теперь жалеет, очень сильно. Он с Арсением Сергеевичем вообще мир научился воспринимать в другом ключе, не деля мир на чёрное и белое. Ладно, хватит уже размышлений. Он осторожно нажимает кнопку и даже через дверь слышит, как на всю квартиру играет приятная, тихая мелодия. А вдруг их вообще нет дома? Наверное, зря всё это, очень зря. Антон уже думает развернуться и уйти, как дверь приоткрывается. — Ди-и-има! Иди сюда! Блять, Тоха, наконец-то! — кричит Матвиенко, кажется, на весь подъезд. Шастун как-то глупо улыбается. — Привет. — Анто-о-н!!! — теперь уже восторженно кричит Дима. Ребятам очень хочется кинуться к нему и обнять, но они знают о проблеме друга и такого себе не позволяют. — Мы скучали, безумно сильно! Проходи, скорее. — Чего в пакетике? — улыбается Серёжа, забирая его из рук Антона. — Да решил за встречу выпить. Вы со мной ведь? — Спрашиваешь! — Конечно! — На самом деле, я думал, что вы будете мне не рады, — мнется светловолосый, снимая кроссовки. — Ебанулся? Как мы можем быть тебе не рады? — возмущённо говорит Дима, а глазки у него так горят, что хочется заплакать. Антон тоже скучал по ним. Очень сильно. — Ну, вы столько мне писали, хотели встретиться, а я всё... — Так, позакрывали рты и за мной, — шипит Матвиенко. — Такая встреча, не нужно лишних разговоров! Мы тебя любим и всегда ждём. Пусь, проведи Антона в ванную, достань там перчатки, все такое. Сам знаешь. Шаст даже не знает, чему сильнее удивиться: тому, что «пусь» он услышал с уст грозного Серёжи Матвиенко, который в школе пиздится по малейшему поводу, который всегда ходит с недовольным лицом и не скупится на колкие выражения, или тому, что у них с какого-то хера есть перчатки. — А... — Я отвечу на все твои вопросы заранее, — улыбается Дмитрий. — У нас с Серёжей недавно была годовщина, и... — Простите... Поздравляю, — Антону до ужаса стыдно и обидно, что так с ними обращался: не ценил все предпринятые попытки вытащить его из дома и немного сменить обстановку, жутко злился за то, что они хотели заставить его выйти из зоны комфорта и не ценил оказанную помощь. — Да, спасибо! — Позов улыбается. — Ты не переживай, всё хорошо. Мы тебя понимаем. В общем, хотели позвать, но я знаю от твоей мамы, что у тебя жуткие проблемы с выходом из дома, что сейчас ты активно работаешь с психологом. Да ты даже в соц сетях не отвечаешь, так что... Мы поняли, что не стоит тебя дёргать лишний раз буквально в последний момент, а всё это дело закупили. Потому что это для тебя — средства первой необходимости. Вдруг ты бы всё-таки приехал, захотел бы там заночевать у нас. Зная то, как тебе плохо — решили не трогать. Но вот, ты приехал сам, так что это был знак. Всё новое, чистое, надеюсь, не побрезгуешь. Ещё есть гель какой-то, мама твоя посоветовала, когда я спрашивал, чем ты руки обрабатываешь. Черничный, вроде. Вот салфетки, антисептик, перчатки, мыло, гель тот самый. Полотенца все грязные, извини, это все Серж, вытирается о что попало. У Антона сердце в который раз разбивается на куски и болезненно ёкает. Они о нём думают, они о нём помнят. Ценят и любят. Да даже гель запомнили, который нужен. — Спасибо большое, — парень улыбается, намыливая руки. — Да не за что! Заходи почаще теперь. Ну, точнее... — Дима поджимает губы. — Как будет настроение и возможность, мы всегда ждём. — Ты даже не представляешь насколько я сейчас в ахуе... В приятном, конечно, но в ахуе. Спасибо вам большое, и простите за то, что... — Всё хо-ро-шо, — чеканит Позов, пока тот надевает перчатки. — Пойдём скорее, Серёжа заждался. Юноша кивает и идёт за другом. — Антох, ну розовое вино — это мощно! Ты где алкоголь достал вообще, у тебя ж маман в командировке? — В командировке, — кивает зеленоглазый. — Но у меня есть психолог, его зовут Арсений Сергеевич и ему больше восемнадцати, — смеётся. — Нормас ты устроился! — Рассказывай, как