can I hug you?

Антон просыпается из-за дурацкой мелодии на всю квартиру. Телефон разрывается от звонков. Голова абсолютно не работает, во рту сухо и глаза болят. Прекрасный набор, ничего не скажешь. — Алло? — на автомате отвечает Шастун, даже не взглянув, кто ему звонит. — Антош, чего трубки не берёшь? — взволнованно отзывается голос из трубки и юноша понимает, кто же ему звонит. Сердце в очередной раз очень больно сжимается. — Арсений Сергеевич... Доброе утро, да. — У тебя всё хорошо? — Да. — Почему не отвечал тогда? — Я только проснулся. — Помнишь о нашей встрече? Когда за тобой заехать? Антон смотрит на экран. Время десять утра. Учитывая то, что ему нужно хорошенько помыться... — Давайте в двенадцать, получится у вас? — Конечно. До встречи, Антош. — До встречи, — почему-то шепотом отвечает Шаст, сбрасывая звонок. На телефоне помимо кучи пропущенных от Арсения, такая же куча сообщений от друзей. Ещё бы, он вчера очень внезапно пропал. И попробуй им теперь объясни, что он как дебил обнял куртку, нюхал духи, плакал и случайно уснул. Очень глупо оправдываться и ходить вокруг, да около.

Вы

10.03

Доброе утро. Извините, что пропал вчера

Дима 10.05 Доброе утро! Ты как? Как себя чувствуешь? Серж 10.05 У тебя всё в порядке? Антон нервно улыбается. Приятно, что друзья заботятся, но стыдно, что заставил переживать.

Вы

10.06

Да, всё ок. Уснул вчера рано очень, извините, что не отписал. Сами как? Какие дела?

Серж 10.06 Да всё круто, сидим на биологии. Она, кстати, тебе обещала пять выставить.

Вы

10.07

Круто. Ладно, ребят, я пойду себя в порядок приводить, спишемся позже.

Изнутри всё рвётся, не хочется ни с кем разговаривать и ни на что не хватает сил. Шастун плетется в ванную, смотрит в зеркало и становится противно от самого себя. Что в нём красивого-то? Лицо опухшее от слез, огромные синяки под глазами, пересохшие губы. А если опустить взгляд на руки, то вообще тошно становится. Да априори от всего своего тела тошно. Синяки какие-то, которые вообще не понятно откуда взялись, плечи какие-то не такие, ноги уродские, ладони все растертые. Руки и правда выглядят намного хуже, чем обычно; теперь появились раны, едва коснувшись которых они начнут кровить, кожа очень сухая из-за того, что постоянно используется большое количество мыла, костяшки вообще в ужасном состоянии. — Какой я ущербный, — вздыхает парень, отворачиваясь от зеркала, набирает горячую ванну и наливает пены, готовит мочалку, гель, шампунь и всё прочее. Чувствует Антон себя отвратительно не только физически, но и морально. Очень жалеет, что вчера даже не нашёл сил пойти помыться, хотя бы банально принять душ или руки вымыть. Представляет, сколько сейчас на нём грязи и тело болезненно потряхивает от страшного осознания. Мерзко, грязно, просто отвратительно. Шастун сбрасывает уличную одежду, сразу бросает в стирку, залезает в горячую ванную, стиснув зубы опускает руки. Кожу обжигает, будто она сейчас сварится, раны горят, но Антон и не думает остановиться, наливает кучу мыла на руки и остервенело трёт, больно закусывая губы. — Так тебе и надо, — приговаривает парень, тщательнее намыливая руки. Это, наверное, ненормально, неадекватно и он действительно какой-то псих. Но поделать ничего с собой нельзя. Слёзы предательски брызгают из глаз, за что Антон презирает себя ещё сильнее. Включает кран с холодной водой, умывается, стараясь успокоиться, вот только не выходит. Антон снова плачет, утыкаясь лицом куда-то в колени, пока ванна заполняется едва не до краёв. Ему всё равно. Вот только на что или на кого, понять он не может. Если скажет, что ему все равно на Арса, то соврёт, как последняя сука. На друзей тоже далеко не наплевать, на маму уж тем более. На события, которые происходят? Да нет же, всё хорошо, вроде как, много интересного происходит. На себя? Пожалуй, да. Это самый верный вариант. Ему давным-давно плевать на то, что с ним будет дальше. В жизнь его возвращают люди, которые окружают. Наверное, если бы не Арсений, то он бы так и сидел дома, выползая из своей комнаты только в ванну и на кухню. Да чёртов Попов, почему только о нём все мысли? Почему никуда из головы не выходит, уже сколько времени прошло? Начинает надоедать. Последний раз Шаст обдает лицо ледяной водой и это, кажется, помогает вернуться в строй. Вылезает, вытаскивая пробку, чтоб уходила вода и приступает к обыденным процедурам: антисептик, гель, перчатки. Обещал Арсу, что раны будут заживать, обещал не врать, обещал-обещал-обещал. Столько всего обещал и ничего не выполнил. Плюс причина себя ненавидеть, отлично. Он полтора часа провалялся в горячей ванной в своих раздумьях, и теперь на сборы у него оставались никчёмные полчаса. Шастун перерывает весь шкаф, вещи летят в разные стороны, он злится, что у него никак не может войти в привычку готовить одежду заранее. На улице жарко, погода переменчива, словно настроение Антона. Ладно, нашёл какие-то светло-белые шорты, что были немного выше колена и растянутую зелёную футболку. «Вкус у меня явно так себе» — думает мальчишка, быстро натягивая всё это на себя. В зеркале смотрится лук довольно-таки неплохо, но Шаст везде найдёт минус, поэтому материт свои тощие, некрасивые ноги, плюётся и натягивает кроссовки. Если он наденет джинсы — точно умрёт, так что бог с ним, пусть будут шорты, которые он презирал. Выбора у него всё равно особо нет, вещей много, однако он носил из всего гардероба пару футболок, худи, брюки и какие-то джинсы. Короче, не модник он. Вообще. Юноша чувствует себя действительно девчонкой, которая собирается на свидание, потому что сложив всё необходимое в рюкзак, он пару раз напоследок пшикается одними единственными духами, что стоят у него на полке очень давно. Они совсем неизрасходованы, помнится, их подарила мама, он ради приличия открыл, понюхал, немного пшикнул на запястье и на этом все. Запах, как ему казалось, вовсе не его — мальчишеский совсем, цветочный какой-то, хотя хотелось запах строже и казаться взрослее. Арс 11.56 Я приехал. Жду тебя в машине. Надеюсь, ты наконец её запомнил. Или выйти к подъезду встретить?

