Ретроградные планеты

      Арсений долго злиться не может.       Да, Щербаков сболтнул лишнего, решил выехать на секрете брюнета, но сделал это не назло, а в шутку, не подумав о последствиях и теперь оба находятся в неудобном положении перед Еленой.       Девушка нервно стучит коготками по столу, взглядом буравит обоих, не отвечает на прикосновения мужа, если и отвечает, то слишком сухо и только на прямо поставленные вопросы.       Рестораны в этой компании всегда выбирали девушки. У них это получилось намного лучше, впрочем, этот выбор брюнет несильно оценил. Да, панорамный; да, веранда, но он был в самом «Сердце» Петроградки, где даже в ночи машины разгонялись до запредельных скоростей, а стражи правопорядка ничего не могли с этим сделать.       — Это не смешно, Алексей. — возмущается блондинка, испепеляя мужа взглядом.       — Кис, — Арсений фыркает, напоминая о своем присутствии, — ну у нас тоже могут быть секретики. — Щербаков подмигивает брюнету, на что тот лишь вздыхает и переводит взгляд на снующих официантов.       Лена что-то ещё шепчет мужчине на ухо, складывает руки на груди, обиженно поджимает губы, однако блондин остается непреклонен. Они с Поповым и сошлись на этой почве, где-то в чешском пабе, один случайный трёп, а дальше вся жизнь как на ладони. Лёха идиот. Лёха смешной. Лёха хороший собутыльник и товарищ. А ещё Щербаков никогда не осудит и секретов не выдаст, даже собственной жене.       — Вы готовы сделать заказ? — слышится мужской голос и отрывает всю компанию от своих занятий. Арсений поднимает взгляд на внешность официанта последним и широко распахивает глаза. Стоящий у их столика молодой парнишка похож на Антона. Пшеничного цвета волосы, осовелые глаза, много браслетов и колец, только этого не зовут «Антон», а как-то иначе, и глаза не излучают малахитовый блеск.       — Bon sang, ça commence à sembler omniprésent. — проговаривать брюнет, чем пугает Лену.       Та французского не знает, в отличие от блондина. А вот Лёша его прекрасно понимает и знает, что сейчас лучше поговорить с Поповым один на один.       — Лен, делай заказ на свой выбор, а мы пойдём поговорим. — мужчина целует блондинку в висок и поднимается со своего места, подтягивая за локоть и осунувшегося брюнета, — Где у вас тут бар? — девушка непонимающе хлопает ресницами, но решает не лезть сейчас в мужские дела, официант неуверенно указывает в сторону зимней веранды и нервно сглатывает.       Может, знает французский?       Неважно, это всё сейчас пыль, надо переговорить с Арсом, по поводу его реакции на обыкновенного официанта. Алексей знает, если брюнет резко переходит на иностранный, это край. Ещё никогда Щербаков не хотел разобраться в ситуации полноценно, докопаться до самой сути и понять, с какой же такой силой мужчину тянуло к студенту. Уже подойдя к бару брюнет громко произносит:       — Hennessy XO. — чем вызывает широкую улыбку бармена, видимо с выручкой у того был напряг, а тут, такое подношение в виде Попова. Брюнет садится за барную стойку стремительно, игнорируя настойчивую руку Щербакова.       — Чивас Ригал — следом кидает блондин и, получив одобрительный кивок бармена, присаживается рядом с брюнетом. — Je ne m'attendais pas à boire l'estomac vide, mais je suis prêt à écouter. — бармен в удивлении поднимает брови, но выдыхает, ставит перед гостями заказанные напитки и удаляется в противоположный конец, здесь уши греть смысла нет, здесь речи на иностранном.       — Je ne sais pas si vous pouvez comprendre, je ne me comprends pas moi-même, mais il est juste nécessaire. J'ai l'impression de le respirer. — вымученно произносит брюнет. — Ce n'est pas seulement un étudiant de première année, c'est un aimant.       — Est-ce « aimant » montre même attention à vous? — Попов отрицательно мотает головой, получая ворчание Алексея — T'es un idiot! Non seulement est-il tombé en amour avec le premier venu, il ne montre pas non plus d'attention.       — Oui, je suis un idiot. Mais je veux juste être là, même s'il n'en a pas besoin. Tout ce qu'il a à faire est de retirer sa main.       — Mon Dieu. — всплескивает руками блондин и выпивает залпом остатки напитка. — Я пойду к Лене, присоединяйся, как только сможешь, будем обсуждать котят. — отшучивается мужчина, но ловит кривую ухмылку брюнета и задумывается над своей репликой. — Qu'est-ce qui vous amuse tant dans cette phrase?       — Il ressemble aussi à un chaton. Petit, effrayé et ayant besoin d'un foyer chaleureux.Chaton. — не скрывая улыбки, проговаривает мужчина, наблюдая за неоднозначной реакцией друга. Щербаков не отвечает, чуть хмурит брови, но похлопывает друга по спине, оставляет на барной стойке купюру и уходит в общий зал, опасаясь, что Елена может устроить за такое длительное отсутствие обоих.       Попов же сидит ещё долго, бездумно болтает на дне тюльпана кусочком льда и наблюдает как за окном вновь начинает падать снег. В этом году Питер не щадит горожан. Слишком рано пришли холода, слишком рано пошёл снег, слишком рано началась вся эта история. Слишком рано и слишком неожиданно. Старые раны ещё ноют, они свежи на воспоминания и будут ныть ещё долгое время, а поделиться этой болью нельзя. Она создана только для брюнета, и с этой болью ему нужно пройти, иначе она так и не отпустит, будет вечно грызть.       » Она ушла, а ты не сделал ничего, чтобы остановить её. Любил ли ты её вообще, чтобы просто так отпустить? »       — Видимо не любил. — тихо произносит брюнет и ухмыляется куда-то в пустоту, краем глаза замечает приближение бармена и, натянув улыбку, допивает излюбленный сорт коньяка, оставляя рядом с купюрой Щербакова ещё одну.