вообще дела у тебя, — улыбается Матвиенко, открывая бутылку. — Дима сейчас помоет тебе бокал повторно, если нужно. Или сам? — Сам, — кивает шатен, подходя к раковине. — Вообще, Арс мне помог очень сильно. Если бы не он, я бы, наверное, так и сидел дома всё время. Нужно выходить из зоны комфорта. И я рад, что хоть у него получилось это до меня донести. Мне по-прежнему не очень нравится там чего-то касаться и всё такое, но... Ох, сколько новостей, ребят. — Арс? Нихера себе у вас стадия отношений, — подмечает друг, разливая алкоголь по бокалам. — Да это я образно. Прикинь, сегодня случайно его так назвал спросонья. Это был кошмар. — Ты уже спал с ним, что ли? — Матвиенко, я тебя придушу сейчас! — Дима больно толкает его в бок. — Посмотрим как ты ночью разговаривать будешь. Воды храброй напился? Шастун искренне смеётся с того, как эти двое себя ведут. — Нет, пока не спал. — «Пока»?! — пискнул Матвиенко. — Пиздец, Тох. — Да шучу я, Господи! Совсем отвыкли от моего юмора за то время, пока мы не виделись? — Не припомню, чтоб ты шутил про то, что хочешь переспать с мужиком. — Дурные вы, до ужаса. Но я очень скучал! — Мы тоже, Тох, мы тоже! Ну, давай тогда за твоего этого волшебного и пиздатого Арсения Сергеевича, который купил нам это самое вино, — Сергей говорит импровизированный тост, все стукаются бокалами и пьют. Антон чувствует, как жидкость приятно жжёт горло, в этом вине были какие-то фруктовые нотки, и оно было не крепким, как говорил Арс. — У вас как дела? Что в школе интересного? — Шастун улыбается, абсолютно расслабляясь. У ребят на кухне потрясающая обстановка, очень уютно. А главное — любимые люди рядом. — Без тебя — ничего! — Ага, — кивает Позов. — Это придурок позавчера сломал нос Лобанову. Пришлось чуть не на коленях ползать, чтоб заяву не написал. — За дело получил. Он над Холодовой уже два месяца стебётся, а на прошлой неделе её до слез довёл тем, что её фотки слил. Уебище, девчонок обижать — последнее дело, — фыркает Матвиенко, пафосно делая глоток. — По факту, — у Антона брови удивлённо ползут вверх. — Как этот вопрос решили-то? — Отцу позвонил, тот денег дал. Ты бы за сто штук простил сломанный нос? — Да я бы позволил себе второй раз сломать... — Вот и он подумал точно также. Теперь он думает, что он мой кореш, а я думаю, что он уебище. — Он и есть! — кивает Позов. — Кошмар какой рассказываете. У меня таких страстей нет. — Расскажи про Арса своего, как у вас с ним встречи проходят? Он помогает тебе? — Да, он прекрасный психолог, человек и... — Антон задумался. Друг? Может ли он назвать его так? — Мы довольно быстро нашли общий язык. Точнее, это он нашёл ко мне подход. — О-о-о, это очень сложно. Без обид, Тох, но мы — люди, которые с тобой десять лет дружим, уже поняли, что характер у тебя не сахар вообще. Арсу респект, — Серёжа наливает ещё. — Он тебе нравится? — напрямую спрашивает Дима. — Дим, ебнулся? — Тут просто дело в том, что ты когда о нём что-то говоришь, то у тебя глаза горят, в улыбке расплываешься и таешь. Нам-то правду скажи. — Нет! Конечно нет! Точнее... — Шастун запинается. А может, он вообще самому себе врет? — Поз, я не знаю. — О-о-о, это уже интереснее... — Матвиенко усердно спаивает друзей, открывая вторую бутылку. — Мы за руки держались сегодня и типо... мне не было противно. Меня пугает то, что к нему такая стадия доверия. То есть... я не могу обнять свою мать, например, или вас, моих друзей, но могу с ним взаимодействовать. — Шаст замолкает. — Короче, хуйня это всё, как он может мне нравится? Он мой врач. — Ды да, я с Серёгой также, мол, «он же мой одноклассник, узнает о том, что я его люблю — морду мне набьет». А потом вылилось в то, что ты сейчас видишь. Подумай над этим очень хорошо. — Бред! — Антон качает головой, залпом выпивая бокал. — Серёж, плесни ещё. — Разберись в самом себе — нравится он тебе