Вы

11.59

Не, всё ок. Лечу

Настроение у Антона никудышное, из дома выходить не хочется. Совсем. Он в спешке хватает с дивана чужую куртку, не сразу попадает ключом в замочную скважину, тревожно несколько раз проверяет, точно ли он закрыл дверь и пулей летит вниз. Руки болят, как же ужасно болят. И ощущения передать невозможно — то ли щипет, то ли прямо жжёт, то ли просто болит, как будто поцарапался, играя с котом. С трудом разглядывает среди кучи машин нужную и уверенно к ней направляется. Арсений выходит, встречает мягкой, тёплой улыбкой. Только Антон от неё больше не цветёт, внутри него ничего не загорается и эмоций никаких. Может, дальше будет всё немного иначе? Хочется надеяться, по крайней мере. Он запутался в себе. Ужасно запутался. — Доброе утро, Антош. Шастун подмечает, что мужчина сегодня выглядит как никогда свежо, очень опрятно и красиво. Конкретно парень обалдел с того, что мужчина в каких-то светло-бежевых брюках, а в такую жару это — самоубийство. — Здравствуйте, Арсений Сергеевич. Я забыл вчера вам отдать, вот, — Антон, нехотя, протягивает кожанку. От неё все ещё пахнет ягодами. От этого все ещё больно. — Точно, спасибо, — Арс забирает куртку, открывает переднюю дверь, позволяя Антону сесть и как-то небрежно бросает вещь на заднее сидение. Юноше это очень не понравилось, он так над ней трясся всю ночь, а её вот так швыряют. — Как ваши дела? — вздыхает зеленоглазый, даже не смотря на мужчину. — Всё отлично, спасибо. А твои? Как ты себя чувствуешь? — психолог усаживается за руль, пристегивает ремень и кидает на Антона обеспокоенные взгляды. С ним явно что-то не то. — Да, у меня всё тоже хорошо. — Чем занимался? — С друзьями переписывался. — Завтракал? — Не успел, — врёт шатен. И если про то, что он мылся, можно было умолчать и не портить обстановку, то есть он и не собирался. Конечно, потому что полтора часа в ванной просидел. Прелесть какая. — Ладно, успеется. Как думаешь, куда мы едем? Парень пожимает плечами, его безразличный взгляд очень пугает. — А куда хотел бы? — Домой. — У тебя совсем нет настроения сегодня? — Антон в ответ лишь кивает, удобно устраивая голову. — Почему? — Не знаю. Шастун, кажется, и правда не знает. На душе кошки скребут, не иначе. Ничего не хочется. Даже с Арсением разговаривать, вот это вообще страшно. Не было такого никогда. — Ты умеешь кататься на роликах? — Нет. Но хотел всегда, — уже более воодушевленно отвечает он, хотя ничего не меняется, лишь интонация. Улыбка даже не касается его губ. — Отлично. — Вы чего задумали? — Уверен, тебе это понравится. — Ещё один фокус, как вчера и моё сердце не выдержит. — Точно не выдержит? И я-я-я живу-у-у, — тянет Арсений, погромче включая радио, по которому крутили земфиру. — Дурной вы такой иногда, — хмыкает Антон, совсем отворачиваясь. Делает вид, что ему очень интересен вид за окном. — У тебя учусь, стоит признать, — весело отвечает мужчина, но понимает, что мальчишке вообще не смешно. Не такой он сегодня. Не улыбается, в глаза не смотрит, не залазит в бардачок, в поисках леденцов (а они там, к слову, есть), не подпевает песням из радио, не задаёт такие привычные Попову тысячу вопросов, да даже не просит в машине покурить. Странно это всё. И очень нехорошо. — Арсений Сергеевич... — Ау? — отзывается мужчина, внимательно следя за дорогой. — Как вы ко мне относитесь? — с потолка вдруг спрашивает Антон, вылезая из своих раздумий, но наконец поднимает глаза на психолога. — Странный вопрос, не находишь? Двусмысленный очень. — Наверное, да. Извините, забудьте, — жмёт плечами парнишка, хлюпая носом. — Ты за это время стал мне очень дорог, Антош. Мне хочется проводить с тобой больше времени, потому что очень хочется тебе помочь. Хочется быть рядом, чтобы ты мог делиться своими переживаниями в любой момент. Ты раскрываешься, и я безусловно этому рад, но я же вижу, что с тобой что-то не то, а ты недоговариваешь, — на одном дыхании выдаёт брюнет. — А ты ко мне как? И наверное со стороны психолога такой вопрос задавать очень глупо, но со стороны простого человека очень интересно. Арсений неоднократно замечал за Антоном багряные от смущения щёки, шутки с контекстом и тому подобное. Но если не брать это всё во внимание, потому что влюблённым мозгом Арсения можно было исказить абсолютно всё, то даже просто поведение с самой первой встречи очень