***

      Первая сессия — это как снег в середине июля. Всегда неожиданно и всегда не к стати. На лекциях становится невыносимо, каждый преподаватель, у которого выставлен экзамен на этот декабрь становится чистым демоном, нависает над каждым студентом и следит за их работами и безумно бесится, когда не получает желаемого результата. Антон если уж быть честным становится серым и понурым, на парах откровенно клюет носом, чем раздражает добрую половину профессоров, хотя те его не трогаю. Как можно трогать остывающий труп?       Шастун на парах появляется только по двум причинам. Первая — его личные прогулы начали плохо отзываться на общем оценивании всего потока, и уже в общей беседе одногруппники стали просить шатена появляться хотя бы на одной лекции в день. Просит сменщицу выходить в утренние смены, а всю вечернюю смену забирает себе. Литва была по началу против, но по объективным причинам соглашается. Они оба студенты, у обоих синяки под глазами размером с кулак, и оба выживают, как только могут. И вторая — дополнительные французского, на которые Шастун старался приходить вместо сна. Только вот с каждым новым дополнительным темы становятся тяжелее, слова заумнее, а про произношение даже говорить не стоит.       — Антон, — на выдохе произносит брюнет, — соберись, ты уже делаешь ошибку за ошибкой. — шатен понимающе кивает, вновь берёт выпавший карандаш из рук и перебирает его в окольцованных пальцах. Антону хотелось спать, не сидеть здесь и переводить ненужные тексты каких-то статей, хотелось простого, человеческого, восьмичасового сна.       — Un grand sapin de Noël… — начинает было Шастун, но брюнет резко встаёт со своего места, подходит к столу где сидит шатен, садится рядом с юношей, щурит глаза и прикасается к шее студента. Рука француза находится на гортани. Слишком горячая и шатену почему-то не страшно, если тот опустит руку к кадыку, мужчина вполне способен лишить Антона возможности дышать, но если так подумать, дышать уже давно получается через раз.       — Попробуй ещё раз. Произнеси это слово вновь, здесь звук должен быть более приглушённым, словно пытаешься всплыть из-под воды и позвать на помощь. — спокойно объясняет брюнет, не отнимая руки от шеи студента. Шастун непонимающе смотрит на уверенное лицо Попова, что-то обдумывает и, незаметно кивнув, произносит тот же самый отрывок повторно.       В этот раз звук выходит чище, не режет слух и привычное «de», от которого ещё не так давно Антон получил по губам, видимо сказал что-то непристойное, даже не обратив на то внимание. Антон замечает искреннюю улыбку преподавателя и улыбается в ответ, чуть подаваясь вперёд, ближе к ладони Попова. Быть может, Антон начал задумываться о том, что ему вполне импонируют не только девушки, Арсений ничуть им не уступает, наоборот, где-то превосходит их, но он слишком недоступный, слишком закрытый и лишнего никогда не позволяет.       Брюнет отдёргивает руку, словно обжигается. Ему нельзя показывать какие-то эмоции в стенах университета, только не здесь, не сейчас. Антон простой студент. Пока сидит в аудитории — студент, за стенами университета — личность, которую Арсений самолично окрестил магнитом. В этот раз его взгляд цепляется за губы шатена. Они по-юношески алые, нижняя губа потрескалась от непостоянства Питерской погоды, но они манят, а этого достаточно чтобы совершить какую-то непростительную ошибку. Это первый раз, когда проскакивают мысли о поцелуе, от чего брюнету становится малость некомфортно, и тот отходит на безопасное расстояние.       — Я бы порекомендовал тебе выспаться хотя бы день. — собирая файлы в стопку, комментирует брюнет, не глядя в сторону Антона.       Тот сидит ровно, непонимающе смотрит в спину преподавателя. Ему же не показалось? Он только что видел блеск от желания прикоснуться? Только Шаста это не смущает, тот заинтересованно наблюдает за резкими движениями француза и нависает всем телом над текстом, что читал несколько минут назад.       — Большая рождественская ёлка, окруженная многочисленными киосками, располагается на центральной площади возле собора. — несмело начинает переводить шатен, краем глаза замечая, что Попов замирает, поворачивает голову через плечо и внимательно наблюдает за тем, как парень вытаскивает из себя все знания, как пытается сконцентрироваться на тексте и не упасть в глазах брюнета. — Можно сказать, что я как эта ёлка, окруженная киосками. Отдых мне только снится. — произносит Антон, отрываясь от текста и, подняв глаза, натыкается на небесную синеву глаз напротив.       — Si vous êtes un sapin de Noël, alors le plus beau que je puisse imaginer. — наспех проговаривает Попов и покидает аудиторию, ведь если Антон умудряется переводить подобные тексты, то вполне может понять и слова, что произнёс брюнет. Только вот Антон их не понимает, а хорошо дружит с переводчиком в телефоне, но успевает записать обрывок фразы Арсения.

»…я только могу представить…»

***

      Жизнь — длинная дорога по кирпичам с постоянным поворотами, извилистыми путями, болотами, терновниками. Никто не хочет направить тебя на верный путь, все говорят, что ты сам должен принять верное решение. Никто не сможет выбрать за тебя, следует ли тебе искать правду или утонуть в беспросветной лжи. Как лучезарный свет и непроглядная тьма.       А ложь готова тебя принять, сразу же раскрывая свои объятия. Правда, в свою очередь, ожидает тебя за тернистым мостом «просветления», через который никто тебя не проведет, она ждёт там, но предстает перед тобой в совершенно неприглядном виде.       Стоит ли говорить, как часто все идут по пути наименьшего сопротивления и хватаются за ложь, принимая её за чистую монету.

» — Я думал у нас не будет «девочек». — развязно проговаривает парень. — Как так получилось, что в универе ты вся такая тихая, а на деле в элитном баре работаешь?»

