Ретроградные планеты

      Антон движется словно по инерции, на улице всё ещё можно встретить зевак и уличных музыкантов, которые облюбовали значимые места для туристов и горожан. Улица за улицей. Переход за переходом. Огни светофоров. Всё, кажется, слилось в единую цветовую гамму, где нет какой-то последовательности, просто кому-то вздумалось среди серых домов разбросать несколько броских акцентов, чтобы жизнь не казалась такой однообразной.       Все свои новогодние украшения город потерял давно, коммунальщики вечно так поступают: рано вешают, чтобы создать иллюзию надвигающегося веселья, и ещё раньше снимают, дабы сбить спесь с расслабившихся трудяг. Хоть шатен и не успел как следует рассмотреть новогодние «сосульки» на фасаде Невского центра, особо он ничего и не потерял. Всё, что ему нужно было — открыть потрёпанный скетч бук, и где-то в середине, среди десятков однотипных линий, он найдёт тот самый Невский, весь в огнях и гирляндах.       Таким он никогда не был.       Таким видел его Арсений.       Таким и зарисовал Антон.       Идти по хорошо изученному маршруту кажется простой задачей. Выход из кофейни, поворот, несколько подворотен, пройти немного вперёд к автобусной остановке, а там уже как повезёт. Сейчас же шатен «просыпается» только когда в лицо ударяет свежий поток воздуха прямиком с Невы. Озираясь по сторонам, парень старается зацепиться взглядом за какие-то знакомые ему перспективы, углы, но, теряясь в догадках, быстро сдаётся и обращается к картам на устройстве.       Под впечатлением от минувшего дня и погруженный в себя Антон даже не заметил, как сбился с маршрута, и сейчас единственным ближайшим транспортом являлось метро на противоположном берегу Невы.       — Твою мать! — вскрикивает шатен, распугивая спокойно разгуливающих чаек вокруг себя. Птицы недовольно хлопают крыльями, сопровождая каждое движение собственными криками, взмывают в воздух и приземляются обратно на набережную поодаль от юноши.       Тот в спешке открывает телефонную книгу, но также быстро останавливается. Кому он собрался звонить в первом часу и для чего? Ему известно, как добраться до дома, помощь в этом вопросе явно не потребуется. Попросить Литву забрать его? Так сменщица спит наверняка и глубокой радости не испытает. Запуская свободную руку в карман пуховика, находит помятую пачку с тремя сигаретами внутри и, выудив одну из них, подпаляет край. Привычный сигаретный дым обволакивает пространство вокруг и заполняет собой большую часть, вытесняя из лёгких кислород. Кажется, дышать этим смогом Антону намного проще, сразу появляется небывалая лёгкость, словно разум очищается, некоторые решения теперь и принять проще, и Шастун нажимает на кнопку вызова.       Первые гудки служат вечностью, вторые оттягивают момент забвения, третьи похожи на предсмертные секунды, но как только они прерываются и на другом конце раздаётся женский голос, шатен делает затяжку ещё глубже в попытке полностью очистить разум на ближайший разговор.       — Антон, ты совсем не интересуешься нами, — голос звучит устало, сонно, и Шастун в миг понимает — потревожил зря — а если звонишь, то только в ночи, небось позабыл о нас, когда в Питер свой перебрался.       — Ма-ам, ну не начинай. — лукаво тянет парень, всматриваясь в противоположный берег, — Сама знаешь: работа, учёба, друзья — парень перебирает всевозможные отмазки, что приходят на ум в первой десятке, — конечно, мне стыдно, что долго не звонил, но как вспоминал что-то останавливало. — мать слушает внимательно, не смеет перебивать, изредка вздыхает, скорее всего осознавая, что юноша безусловно прав, но не ругаться не может. Оно и ясно — волнуется.       — Поздно тебе прикидываться святым, — в голосе проскальзывает небольшое раздражение — раз звонишь в ночи, значит вновь бродишь в одиночестве, катаешь в голове тяжелые мысли, а обсудить не хочешь.       — И как тебе это удаётся?       — Ты забываешь, Антош, я твоя мама, и даже если ты далеко, это не значит, что я совсем ничего не знаю. — она это произносит с такой теплотой и заботой, что парень непроизвольно улыбается от простой и, кажется, дежурной фразы — Что у тебя приключилось?       — Это не совсем со мной. — шатен переступает с ноги на ногу и, забравшись ногами на парапет, делает первые осторожные шаги стараясь балансировать и сопротивляться ветру. — У приятеля проблемы с предметом «воздыхания». — грубо, но сейчас Антону других слов не подобрать, иной характеристике Арсению он дать не может, а если матери расскажет, то хотя бы найдет поддержку, или даже дельную подсказку.       — Угу, и поэтому ты решил помочь этому «приятелю», — передразнивает его женщина, пользуясь заминкой, — хотя сам в этом толком не разбираешься? — Шаст раздраженно цокает языком и закатывает глаза — Молодой человек, не закатывай глаза. — слышится мгновенно из трубки, и парень чуть ли не ахает от удивления. — А приятелю так и передай, прежде чем строить догадки, что есть, а чего нет, надо поговорить с этой счастливицей, пусть она будет всё отрицать, что вполне логично, но глаза и жесты всегда говорят намного больше. Если она придаёт большое значение любому, даже незначительному разговору, если любой акцент на том, как выглядит или что делает ценит и выделяет особенным, то всё это не просто так. — женщина останавливается на секунду, подбирая лучшие слова, — Она может начать флирт с кем-то другим, лишь бы привлечь твоё внимание, просто так, чтобы понять, как среагируешь, оценить масштаб влечения. Не бросайся с головой в омут: как только занырнёшь глубже положенного, мало будет шансов всплыть.       «Поздно для таких речей» — думает шатен, но вместо этого выдает сухое «спасибо». Они говорят ещё какое-то время, пока юноша прогулочным шагом семенит по облицованной мостовой, разглядывая в ночном городе скрытые тайны.