изменилось. Он сам хочет прикасаться, причём только к Арсу. Не побрезговал тогда съесть завтрак, что приготовил мужчина, крепко держал руку, пока они ходили по магазину и так мило повис на нем, когда пьяный вышел из душа. Попов никогда не забудет этот запах. — Честно? Я не знаю. Я очень запутался в себе, — Шастун действительно в себе не может разобраться и даже сейчас понять не может: он врёт или нет? Кажется, он пиздецки заигрался. Арс желает только лучшего и хочет помочь, врать и скрывать что-то ему вовсе не стоит. — В чём конкретно, какой вопрос тебя беспокоит? Хочешь ли ты это обсудить? — налегке спрашивает гооубоглазый, поглядывая на мальчишку. Тот весь от страха съёжился, сидит тихо, будто не дышит даже, и коленки у него потряхивает. — Да я даже не знаю, как это всё в суразный текст объединить, а вы предлагаете... Нет, не хочу. — Хорошо. Надеюсь, что я смогу тебе сегодня поднять настроение и мы разболтаемся. Выходи, приехали. Шастун внимательно рассматривает вид из окошка, отстёгивая ремень. Это парк. В таком, кстати, Антон за семнадцать лет своей жизни ни разу не был. Забавно получается. Но ассоциации сразу приятные — лимонад, сахарная вата, свежий воздух и попкорн. И шарики в парках ещё всегда продаются, точно-точно, он помнит. Арс видит, как у младшего загораются глазки, как он спешно открывает дверь и выскакивает из машины. На душе всё цветёт. Становится так до одури хорошо, что Попов готов об этом закричать на весь мир. Что же, Шаст не забился в угол машины из-за многолюдного места, что уже очень хорошо. А возможно это пока его преодолевает интерес, потому так и ведёт он себя. Но мужчина об этом старается не думать и надеется, что дальше всё пройдёт также гладко. Он захватывает из машины бумажник, кладёт мобильный в задний карман жарких брюк и ведёт Антона за собой. — Помнишь, я говорил о... — Да. Мы будем кататься? — перебивает юноша и удивлённо приподнимает брови. — Я очень люблю ролики, если ты, конечно, помнишь. — Помню! Так мы будем кататься на роликах?! Здесь есть прокат? — Я бы был очень рад, если бы ты со мной прокатился. Ты не переживай, я постараюсь как меньше касаться, но быть при этом рядом, чтоб ты не так часто падал, и... — Пойдёмте-пойдёмте-пойдёмте! — восхищённо отзывается Шастун и под руку тянет Арса в какую-то сторону. Настроение поднялось. Антон половину своей жизни мечтал научиться кататься на роликах. Наконец-то этот шанс ему выпал. — Ты так уверенно меня куда-то тащишь, ты знаешь этот парк? — спрашивает мужчина, едва успевая перебирать ногами. — Нет, но я вижу вывеску. Вы очки в кабинете клиники забыли, что ли? — хохочет Шастун. Арсений с недавнего времени носит линзы, как и Антон, но старший действительно не заметил крупную из разноцветных букв надпись «ПРОКАТ» Это всё от того, что слишком он на Шастуна отвлечён. — Какой у тебя размер? — по дороге спрашивает Арс, и наверное, очень логично, что речь идёт о размере обуви, но парня этот вопрос почему-то заставляет в очередной раз впасть в ступор и покраснеть. — Сорок пятый, — буквально выплёвывает из себя Шастун, стараясь спрятать багряные щеки. — Если вы о размере ноги, конечно, — добавляет зачем-то. Если не знать контекст, звучит очень даже интересно. — Извращенец мелкий, — шепчет ему Попов совсем в ушко, и Антон не понимает — ему горячо из-за солнца, что палит с неба, из-за дыхания мужчины или в принципе от того, что он говорит и делает? От того, что он настолько близко? — Не правда! — Помолчи! Здравствуйте, можно, пожалуйста нам сорок третий и сорок пятый. На пару часиков, если что, то мы подъедем продлим. Девушка за стойкой вежливо угукает, протягивает ролики и пока Попов пытается разобраться где что регулируется, не маломерят ли они и тому подобное, Шастун, втихую, просит оплату по карте и тихонько её прикладывает. И Арсения этот писк терминала буквально возвращает в жизнь. — Ах ты засранец мелкий, — без цели задеть улыбается Арс, а младший пожимает плечами. — Ну не только же вам раскошеливаться на наши свидания встречи. — Прекращай. Если я тебя зову в такие места, значит я могу себе позволить за тебя заплатить, хорошо? Если бы не было у меня возможности такой, то сидели бы в душном кабинете и разбирали сто тем, а не действовали. Всё в порядке. Усаживайся на лавку, — мужчина протягивает ролики. — Обуться сам сможешь? Помочь, может? — Не-не, я