      Эта фраза начала всплывать в подсознании армянина ещё в середине ноября, но только она и всплывала, дальше всё было как в тумане, голоса, лица, взгляды. Серёжа не понимал, что так сильно причиняет ему боль, что не даёт ему спокойно разговаривать со Стасом и на что конкретно была обижена Оксана, которая до сих пор не подпускала к себе парня и всячески избегала с ним общения.       Кузнецова, которая, как казалось Матвиенко, могла пролить свет на всю эту историю, лишь карикатурно поджимала губки и отвечала как-то размыто, мол, в тот день она была в своих мыслях и мало уделяла внимания на происходящий хаос вокруг. Серёжа ненавидел это состояние, когда он терялся в догадках, а ответов не было совершенно.       До этой ночи.

» — Серьёзно, — парень вновь хватается за стакан со спиртным, делая ещё один глоток, — он же не просто кто-то с улицы, как в баре. — взгляд затуманен, язык заплетается и становится тошно от созерцания такого, — Тем более, не вспомнит, значит и не было. »

      Суркова по удалённости от университета жила дальше всех, а идя по ночным декабрьским улицам Матвиенко не был уверен, что ему вообще откроют дверь, но был уверен, что он обязан не только извиниться перед девочкой, он был обязан просидеть под её окнами до утра, если это потребуется.       Освещенные проспекты понемногу начали меняться на небольшие улочки и проулки, где сновали подростки. Прямую дорогу они подсказать не могли, зато какая-то девчонка из очередной компании согласилась проводить армянина коротким путём.       — Обычно она в такое время не дома. — как бы между делом произносит та, смотрит только на дорогу, не поворачивает головы в сторону Серёжи.       — Не страшно, — сухо отзывается тот, — подожду. — девочка хмыкает и останавливается напротив хрущёвской девятиэтажки.       — Здесь. — указывает на парадную и, махнув на прощанье рукой, уходит в противоположную сторону.       За что можно не любить Питер? По многим причинам за погоду. Если с утра было солнце это не даёт гарантии, что к вечеру не повалит дождь, град, снег, или не поднимется сильный ветер. Декабрь играл на нервах хуже всех, он был тем самым младшим ребёнком в семье, который топал ножкой, вредничал и хотел чтобы всё было именно так, как хотел он.       Матвиенко кроме названия улицы и квартиры не знал ничего, на табличке прочитал, что квартира находится на седьмом этаже, только куда выходили окна парень не смог разобраться. На его счастье в парадную как раз заходила бабушка с собачкой и Матвиенко, придержав старушке дверь, смог зайти следом, получив одобрение от пожилой женщины.       Четыре квартиры на каждом пролёте, семь пролётов вверх, и заветный «№ 145» бросается в глаза первым. Достаточно новая дверь, по сравнению с другими, выделяется второй. Звонок. Серёжа нажимает на него автоматически, даже не обращает внимание, что сейчас дышит он через раз, потому что бежал через две ступеньки, потому что боится, потому что в голове пусто, и слов он не найдёт. Только в замке поворачивается ключ, дверь открывается перед носом парня, чуть ли не сбивая его с ног и перед ним предстаёт сонная Суркова в длинной флисовой кофте. Девушка трёт глаза рукавом кофты и наконец-то поднимает глаза на вечернего гостя.       — Матвиенко? — Оксана недовольно хмурит брови, больше кутается в кофту складывая руки на груди. — Ты время виде? Чего надо?

О потери рассекая бровь,

Я курю и разрываю швы

      Серёжа молчит. Сначала просто часто-часто дышит, чем ещё больше напрягает одногруппницу, а затем глупо улыбается и сделав один шаг навстречу девушке сгребает её в объятия, не позволяя вырваться из них. Оксана ойкает от резкости движений армянина, возмущается на французском, но вскоре затихает, когда чувствует ладони парня на лопатках.