или это просто тяга к нему от того, что он тебе помогает и заботится. — Второе, опредёлено. — Как знаешь, — Дмитрий пожимает плечами. Шастуна знатно так торкнуло, хотя выпили они на троих всего две бутылки. М-да, не пил он очень давно. Да и вообще — не любитель такого. От чего-то стало очень жарко, хотя окошко открыто и свежий воздух в квартире есть. Ужасно полыхают щёки и начинает плыть перед глазами. Но нет, Антон ещё соображает и ведёт себя адекватно. Значит, такой эффект от того, что давно не пил. Значит — продолжаем. — Прикинь, короче. Ко мне недавно девочка катила из параллели! — воскликнул Серж, самодовольно ухмыляясь. — Я нарасхват! — А с какого такого хуя об этом не знаю я? — Позов смотрит на него таким взглядом, будто сейчас порвёт на куски. — Да не бесись. Знала б она, что ночью я тебя в кровать втрахиваю — ахуела бы, — брюнет смеётся, а Дима краснеет, ударив по плечу. Алкоголь явно Матвиенко развязал язык. Антон тоже смеётся, искренне радуется за друзей и улыбается, когда они тянутся друг к другу за поцелуем. Это не было противным. Это нежно, это прекрасно, люди любят друг друга и могут позволить себе такую близость. Он определённо рад за друзей и их отношения, но где-то глубоко внутри что-то щемит. Потому что он хочет также. Представить себе не может, как это будет? Либо он в кровь сотрёт себе рот зубной щёткой и наглотается мыла, либо... Может, это будет также нежно и приятно? И куда-то в подсознание долбится мысль о том, что да, было бы также нежно и приятно, если бы это было с Поповым. Зеленоглазый дёргается, будто его током ударило, машет головой, отгоняя от себя эти мысли. Это просто в нём говорит алкоголь и нехватка внимания, определённо. Шастун ещё пьёт, даже не пытаясь прочувствовать вкус, уже как-то похуй на эти фруктовые нотки, хочется расслабиться, хочется хотя бы на один вечер забыть обо всех проблемах, которые его тревожат. В коридоре звенит телефон, Антон встаёт, чувствует, как все плывёт перед глазами, как подкашиваются ноги, тянет недовольное «бля-я-ять» и плетется за ним, пытаясь не грохнуться. — Да-а-а, мам? — Антош, доброй ночи. Как твои дела? — Всё отлично, а ты как? Когда вернёшься? — Потому и звоню, собственно. Мне продлили командировку ещё на две недели. Ты сможешь без меня? Я могу всё бросить и вернуться, если тебе очень плохо! — обеспокоенно лепечет мама. — Не, всё хорошо. Занимайся делами, у меня всё получается. Я сейчас с Димой и Серёжей, кстати. Привет тебе от этих дураков, — парень улыбается, глядя, как Матвиенко, порядком подпитый, показывает язык. — Да ты что?! И им большой привет! — Антон уверен, что сейчас мама восторженно всплеснула руками. Жаль не видит её. Соскучился, конечно, чего уж там. — Да-а-а. Так что, у меня всё окей, не голодаю, не умираю, к Арсу... — шатен запинается, но сразу поправляет себя. — К Арсению Сергеевичу езжу! — Это хорошо, ты у меня умница. Я по тебе очень соскучилась, надеюсь, что скоро увидимся. Сейчас скину тебе денежку. — Ма, привези с Москвы те печеньки, пожалуйста! Помнишь же, у нас их нет нигде, мы заказывали тогда. Я хочу Арсению подарить, за то, что носится со мной. Я тебе по приезде всё расскажу, ты у меня в обморок упадёшь! Мама смеётся, говорит «обязательно», говорит, что любит-целует-обнимает-скучает и они, наконец, прощаются. Пьянка продолжается, на сей раз Серёжа наливает шампанское и Антон вспоминает про мармеладки, которые он купил. Точнее, которые ему купил Попов. Контраст потрясающий, как он и представлял: сладкий мармелад и кислое шампанское. Шикарно. Шастун, кажется, в глубине сознания понимает, что пора бы уже это всё дело заканчивать, потому что ещё пару бокалов и он уснёт прямо здесь, на кухне у ребят и себя за это никогда не простит. Но интерес сильнее, знаете ли, поэтому он продолжает пить, слушать истории друзей и умудряется ещё писать Арсению.