сам, — неловко улыбается тот, хотя дел с катанием вообще никогда не имел. Попов присаживается на соседнюю лавку и так быстро и ловко застёгивает ролики, что хочется убиться головой об асфальт, потому что сам Антон со своих ног только кроссовки стащил. Чего дальше-то? Так, ну здесь есть шнурки, на том спасибо... — Тош, давай помогу всё-таки, — мужчина аккуратно подъезжает, опускается на колени и Шастун ловит себя на таких мыслях, что хочется свернуть себе шею. Арс делает пару движений, туго завязывает шнурки, произносит кучу непонятных для Антона слова, вроде «верхняя бакля, манжета, ремень», рассматривает, чтобы не было повреждений и что-то говорит про тормоза. — Чувствую себя дебилом, — честно признается Антон, хлопая ресницами. — Вставай, сейчас научишься в процессе. Я могу держать тебя за руку, чтобы ты не падал, хорошо? Но если тебе это вдруг не нравится... Арсения вновь прерывают, потому что зеленоглазый буквально вцепляется ему в руку, осторожно поднимая тощую задницу с лавки. — Мы сейчас и шага с вами не сделаем, я навернусь... — предупреждает Шаст. — Сделаем! Главное — не бойся. Смотри, тебе нужно немного согнуть колени, наклонить корпус вперёд и потихоньку продвигаться, плавненько и никуда не торопясь. — Это звучит всегда легко, Арсений Сергеевич. А на самом деле я сейчас упаду, точно. — Ну упадёшь — подниму и будем пытаться дальше. Тоже мне, нашёл проблему. — А вы меня не бросите и не уедете? — Антош, ты с ума сошёл? — Но вы же хотели покататься и отдохнуть, наверное, а я не умею ничего. — Глупости. Давай мне ручку, поехали. Сначала просто старайся на ногах устоять, держи крепко мою руку и катись за мной, хорошо? — Я постараюсь. Антон себя рядом с Арсением чувствует ужасно неловко. И тут есть, как говорят, два стула. Либо это из-за того, что он как обуза, потому что с ним возятся, либо из-за того, что это, чёрт возьми, Арсений Сергеевич. Один его взгляд, одно слово, одно малейшее движение и мальчишка готов расплавиться, растаять, как пломбир под майским солнцем. Попов тащит его за собой, крепко держит за руку, но сильно старается не сжимать. Он делает вид, что не видит, как Антон болезненно поджимает губы, когда его рук касаются, но знает, что под перчатками все очень и очень плохо. Точнее, догадывается. Может, всё-таки рано он решил юношу пытаться обратно приобщать к общественным местам? Может, не нужно было выходить дальше душного кабинета? Тяжело, очень тяжело. Но тот не сопротивляется совсем, кажется. Ведь его никто не заставляет, если бы он не захотел — то не ездил бы с ним ни кофе пить, ни на роликах кататься. — Получается! — радостно кричит Антон, стараясь ехать самому. — Только не отпускайте меня! — добавляет испуганно. Мужчина хрипло смеётся, поглаживая чужую руку большим пальцем. Антона буквально «выносит» с этого милейшего действия. А юноша осмелел, кажется, и теперь они едут не просто за руку, но ещё и близко чертовски, плечо к плечу, так скажем. — Ты умница, Антош! У тебя отлично получается. Похвала очень радует. А ещё очень радует атмосфера — пока они едут, им в лицо дует лёгкий, даже тёплый ветерок, на свежем воздухе будто дышать легче, вокруг куча ярко-зелёных деревьев и Арсений смеётся, когда Антон говорит, что они вырвиглазные; на площадке бегают дети, их родители на лавках пьют сладкий холодный чай из ларька и радуются тому, что совсем скоро будет лето. А ещё очень радует Арс, который рядом. Попов старается не перегибать палку, внимательно следит за состоянием и эмоциями Антона после каждого касания, чтобы не нанести вреда, но так получается, что он непроизвольно старается прижать его к себе, поближе. Не зажимает насильно, ни в коем случае, боже упаси, просто то приобнимет, то пальцы рук переплётет, то что-то ещё. Зеленоглазый в какой-то момент не выдерживает эту пытку и просто кладёт чужую руку на свою талию, накрывая сверху. Это явно перебор, они явно оба заигрались, так явно нельзя и не должно быть. Но им явно плевать, потому что сейчас так хорошо и спокойно рядом друг с другом, что ни о чем думать не хочется. У Арсения от запаха, исходящего от Антона просто кружится голова — помимо того, что по-прежнему пахнет гелями для душа и зубной пастой, добавился какой-то сладкий цветочный и возможно есть яблочный оттенок. Потрясающий мальчик. Шаст, кажется, ни разу не обув ролики