И я умираю за любовь И я умираю от любви

      — Оксан, я помню, — девушка задерживает дыхание на мгновенье, — я такого наговорил, что самому противно от себя, наверно, по этой причине я и не мог вспомнить всё, что было, — Суркова не двигается, молчит, внимательно слушая речь парня, — даже не знаю, почему поверил в эти тупые сплетни. — она вздыхает, пытается выпутаться от цепких рук юноши, только тот прижимается сильнее, кладёт подбородок на девичье плечо — Я никогда так не думал о тебе, а когда увидел впервые, ещё в приемке, подумал: «Вот это девчонка, заговорить бы с ней», — Матвиенко довольно хмыкает, — а ты ко мне сама в тот же день подошла, ты бы знала, что сделала меня самым счастливым. — Серёжа разжимает плотное кольцо рук, чуть отодвигается, дабы увидеть лицо Оксаны. — Не знаю, сможешь ли, но прости, Оксан. — девушка удивлённо хлопает ресницами, и несколько прядей волос падают той на лицо. — Прости. — повторяет парень и заправляет выбившуюся прядь за ухо, чуть задевая мочку уха.

Но я буду ждать тебя слепо, уверенно

      Оксана отводит взгляд в сторону. Сколько они так стоят? Минут пять? В парадной холодно, холоднее, чем обычно, девушка только неуверенно кивает и слегка улыбается, возвращает внимание серо-голубых глаз на армянина, и улыбка становится шире.       — Придурок ты, Матвиенко. — несильно пихает того в грудь, полностью вырываясь из кольца рук. — Заходи, замёрзнешь ведь, а потом будешь на тесты ответы искать. — Серёжа комично дуется, но в квартиру заходит. Его простили, ему не придётся больше чувствовать себя погано, он может рассчитывать на взаимность.

***

      Спящие студенты на лекциях не радуют, наоборот, сердят с большей силой, нежели чем те, кто просто уткнувшись сидят в телефоне. Основной частью спящих становятся именно отличники, либо хорошисты, которые никогда не согласятся на «удовлетворительно», но сейчас, они выглядят хуже некуда. Кто-то даже перестаёт посещать первую половину и врываются в аудиторию либо в середине, либо уже прибегают после завершения, извиняются, просят материал, обещают всё выполнить в двойном объеме, а у самих синяки под глазами фиолетовыми становятся. Попов их понимает, идёт на уступки, хоть и получает с кафедры замечания о чрезмерной лояльности.       У самого Арсения дела обстоят не лучшим образом, большая половина студентов уверенности не вселяют, а вот если они не смогут сдать, проблем от деканата не оберется каждая из сторон.       — Что-то мне подсказывает, что в этой группе будет много отчисленных, — слышит Попов на очередном совещании и выплывает из своих записей — пропуски увеличились в разы, средний балл «3.41», а если вычленить процент посещаемости всех лекций одним студентом, то даже страшно смотреть на показатель. — всё ещё не унимается старуха.       — Вы имеете какого-то определенного студента на примете? — интересуется ректор, спокойно переводя взгляд на брюнета.       Старуха кивает.       — Далеко ходить не надо, — она вытаскивает из кипы бумаг какой-то отчёт и передаёт его в руки заместителю ректора, — Шастун к примеру, вы скажете, что все работы сданы, да, это делает ему должное, но посещаемость лекций отвратительна. Из всего списка постоянно его видят только на французском. — Попов хмыкает и слегка приподнимает уголки губ, на что получает укоризненный взгляд старухи.       — Я сказала что-то смешное? — мужчина отрицательно качает головой, внимательно следит за её взглядом и когда та хочет что-то дополнить встревает в разговор.       — Может быть, стоит на парах не только из книжки теорию давать, а разговаривать со студентами? — брюнет пристально следит, как яростные огоньки загораются в её взгляде. — Вы не согласны с этим? — мужчина закрывает записи и переводит взгляд на ректора, который утвердительно кивает на фразу Попова.       — Согласен, торопиться с выводами рано, каждый может ещё удивить нас, — он делает паузу, встречаясь с уверенным взглядом брюнета, — я уверен в этом.       Такие собрания стали уже традицией. И каждый раз старухи из комиссии пытались вычленить какого-то студента, практически в лоб заявляли о его некомпитенции, и настаивали на исключении того до начала сессии, даже не обращали внимания на курс. Арсений в такие моменты отдалялся от разговоров, делая вид, что записывает в ежедневнике пометки, замечания.       Только вот на деле, его мысли крутились вокруг шатена. Антон отличается от основной массы студентов как минимум тем, что имеет привычку к рвению сделать несколько работ подряд и не ходить на две-три лекции, чтобы просто выспаться. Арсений ещё с первых дополнительных начал подозревать, что парень где-то работает, и этот фактор влияет на его успеваемость. Спрашивать напрямую брюнет не торопился, угадать реакцию студента было сложно, а вот что Матвиенко, что Кузнецова в унисон пожимали плечами и говорили, что знать не знают о его работе.       Врут. И Попов это понимает прекрасно.