Вы

01:00

Арсениф Сергкечич, я очнь напился, эт треш

Арс 01:01 Слабо вы, я думал, что даже не возьмёт с пары бутылок. Как себя чувствуешь?

Вы

01:02

Хуево

Антон отвечает очень однозначно и понятно. Арс 01:05 Останешься у друзей, может? 01:07 Тебя забрать? 01:10 Попросишь их вызвать такси, может? 01:15 Шастун, я тебе откручу голову если мне сейчас не ответишь. Адрес помню и не поленюсь приехать и настучать тебе под зад. Я переживаю, зайди прочитай хоть. Антон уже не слышит и половины того, что ему рассказывают друзья, он будто витает в своем мирке, в своём пространстве. Плохо, ужасно плохо, сознание не работает абсолютно.

Вы

01:25

Вск нормалньо

Арс 01:25 Ага, я вижу. Забрать приехать, алкашня?

Вы

01:27

Не напрягайтесьюк, я того не стою.

Арс 01:30 Антош, ещё одна такая фраза, и я действительно буду ругаться, очень сильно. Держи меня в курсе событий, пожалуйста. Если нужна будет помощь — обязательно пиши. Юноша решает на это ничего не отвечать. Откладывает телефон куда-то на стол, погружаясь в свои мысли. Думает-думает-думает. О том, что себя ненавидит из-за гребаной болезни, о том, как скучает по маме и немного по Арсению, о том... О том вечере, о событии, которое перевернуло его жизнь с ног на голову. — Тох, всё нормально? Ты сам не свой сидишь, — взволнованно спрашивает Позов, смотря на Антона, который уставился в одну точку и ни на что не реагирует. — А? Да-да, все хорошо. Так о чем мы там? — Если тебя что-то тревожит, ты можешь нам сказать. — Нет, всё правда в порядке, просто задумался что-то. Тошнит ещё, физически состояние отврат. — Давай по последнему тогда? Ты, кстати, у нас останешься или домой? — Домой, — кивает Антон, прожёвывая мармелад. Этот последний бокал будет явно лишним, но это уже не важно.

Вы

02:00

Мнк очень плохр ьез вас

Антон отправляет сообщение и вновь откладывает телефон, вообще забыв про то, что написал. Ребята допивают шампанское, ещё немного обсуждают последние события, вновь радуются встрече, зеленоглазый обещает приезжать почаще и наконец берет телефон, планируя вызвать такси. Арс 02:01 Что случилось? 02:20 Антон? 02:25 Я уже звонил даже, в чём дело? 02:40 Завтра будет серьёзный разговор, Антош. 02:41 Отпиши, когда будешь дома. Пять сообщений, три пропущенных. Да... это, конечно, очень интересно и весело получается. Антону хочется несколько раз побиться головой об стену, потому что он опять заставил дорогого ему человека за себя переживать, да ещё и сделал это не намеренно. Просто, чёрт возьми, забыл о том, что вообще что-то написал.

Вы

03:01

Простиет

Арс 03:02 И когда у тебя появится привычка отвечать сразу, а не игнорить час?

Вы

03:03

Можктк заюрвтб меня подалйста?