за семнадцать лет жизни, за эти полчаса понял, что нужно делать, как ставить ноги, куда, зачем и почему. Пару раз он смачно так пизданулся, сначала задницей смерил асфальт, а потом коленями, да так сильно, что остались приличные ссадины. После этого парень поник, начав переживать о том, что лишняя грязь ему вообще ни к чему, и Попов, стараясь его отвлечь увёл к ларьку, где продавалось многообразие напитков. — Давай посидим отдохнём с тобой немного, попьём что-нибудь? Что бы ты хотел? Жарко, я бы предложил что-то со льдом. Лимонад вот есть, вишнёвый, ты же любишь ягодное всё, — с отдышкой говорит мужчина, на что Антон смеётся. — Всё, дыхалочка-то сбилась? Стареете? Он острит, он хочет, чтобы тот позлился, хочет развести на эмоции, хочет привлечь внимание. И это отлично получается. — Курильщик, ты на первом кругу уже умирал! А я свеж, молод и полон сил. — Да-да. Ладно, я понимаю, тяжело кататься в... сколько вам там? Сорок пять? — Да, как твой размер ноги. Всё, Шастун, отлепись! Пить что будешь? — Давайте мохито, вишнёвый, — просит Антон, крепко держится за мужчину и укладывает свою голову куда-то ему на плечо, тоже стараясь привести дыхание в порядок. Мужчина делает заказ, купив ещё какой-то то ли хот-дог, то ли просто бутерброд. Не шибко он в этом разбирается, потому что ест либо дома, либо в хороших ресторанах. Но не зазнается. — Будем завтракать хот-догами? — улыбается Антон. Да, кажется, Арс все-таки угадал. — А тебе не нравится? — Не-не, все супер! Антон дурачится и обнимает мужчину со спины, пока тот старается осторожно довезти их импровизированный завтрак до лавки. — Антон, если я что-то уроню, то ты у меня реально по жопе получишь! — Тогда мне очень выгодно, чтоб вы что-то уронили, — смеётся шатен, но всё же ослабляет хватку, просто катится за психологом. Парень усаживается, размахивает ногами, словно ребёнок и достаёт из рюкзака антисептик с перчатками. — Могу я взглянуть? — Арсений поглаживает чужие руки и хочет снять перчатки, если ему доверятся, конечно. — Это мерзко, — расстроенно качает головой младший, кривя улыбку. — Кто тебе это внушил? — Я сам знаю. — Помнишь, на самой первой встрече я просил тебя не врать? — спрашивает мужчина и Антон едва не задыхается, потому что кажется понимает, о чём сейчас речь пойдёт. Только бы Арс в нём не разочаровался, пожалуйста... — Помню. — Так вот, ко мне это тоже относится. Я не вру тебе, никогда. Мне это ни к чему. — Да хватит вам, не скажите же вы своему пациенту, мол, «да, у вас руки уродские». Бред ведь. — Во-первых — они у тебя не уродские. А во-вторых — да, другим может и не скажу, но я изначально с тобой хотел строить всё на дружбе, доверии и на правде, какой бы неприятной она не была. Последний раз, когда я видел твои ладони, с ними всё было относительно в порядке, ты пообещал мне поменьше мыть руки и мазать лечебными кремами, и я надеюсь, что всё потихоньку проходит, — Антону рыдать хочется, если честно, потому что всё совсем не так, как Арсений представляет. — И если бы руки были действительно в каком-то ужасно-отвратительном состоянии, то я бы сказал об этом. Не с целью обидеть и задеть, а с целью пробудить осознание, что скоро кожа в мясо превратится и всё. Другие не скажут. А если у человека уже стадия принятия своей болезни, то он должен быть настроен на лечение, ведь произошло то самое принятие того, что ненормально себе раздирать руки. — Не думаете, что обидите своими словами ещё сильнее и человек в себе закроется? — Возможно, но правду в любом случае нужно сказать. Родственники с друзьями правду не скажут из-за того, что боятся больно сделать. — А вы не боитесь мне сделать больно? — Этот вопрос ведь здесь ни к чему. Я говорю о том, что... — Ладно, Арсений Сергеевич, не нужно. Я понимаю вас. Правда есть правда, пусть и суровая, — с этими словами Антон стягивает с себя перчатки. У Попова глаза на лоб лезут, когда он видит растёртые в кровь руки с кучей ран, несколько из них кое-как затянулись, а некоторые ещё кровят. Мужчине хочется заплакать, честно говоря. От того, что это юное создание так портит себе жизнь, от того, что руки у него дрожат от боли, от того, что ожидания не оправдались. Он искренне верил, что с Антоном всё хорошо, он часто улыбается, смеётся, чем-то делится, активничает, первый пишет иногда, с друзьями встретиться решил. Арс так наивно