***

      Очередной звонок. Часть собравшихся лениво встаёт со своих мест, кто-то расталкивает спящих соседей, напоминая тем, что пора идти дальше, кто-то уже сам просыпается от трели ненавистного звонка, а брюнет лишь устало снимает с переносицы очки.       — Напоминаю, возможно к тестовой добавят и устную часть, — с особым сожалением проговаривает тот, — советую повторить схему построения предложений, во всяком случае это не будет лишним. — слышит несколько разочарованных вздохов, да он и сам не в восторге от таких новостей и, когда за последним студентом закрывается дверь, брюнет шумно выдыхает.       Первые несколько мгновений он не смотрит дальше первых рядов, но спустя минуту замечает привычные пшеничные волосы Антона за одним из письменных столов. Спокойно поднимается на ноги, берёт в руки папку с исписанными листами, проходит мимо рядов и остановившись напротив студента осторожно притрагивается к нему.       Лишь бы не потревожить.       Несколько раз проводит ладонью по волосам юноши. Мягкие. Совершенно непривычное чувство разливается где-то внутри, но брюнет вовремя приводит рой мыслей в надлежащее состояние и касается плеча Антона, пытаясь растормошить того, хоть и делает это слишком осторожно.       — Антон, — спокойно произносит мужчина, на что получает недовольное сопение со стороны шатена — я понимаю, под мои лекции можно и заснуть, но пора просыпаться. — парень подскакивает на месте и виновато опускает взгляд.       — Простите. — тихо отзывается тот и смотрит на руку брюнета, которая всё ещё лежит на его плече — Я слышал больше половины, у Оксаны спишу часть которую проспал, честно. — оправдывается шатен, на что Попов мотает головой и протягивает юноше папку с листами. Сейчас парень выглядит совсем уставшим, осунувшимся, темные круги залегли глубоко под его глазами, да и по нему было видно, что нормально выспаться только на лекциях и получается.       — Копии трёх лекций, — поясняет брюнет, когда шатен неуверенно берёт папку в руки — у Сурковой и без тебя проблем много, не нагружай её ещё больше. — Антон кивает, наспех собирает вещи и уже у двери бросает короткое «Спасибо.»       Если бы за изощренность давали звание, Арсений был бы первым. Он не был уверен, что сможет объяснить свой поступок простыми словами, если парень сейчас вернётся и попросит объяснений. Он искренне хочет помочь, но Антон навряд ли согласится на помощь.       — S'il vous plaît, ne pensez pas que je l'ai fait par pitié. Je ne doute pas de vous et de vos connaissances. J'ai peur pour votre état usé. — тихо шепчет брюнет, опираясь руками о подоконник, — Ne pas faire quelque chose de stupide, enfant.

Зимою увидел я снежную гладь,

И снег попросил я со мной поиграть.

Играя, растаял в руках моих снег… И вот мне Зима говорит: — Это грех!

Уильям Блейк, 1908