      ***

      Антон возвращается обратно на квартиру глубоко за полночь, осторожно минуя скрипучие половицы в прихожей, пробирается в комнату подобно вору-новичку и, удостоверившись, что в этот раз ему удалось избежать упреков от армянина, выдыхает и плюхается на диван.       Только сейчас он начинает осознавать, насколько устал и как сильно гудят ноги. Бездумно глядя в потолок, юноша не замечает, что начинает проваливаться в сон. Хотя полноценным сном назвать это сложно: Шастун частно ворочается в попытке найти комфортное для него положение; просыпается от любого движения за окном, будь это пролетающая птица или мирно падающий снег.       Устав бороться с самим собой, юноша поднимается, стягивает с себя мешающую худи, оставаясь в одной футболке и, подойдя к окну открывает одну из створок настежь; взгляд падает на сборник французского, что бездумно был закинут на подоконник в один из вечеров. Морозный воздух приятно холодит кожу, придает бодрости лучше любого энергетика, а вместе со всем забирает ненужные мысли. Если быть добросовестным к самому себе, то Шастуну бы освободиться от всех мыслей, связанных с французским, а он только и делает, что бездумно смотрит на несчастную книжицу, и по щеке скатывается одинокая слеза.       До переезда шатен считал язык довольно скучным и пресным, виноватым во всех грехах, но случился противный октябрь. А с ним и внезапная встреча. Арсений из раза в раз заставлял влюбляться в произношение, «красоту» и красочность фраз, а главное не прикладывал к этому огромных усилий, просто был собой, просто учил, просто оказывался рядом в особо страшные моменты. Но влюбился ли Антон в язык, или в преподавателя, парень думать не желал. Сейчас ему было достаточно воспоминаний о Попове, его поступках и действиях, словах и обещаниях, но копать глубже так не хотелось.

      Попов не интересен.

      Шастун повторял это настолько часто, что уже начал верить в собственную ложь, но в том-то и парадокс. Всё, что твердил себе шатен, оказалось большой ложкой с дёгтем. Нелюбовь к французскому была предлогом, чтобы прогуливать пары, лишь бы не пересекаться лишний раз с брюнетом, не чувствовать влечение к совершенно неизвестному человеку, только его вынуждали ходить на все лекции, буквально приковывали к стулу и шагу сделать не давали.

      Антон за это Арсения не любил.

      Не любил, да. Но полюбил нечто иное. Арсений оказался тем самым человеком, который не боялся отвечать шатену, без стеснения говорил с ним открыто, соглашался на какие-то встречи просто потому, что юноша позвал, позволял вести себя максимально открыто и не осуждал, лишь недовольно покачивал головой с легкой ухмылкой.

      Для Антона французский стал искусством с ангельским взглядом.