думал, что юноша идёт на поправку. — Извините меня, пожалуйста. — Как так вышло? — Не знаю. — Ну как это «не знаю»? С какой частотой ты моешь руки? — Говорил же, не считаю. — А я говорил, что стоить начать. — Я знаю, что со мной очень тяжело, — вздыхает Антон и голос его дрожит. Это полный ужас, потому что глаза от обиды начинает щипать, нос чешется и губы ещё дрожат. Он сейчас заплачет, серьёзно? — Извините, что не оправдываю ваших ожиданий и... — Анто-о-ш, всё хорошо. Мы с этим справимся, слышишь? Ничего не даётся просто так. Нам сейчас главное залечить всё это дело, а уже потом нацелимся на то, чтобы не заработать новых ран. Давай поменяем перчатки, покушаем и дальше кататься будем, хорошо? Не порть себе настроение, всё отлично. Договорились? Антон согласно кивает, шмыгая носом, руки все потные из-за жары, местами в крови, косточки вообще растерты так, словно он в «монетку» во дворе с пацанами поиграл. — Есть мазь какая-то с собой? — На дне была где-то. Можете посмотреть, пожалуйста, я перчатки снял уже. — Конечно, — голубоглазый кивает и тянется к рюкзаку. — Отлично, заживающая как раз. Давай с тобой намажем мазью, руки немного впитают крем и потом наденешь перчатки? — Нужно антисептик. — Не нужно антисептик, Антон. У тебя уже слой кожи ст      ерся, это ненормально, говорю как есть. Я же не прошу ничего специфичного, например, без перчаток там начать есть, — Шастун морщится даже от одного упоминания. — Я просто прошу не травмировать лишний раз руки едкими веществами. Там в этом антисептике химия сплошная, хоть и пишут везде, что едва не чистый спирт и всё натурально. Давай не будем, хорошо? — Я могу, но я не знаю, как мне есть с осознанием того, что на руках грязь. Арсений поджимает губы, думая, что же дальше делать. На встречу пойти? Чтоб вот это дарование себе руки разъедало в очередной раз? Да не в жизнь. — Я не буду кушать, давайте сделаем, как вы сказали. — Ерунду не говори. Мужчина напряжённо потряхивает ногой. Он в тупике. Он действительно впервые не знает, что и делать. Выхода больше нет, кажется. — Хорошо. Давай сделаем так, как ты обычно делаешь. Антисептик, потом мазь, потом перчатки и приём пищи, хорошо? Антон кивает. На моменте с антисептиком Арсений осторожно, заботливо дует ему на ладони, чтобы не щипало так сильно, а потом помогает выдавить мазь и объясняет как аккуратно нужно втирать её в раны. Посоветовал ещё какую-то лечебную штуку, кажется, но Шаст о ней и не помнит, потому что в голове только лишь он. — Вот и всё. Давай кушать. Арсений старается есть очень аккуратно и медленно, зато для Антона это очень трудно, потому что съел он всё в первые пять минут, а соус на лице остался, причём он об этом не догадывается даже. — Моя ты прелесть, — смеётся мужчина, доставая откуда-то из кармана влажные салфетки. — Я могу помочь? — У меня рот грязный, да? — Арс кивает. — Ну я и свинья, — растерянно тянет шатен, делая вымученное лицо. — Ты не свинья! Только если ма-а-аленькая такая хрюшка, противная иногда, — уголки губ мужчины ползут вверх, он осторожно вытирает с чужих щёк остатки соуса и умиляется тому, как тот крутит головой. — Ну мне что, пять лет что ли? — Почему пять? Шесть. — А почему? — Потому что дети в этом возрасте — исчадие ада. — У вас есть дети? — как-то удивлённо-разочарованно спрашивает Антон. — Нет, конечно. Но у меня много знакомых с детьми. Это, конечно, в первую очередь огромное счастье, но одновременно сущий кошмар. Я пока к такому чуду в своей жизни не готов. Чтобы о ком-то заботиться у меня есть ты и кошка, мне этого достаточно. Зеленоглазый смеётся, делая пару глотков лимонада. Это так мило звучит. Ну, чтобы заботиться у него есть Антон. И кошка. Но это уже не важно. Прелесть какая... — Покатаемся ещё? — Да, давайте, — воодушевленно подскакивает младший, забирает за собой стакан и уезжает куда-то вперёд, едва не падая носом. Мужчина смеётся, когда тот залипает на какие-то светящиеся шарики и сладкую вату. Он совсем ребёнок ещё, честное слово. — Ты хочешь шарик и сладкую вату? — напрямую спрашивает Попов, осторожно приобнимая. — Мне не пять! И не шесть! Не хочу, — отпирается Антон, хотя у самого глаза горят. Слишком давно он не выходил в такие места, слишком забыл, какого это — гулять и отдыхать. — Да давай купим, чего ты? — Ну Арсений Сергеевич, мне стыдно уже! Я же и правда