Арс 03:04 Моя ты радость, ты вообще в гавно, я так погляжу. Тебя надо забрать, я понял. Через десять минут буду, жди. Сам недалеко живу. Не найди себе приключений на задницу за это время, прошу. Антону чертовски плохо, его определённо сейчас стошнит, голова идёт кругом, в ушах звенит и понять, что вообще происходит он никак не может. Вокруг чужая квартира, друзья убирают что-то со стола. Их явно вштырило не так, как его самого. У него что-то спрашивают, он отвечает, что всё хорошо, хотя ничего хорошего вообще нет. Хочется домой, в тёплую ванну и спать. Впервые за долгое время хочется спать. Однако, все эти желания перекрывают чёртовы мысли обо всех проблемах, которые у него накопились. Когда он столько пил в начале вечера, он и подумать не мог, что об этом не просто не удастся забыть, а это всё ещё и обострится в троекратном размере. В голове тот вечер, те омерзительные чувства. Он не знает что ему делать. А когда приходит стадия отчаяния — нужно, чтобы рядом был дорогой человек. Да вот, пожалуйста, Серёжа с Димой, перед носом сидят буквально. А это не то. Антон жмёт на контакт Арсения, слышит гудки и жалеет о том, что сделал. Он постоянно обо всем жалеет, разве так можно жить? Разве можно долгое время держать всё в себе, скрывать свои настоящие чувства и эмоции? Нет? Вот и до юноши дошло, что нет. Больше невозможно. Невозможно терпеть эту боль, а ему даже не с кем поделиться, потому что истинную историю его болезни знает только он сам. — Да, Антош, — отвечает наконец Арс. — Арсений Сергеевич, мне очень плохо, я хочу вам кое-что рассказать. Писать не могу уже, руки не попадают по клавишам. — Да, я понял. Я уже подъезжаю, к тебе подняться или сам выйдешь? Ты на каком этаже? — Чего? — На каком ты этаже, говорю? — На восьмом. Это вам для песни? — Шастун хихикает. Перепады настроения ужасно пугают, но сейчас так весело, так смешно от чего-то. Дима с Серёжей смешно вытирают пол в прихожей, потому что Антон разлил шампанское, Попов смешно на него психует, а ещё смешнее то, что парень смотрит на свои кроссовки, не понимает что с ними не так, но обуть их не может. Это тоже очень весело. — Какой песни? Я спрашиваю: за тобой подняться или сам спустишься? — Не знаю, у меня не получается обуться. А прикиньте на улицу выйти босым, прикольно? — Сиди жди меня. Какая квартира? — Сорок седьмая. — Пять минут и буду. Шатен для удобства усаживается на пол, усердно пытаясь развязать шнурки. — Шаст, те помочь? — спрашивает Серёжа. — Не, — отмахивается он. В квартиру звонят и эта приятная мелодия, которую Антон слышал в начале встречи, тоже очень веселит его. — Здравствуйте... — тянет Позов, не особо понимая: что на пороге их квартиры делает запыхавшийся мужчина? — Привет. Я Арсений Сергеевич, психолог Антона. Он написал, попросил забрать. Могу войти? — Господи, конечно. Тох, ты чего не предупредил то? Я Дима, это Серёжа, — кареглазый указал на своего молодого человека. — Рады знакомству. — Я тоже очень рад, — кивает Арсений, пожимая ребятам руки. — Арс, я не могу развязать ботинки, — Антон недовольно отбрасывает обувь от себя. — Это кроссовки, придурь, — смеётся Матвиенко. — Арсений Сергеевич, мы, если что, ему предлагали помочь, но он сказал, что сам. Вот, на полу выебывается сидит. — Тош, не буянь, — шикнул на парня Попов, опускаясь на колени. — Сиди спокойно, сейчас я тебя обую. — Мне что, пять лет? — Успокойся уже. Мужчина осторожно натягивает обувь, завязывает на «бантик» шнурки и помогает Антону встать. — Пока, пацаны, за мной батя пришёл, — смеётся Шастун, прощаясь с ребятами. — Соберёмся ещё и не один раз, удачи вам. Очень вас люблю, утром напишу! Спасибо! — Тебе спасибо, Тох. Пока-пока, — в один голос говорят ребята, махая рукой. — До свидания, ребят, хорошей... ночи... — Арсений сам особо не понимает, что он сказал, но тоже улыбается, и они под руку с Шастуном, наконец, выходят из квартиры. — Арс, меня щас стошнит, — констатирует факт юноша, едва не повиснув на нем. — Мне сейчас только этого не хватало. Давай в кустики на улице, хорошо? Сейчас на лифте поедем, чуть-чуть потерпеть, хорошо, солнышко? — Да, хорошо, — кивает Антон, по-детски улыбаясь. Ему нравится, когда к нему так обращаются. Это очень мило. Не очень только то, что он вообще не шутит и его действительно сейчас