      Выходные пролетают как-то незаметно. За субботу и воскресенье Антон мало задумывается о том, как ему теперь общаться с Арсением в университете, ведь при одном упоминании сердце заходилось в бешенном ритме, и скрывать алеющие щеки было не просто невозможно, а фактически нереально.       В этот момент его поддержали Сережа с Димой, которые первым же делом ворвались в комнату по утру субботы. Сергей был в ярости, что его друг так долго скрывал всё в себе, не удосуживаясь поделиться крупицей переживаний, Дима же был настроен более лояльно, второкурсник долго молчал, переваривая каждое слово, высказанное шатеном на эмоциях, но от Шастуна не ускользнуло изменение в лице Позова. Приехавшая в воскресенье Оксана была шокирована: вместо светловолосого в основном говорил армянин, не сдерживая бранные слова в адрес куратора, а шатен с опущенным взглядом сидел рядом, разглядывая в полу замысловатые узоры. Девушке быстро пришлось переваривать весь рассказ друга, но сразу после завершения монолога та подсела ближе к одногруппнику и с присущей ей теплотой прижалась к боку Антона, дабы показать, что она всегда готова прийти на помощь, он не один и никогда не будет.       Весь остаток дня тема отношений никем не поднималась, каждый думал о своём. Основным развлечением компания выбрала разговоры на отвлечённые темы, какие-то сплетни, игры и просмотр различных фильмов. Конечно же Шастун старался изо всех сил не придавать значения тому, что понедельник неминуемо придёт, ему придётся пойти в университет, встретиться лицом к лицу с французом и как минимум половину дня носить маску с каменным выражением.

      ***

      Понедельник начинается тяжело, запутанно и через всемирное «не хочу». Сереге пришлось на протяжении получаса уговаривать Антона, чтобы тот встал и отправился на учебу, и не важно, что первые две пары должны быть с французом.       «Ты же мужчина, с любой проблемой справишься, главное — не дрейфь, может и вовсе не зацепит». Пользуясь этой фразой, армянин всегда широко улыбался и подстёгивал юношу, свой аргумент Сергей считал слишком весомым и неоспоримым, чтобы с ним не соглашаться. Так что Шастуну ничего не оставалось, как только неуверенно кивнуть Матвиенко и на негнущихся ногах семенить сначала по комнате в поиске нужных вещей, а потом уже бежать к автобусной остановке, так как вновь опаздывали по своей же нерасторопности.       В здании университета становится труднее дышать, словно весь воздух моментально выкачали из помещения, и кроме вакуума ничего не осталось. Как только Шаст с Матвиенко заходят в аудиторию, на встречу им подскакивает встревоженная Суркова.       — Вы вновь проспали? — недовольно сопит та, морща аккуратный носик.       — Кто-то очень долго спит. — начинает было Матвиенко, но под неодобрительным взглядом приятеля замолкает.       — Ага, а другой собирается как принцесса на бал. — фырчит Антон всем своим видом показывая, что главная причина не в нём самом.       — Оболтусы. — с улыбкой тянет девушка, — На ваше счастье, сегодня и ближайшую неделю Попова не будет в университете, всеми опозданиями, прогулами занимаюсь я. На первый раз прощаю, но не рекомендую злоупотреблять моим радушием.       Сережа от такой радостной новости присвистнул, похлопав друга по плечу, мол: «а я что говорил?» и ушел на своё место, впрочем, это хотелось сделать и Шастуну, только Суркова как-то обеспокоенно вцепилась в его руку.       — Ты знаешь, я верю тебе полностью, только в деканате шёл разговор, о том, что Попов заболел, — девушка говорила шёпотом, а у юноши в голове уже разгоралось поле неминуемого сражения. — ты точно всё рассказал? — Антон только молчаливо кивает, стараясь выглядеть невозмутимым, хоть даётся это с большим трудом. — Хорошо. — односложно бросает Суркова и, отпустив рукав юноши, отходит к своему месту, вливаясь в обычную студенческую рутину.       Шаст на автомате плетётся к своему месту, как ни в чем не бывало падает на стул, раскрывает скетч бук и отдаётся потоку мыслей, складывая в мозгу всё в единую картинку. Четыре пары нудных профильников протекают без единой шутки, студенты подобно амёбам перетекают из аудитории в аудиторию, записывают заумные слова за преподавателями, стараясь вникнуть в их значение, кто-то из профессоров даже попытался подсунуть внеплановую проверку «знаний», но вовремя был перенаправлен в другое русло благодаря длинным языкам.       Да какая к черту проверка знаний, тут бы понять, что к чему и как дальше действовать. Глубоко внутри спорили, ругались и чуть ли не дрались «Ангел» с «Демоном», а причиной всему — Арсений.       Ближе к концу третьей пары совесть Антона совсем заела, она взяла верх над всеми Демонами в одночасье, напомнив парню, что после изнурительной работы Попов приехал на помощь, хотя того и не просили. Напомнила и о том, что мужчина часто поступал так, как того хотел юноша, никогда не спорил. Одним словом: Антона он ставил выше всего, а ведь так и было. Шастун даже в ежедневнике был записан первым.       — Окс, я сейчас уеду. — поймав девушку в столовой, бросает шатен, замечая на лице той заинтересованность.       — Ты куда это лыжи навострил, шпала? — первым отзывается Матвиенко, стоящий со спины.       — Я тебя услышала, Антон, — коротко отвечает девушка, гневно поглядывая на чрезмерно любопытного армянина. — лекцию потом пришлю. — шатен кивает в знак благодарности и со всех ног мчит к проходной, лишь бы успеть до того, как раздастся звонок на очередной академический час, и старая сварливая вахтёрша не закроет проходную, заставляя опоздавших показывать студенческий.