не ребёнок, мне семнадцать лет! Я пару дней назад нажрался винищем, и вы меня домой увозили, потому что на ногах не стоял, а сейчас вы мне вату и шарик купите? Смеётесь? — Давай светящийся, он для взрослых! — едва сдерживает улыбку Арс, стараясь говорить очень серьёзно. — Честно? — Честно. Поехали! И Попов действительно за руку потащил его в сторону шаров и сладкой ваты. Где такое видано просто? Будто отец с ребёнком в парк выехали, не иначе. Зато Шастун с довольной улыбкой держит в руке светящийся шар и откусывает сладкую вату, потом на губах остаётся липкий сахар. — Спасибо! Я всё ещё чувствую себя дурачком, но мне так круто сейчас, — лепечет Антон в восторге и рассматривает место, где они остановились. Смотрит на какую-то компанию неподалёку и отчего-то становится очень страшно. Да ладно, знает отчего. Его такой же компанией пиздили в школе, чего греха таить. Если сейчас они его узнают, то это будет очень не очень. И пусть он на домашнем обучении, лишний раз с кем-то из класса кроме Димы и Серёжи видеться не хочется. — Давайте уедем, — Антон резко поворачивается. Дышать становится очень трудно, во рту пересохло, даже говорит он с трудом. Ноги заплетаются, дай бог сейчас не упасть и не сломать себе ничего. — Что такое? — Просто уедем, хорошо? Арсений с жалостью смотрит на юношу и катится за ним, старается успеть или взять под руку. Но тот летит впереди паровоза. Антон, кажется, устал и совсем расстроившись уселся куда-то на лавку, держа в руках стакан с мохито. Лёд в нем давно уже растаял и лимонад был не таким, но всё равно это был самый вкусный напиток, что он пил в жизни. Потому что его ему купил Арс. От его глаз, кстати, не утаилась смена настроения и он поехал за Антоном. — Всё хорошо? — Арсений так лучезарно улыбается, и Антон хочет улыбнуться ему также, но ничего выдавить из себя не может. Почему-то его с головой накрыл приступ паники. То ли от того, что он кучу времени не выходил на улицу и не видел такое количество людей, то ли от того, что постучалось осознание того, сколько грязи он на себя понацеплял, то ли из-за компании, что он увидел. С ней связаны вообще не самые лучшие воспоминания. — Да, я просто устал, — кивает Антон. Врать совсем не хочется, но... Он не хочет испортить такой хороший день для них двоих. — Давай переобуемся тогда? Юноша кивает, рассматривая какие-то кусты. — Эй, ну точно ведь что-то не так, я прав? — психолог внимательно заглядывает в зелёные глаза, и в них он видит тревогу и отчаяние. — Поделишься? — Я... Блять, — Антон склоняет голову, пытаясь отдышаться и успокоить свою истерику. Ещё немного и он начнёт плакать. Прямо здесь, в грёбаном парке, где куча народу. — Солнце, что тебя тревожит? — нежно спрашивает мужчина и младший просто тает от этого тона. Так тепло становится на душе, уходит всё плохое, но это, увы, ненадолго. Тревожные мысли его не покидают, однако на замену им приходит голос Арсения, прозвище «солнце» и нежный голос, такой родной, такой близкий, такой... Антон больше не может подобрать синонимов, чему нервно улыбается. — Я сейчас словлю дикий приступ паники, — предупреждает парень, нервно стуча пальцами по стакану. — Тебя волнует то, что здесь очень много людей? — И это тоже. — И то, что ты много чего касался, ведь так? — Так... — отчаянно тянет Антон, и предательские слезы всё-таки выходят наружу, капая на худые ляжки. Ткань шорт все это впитывает, но остаются следы. Стыдно от своей слабости. — Не плачь, пожалуйста... Ты огромный молодец, я рад, что ты согласился покататься со мной. Я рад, что ты со мной. А я всегда с тобой рядом, Антош, я не брошу тебя никогда. Понимаю, тебе сейчас очень сложно, потому что ты давно не выбирался из дома, а уж тем более в парк, но... Мы на верном пути. Ты придёшь домой и искупаешься обязательно, но это будет для того, чтобы смыть пыль с колен, хорошо? Я хочу верить тебе. Верить в то, что я больше не увижу стертую кожу на руках. Договорились? Арсений, не в силах сдержать себя, тянет руку к колену парня, осторожно касаясь пальцами. Он думает, что это ужасная ошибка, что делать этого ой как не нужно было, и уже думает как ошпаренный убрать руку, но Антон не сопротивляется, не даёт понять, что ему как-то мерзко и неприятно, он только кивает, поднимает взгляд, встречается с голубыми глазами Арсения и растворяется в них. — Ссадины