стошнит, дай бог не на рубашку Арсения. Это будет стыд. Во рту становится сухо, очень хочется пить. И лечь на кровать. Но сначала в ванну. — Вот та-а-ак, моя ты умница, пойдём-пойдём, — мужчина явно знает толк в том, как общаться с пьяными подростками и смысла сейчас ругаться нет. Да и за что вообще? Сам же проспонсировал. Ну, подумаешь, не учёл мальчишка пару факторов и перебрал, с кем не бывает? Он улыбается, прижимая Шастуна к себе сильнее. Не из-за каких-то корыстных целей, он все ещё помнит о том, что Антону может быть это неприятно, но выхода другого нет: либо пусть терпит то, что ему пару минуточек придётся поприжиматься с Поповым (хотя сам Антон, кажется, совсем не против), либо он попробует на вкус порожки подъезда, потому что на ходу засыпает и ничего не соображает. Антон не помнит, как он оказывается в машине, паникует, не понимает что вообще происходит, но слышит приятный, знакомый голос и чувствует аромат ягод. Он с Арсением, всё хорошо. Юноша отключается и в себя приходит только когда у него роются по карманам. — Уберите руки! — Шастун, угомони свои таланты! Мы около твоей квартиры, дай мне ключи, — нервно отвечает Попов, и Антону это интонация очень не нравится. Куда лучше было, когда его называли «Антоша» и «солнышко». Попов, наконец, нащупал ключи в кармане и открыл дверь, с облегчением выдыхая. Если бы он только знал, что это только начало: охуел бы. — Всё, я сейчас умру, — драматично произносит Антон. — Да кто ж тебе позволит? Скажи мне, тебя тошнит всё ещё? Шаст кивает, после чего они идут в ванную. Очертания своей квартиры он уже видит и немного соображает. Видимо те полчаса, которые он поспал в машине, пошли на пользу. — Блюй. — Фу, чего за слова это у вас? — возмущается Антон. — Вы же врач. — Да хуёвый врач, раз позволил тебе так нажраться, еще и купил все это дело, — Арсений на себя ужасно злится. — Блюй, говорю. — Как? — Тебе засунуть два пальца в рот, или что? Не знаешь, как рвоту вызывать? — Засуньте себе два пальца в ж... — Блять, — мужчина перебивает его, хлопнув себя по лбу. — Не хочешь блевать — значит руки мой, умывайся и идём спать. Антон смеётся с того, как мужчина матерится, потому что ни одного такого выражения он с его уст не слышал. А может, уже не помнит. Но не может он как-то принять то, что человек, с которым они мороженое ели и картины в коридоре обсуждали, который поддерживает его во всём и подбирает очень правильные слова, способен материться. В тихом омуте, как говорится? — Вообще-то я хочу полностью помыться. — Ну, мойся, кто тебе мешает? — Выйдите. — Шторкой прикрой, я посижу послушаю, чтоб ты не захлебнулся. — За дверью послушай! — А ты с каких пор ко мне на «ты»? — смеётся Арс. — Извините. Уйдите, пожалуйста. — Антон, я тебе даю пятнадцать минут. Не выйдешь в течение этого времени — я к тебе зайду, проверять, не помер ли ты. Понял? — Понял, — кивает зеленоглазый. Всё проходит в целом нормально: Антон матерится, потому что чуть не падает, пока пытается залезть в ванную, потому что не может настроить температуру воды и потому что времени у него очень мало. Но принял душ он быстро, натянул домашнюю рубашку и шорты, которые лежали в тазу с чистым бельём, намазал гелем руки, надел перчатки, почистил зубы и ровно через пятнадцать минут вышел, чему Арсений очень удивился. — У вас есть полисорб? — спрашивает мужчина, что-то разглядывая в телефоне. — Какой? — Шастун отвечает вообще невпопад, и Арсений впервые за вечер смеётся. — Понятно. Давай, идём спать. Где твоя комната? У Антона, кажется, по пьяне начинается дикая стадия любви, и он вешается на шею к Попову, утыкаясь куда-то в плечо. Арсению буквально сносит крышу. От мальчишки пахнет вишнёвым гелем для душа, мятной зубной пастой и каким-то шампунем. Тоже что-то ягодное, по всей видимости. Такой тёплый, такой ласковый, как котенок, такой нежный и очаровательный. А мужчина стоит и не знает что ему и делать. Даже слова сказать не может. Вот так, Антон умеет выбить из колеи. — Ложись, тебе нужно выспаться. — Вы меня не бросите? — Что? — удивлённо спрашивает мужчина, усаживаясь на край кровати. — Вы не уедете? Останьтесь со мной, пожалуйста, мне очень грустно. Вы можете лечь в маминой комнате, она справа от кухни, найдёте. Побудете со мной? — Шастун умоляюще смотрит на психолога, и