болят? — Немного, — пожимает плечами светловолосый, наблюдая за тем, как рука психолога оглаживает его ногу, на которой красовались царапины от падений. Арсений ведёт руку всё дальше, чего Антон совсем не ожидал, но ему безумно интересно: что же будет дальше? Какие-то страшные мысли ушли и сейчас он сосредоточен лишь на том, что Арс трогает его ноги. А самое главное, что это не вызывает отвращения или желания помыться сию секунду. Это вызывает интерес. И возбуждение. За это Антон хочет несколько раз удариться головой об стену, чтобы выбить из головы все непристойные мысли. Почему-то так именно с Арсением, в голове не укладывается что происходит, а представить на месте его ещё чьи-то руки противно. Арсению он всё позволяет. Почему? — Худой такой... Кушаешь вообще что-то? — Попов тепло улыбается. До чего же прекрасный мальчик. Мужчина, кажется, окунулся в омут с головой. Никогда он и подумать не мог, что в свои-то двадцать пять он сможет по уши влюбиться, да ещё и в пациента, это вообще немыслимо. Однако, с Антоном их связывало очень многое, они будто нашли друг друга. — Конечно. — А что тебе нравится? — брюнет старается отвлечь Шастуна от каких-то тяжёлых навязчивых мыслей, задаёт какие-то глупые вопросы, вообще не по теме, но это действительно работает. — Йогурты, — искренне кивает он, мол, очевидный ответ. — Да, это прям еда на миллион, — улыбается Арсений, обводит на шортах пятна от слез, которые туда накапали, останавливается ненадолго и поглаживает большим пальцем. В глазах Арсения такая нежность и умиление, потому что он видит, как Шастун поджимает губы и краснеет. Это невыносимо, Арсению хочется его обнимать просто постоянно, гладить по волосам, хочется нежно целовать, хочется заботиться, хочется покупать эти самые вишнёвые йогурты, хочется по вечерам пить с ним какао, прижимать к себе во сне и никуда не отпускать. Так отчаянно хочется, но не можется. Попов понимает, что пора прекращать эту пытку для самого себя, потому что чем больше он касается Антона, тем меньше может держать себя в руках. А ещё это может быть неприятно самому Антону, а он просто не говорит, мало ли что. — Ладно, давай я помогу тебе переобуться. — Я могу сам! — Ролики даже расстегнуть не сможешь, самостоятельный ты мой. ... «мой». У Антона всё завязывается в узел внутри, и его бабочки в животе будто вот-вот вырвутся, вспоров живот. Мужчина помогает расстегнуть ролики, произносит опять кучу непонятных слов, переобувается сам и уходит сдать ролики обратно. Как бы Антон сегодня не хотел выходить из дома, он не пожалел. Чувствует он приятную усталость, хочется приехать домой, быстро принять душ, съесть черничный йогурт, лечь и уснуть, но уснуть с улыбкой на лице. — Пойдем? Или ты хочешь ещё погулять? — спрашивает Арсений, поправляя рубашку. — Если честно, я правда устал и спать хочу. — Время только пять, какой спать? — Вы же помните, что у меня очень и очень сбитый режим? — Помню, — кивает мужчина, расплываясь в улыбке. — Тогда поехали, отвезу тебя домой. Когда они садятся обратно в машину, то Попов узнает прежнего Антона — он залезает в бардачок за вишнёвыми леденцами, бесстыдно курит в открытое окно, что-то без умолку болтает и подпевает песням по радио. Такого Антона он рад видеть. Слава богу, всё вернулось на круги своя. — Спасибо вам огромное, вы меня сегодня вытащили из такого дурного состояния, если честно. — Я рад, что мне удалось тебе поднять настроение, Антош. — Мне очень не хочется прощаться, но... Антон бы с удовольствием позвал его к себе, они бы ещё поболтали в спокойной обстановке, он бы налил ягодный чай в чашку с ягодами (какая ирония), но дома отвратительный беспорядок и будет стыдно приводить Арсения Сергеевича туда. Завтра. Всё завтра. — Тебе нужно отдыхать, я понимаю. Мы обязательно спишемся и увидимся скоро. Шар не забывай! Пока, Антош. — До свидания, Арсений Сергеевич, — поджимает губы Шаст и выходит из машины, взглядом скучающей собаки не отрывается от стекла и смотрит на Арса. Тот не стесняясь смотрит в упор, машет ручкой, мол «пока-пока» и сердце рвёт уже не так сильно. И домой вернуться хочется, внутри не пусто, есть мотивация что-то делать. Нужно прибраться и позвать Арсения на чай. Да, надо! Точно-точно, а то чего только он постоянно куда-то его зовёт? Антон ещё шире улыбается своему плану и вприпрыжку летит к подъезду.