тот медленно кивает. — Спасибо. — Ты говорил, что хочешь чем-то важным поделиться со мной. Антон возвращается к воспоминаниям и морщится, падая на белые простыни. — Это тяжёлая история. А ещё она мерзкая и отвратительная. И я пойму, если вы после этого от меня отвернетесь, — хмыкает Шастун. — Никогда не отвернусь, слышишь? Посмотри на меня, — брюнет внимательно заглядывает ему в глаза. — Никогда. — Я верю. Именно вам верю. Как никому другому. Да я себе так не доверяю, как вам, на самом деле. — Я тебя слушаю, Тош. — В общем, та самая история. Короче... — Шастун набирает в лёгкие побольше воздуха, потому что хочет сказать это всё вообще не обдумывая, лишний раз не вспоминая, не вкладывать в свои слова драму и все такое, а просто рассказать. — Меня изнасиловали. Попов меняется в лице, внутри него всё рушится. Он вспоминает все свои шутки, все пошлости, какие-то намёки, которые ему тогда казались очень забавными и хочет въебать самому себе, так сильно он сейчас себя ненавидит. — Это было максимально ужасно, мои руки касались там, куда вообще не должны были, и руки этого человека тоже. Это было мерзко, отвратительно, просто блять... — В этом нет твоей вины, — всё, что может выдать Попов. — Я знаю, но я всё это время, с того чёртого дня чувствую себя пиздец грязным. Знаете, я приехал домой, зашел в ванную, снял одежду, а мне хотелось её на куски разорвать и выбросить. Я потом так и сделал, не мог даже смотреть. Сел в ванную, которая была чуть ли не с кипятком и начал мыться. Я брал мочалку, наливал кучу геля и проходился по местам, где были руки этого человека, а они были, блять, повсюду. Я пришёл в себя только тогда, когда понял, что стираю с бедер кожу. Не знаю как я во время остановился. Мне просто хотелось вскрыться. Мама остановила. Я не чувствую вес своей жизни, я бесполезен. Я никому кроме неё не нужен, и да, у меня есть друзья и всё такое, я сегодня в этом убедился, но тогда всё было иначе. Я представил её на своих похоронах, понял, что она любит меня больше жизни и только тогда у меня что-то щёлкнуло в сознании. Я не чувствую себя чистым с того дня. Абсолютно. Знаете, Арсений Сергеевич... У меня денег на гели, мыло и шампуни уходило больше, чем... я даже не знаю с чем сравнить. А потом они начали уходить на лекарства, перчатки и антисептики. Антон выпаливает это на одном дыхании. Путает слова, но говорит всё что его тревожит, говорит всё как есть. — Мама не знает? — Арс смотрит на него стеклянными глазами, потому что страшно слышать, сколько этот парень всего вытерпел. — Никто не знает, она тем более. И не узнает. Никогда. — Ты не виноват в том, что случилось, — вторит Арсений. — Ты прекрасный человек, ты не заслуживаешь всего того, что с тобой происходит. Ты очень сильный, если справляешься со всем этим. — Это унизительно, — всё-таки всхлипывает Антон, рукавами рубашки вытирая слезы. — Я не понимаю, почему я вам это всё рассказываю. Наверное, мне слишком сложно держать в себе. Я никому не доверяю на сто процентов, Арс, чтоб ты знал. Я не знаю, что с тобой не так и как ты это делаешь, но ты обо мне сейчас знаешь больше, чем я сам, — у юноши голова идёт кругом, льются слезы, бросает в жар, и он путает абсолютно все слова: он то обращается к Арсению на «ты», то на «вы», очень много раз повторяется, но Попову это не важно. Ему важно было услышать это. Причину заболевания выяснили. — Солнце, мы обязательно выберемся из этого всего. Стало ведь легче? — Стало, — кивает он. — Но это не отменяет того факта, что мне мерзко, противно и не хочется это вспоминать. — Я понимаю все твои чувства и эмоции. Я впредь не трону этот разговор, но ты же понимаешь, что это всё нужно проработать? — Я вас люблю, Арсений Сергеевич, — шепчет Шастун, облизывая губы, уже почти засыпая. — Как человека люблю, — зачем-то добавляет юноша. Наверное, чтоб тот не подумал себе ничего такого и не ушатал его с утра несколько раз. А Попов наоборот тает от этих слов, сердце задает бешеный ритм и улыбка с лица не сползает. — Спасибо, что вы рядом. Арсений вздыхает, проверяет действительно ли он уснул, накрывает младшего одеялом и выходит из комнаты. Нужно доехать до круглосуточной аптеки и купить минералки с таблетками, очень срочно. Кто же утром будет спасать это чудо от похмелья, если не Арсений?