      ***

      Адрес Попова он помнил отчётливо, но проблема номер раз — как попасть в подъезд, не позвонив при этом в домофон, и проблема номер два — что, если там Алёна, как он ответит, на вопрос о незапланированном визите? Пока ехал в метро несколько раз успел отругать себя за столь эксцентричное поведение, ведь, по правде говоря, он не в курсе насколько сильно француз болен, а что, если его помощи будет недостаточно, или вовсе его не пустят на порог.       С такими мыслями парень добирается до дома Попова, ноги сами тащат его к нужной парадной, хоть был он тут лишь однажды. К нему навстречу из подъезда как раз выходила молодая пара, и Шаст не теряя времени успевает заскочить внутрь, пока дверь полностью не закрылась. На четырнадцатый этаж Антон поднимается самостоятельно, словно в этом доме не было лифта, словно парень никогда не курил, словно не было этой одышки.       Сейчас, уже стоя перед дверью, Антона держит кто-то невидимый за рукав пуховика и не даёт поднять руку, чтобы нажать кнопку дверного звонка. Внутри парня клокочет что-то непонятное, которое одновременно хочет позвонить в дверь, но в тот же момент рвется наружу, чтобы быстрее сбежать. И всё же Антон дотрагивается до кнопки, а на лестничной клетке раздается приглушенный, характерный звон, оповещающий Шастуна, что обратного пути нет. Назад не повернуть, остаётся только несмело шагнуть в пропасть.       Нервно переступая с ноги на ногу, парень из последних сил сдерживается, дабы не позвонить второй раз — только боится. Тишина начинает резать по ушам, Антон уже тянется к звонку во второй раз, как входная дверь открывается, и на пороге парень вновь видит владельца синих омутов и окончательно тонет, безвозвратно покидая реальный мир.       Арсений выглядит растрепанным, заспанным, но таким домашним и уютным в обычных серых штанах и лёгкой футболке с минималистичным принтом «Сеня», от него приятно пахнет лимоном, но нездоровый румянец на щеках говорит о многом. Стоя в проходе, Антон пытается объяснить свой внезапный визит, запинается и вновь начинает невнятную речь, но Арсений его явно не слушает, бегает по всему лицу невидящим взглядом, а как только монолог Шаста завершается, уходит вглубь квартиры, оставляя дверь открытой. Антон соображает быстро, заходит внутрь, закрывая за собой дверь, снимает верхнюю одежду, следя взглядом за скрывающимся в дальней комнате Поповым, и проходит следом, стараясь оценить масштаб проблемы.       В самой квартире никого не оказывается, что сначала удивляет юношу, но припоминая свои недавние страхи и переживания по этому поводу, шатен расслабляется. С последнего визита студента здесь мало что поменялось: ноутбук стоит на кофейном столике, рядом с ним разложены какие-то папки, с другой стороны — подготовленная лекция к сегодняшней паре. Всё это говорило о том, что мужчина явно не планировал внезапно свалиться с температурой.       В комнате француза душно. Очень душно. Плотные занавески зашторены, тем самым создаётся впечатление, что за окном уже глубокая ночь. Небольшой прикроватный ночник горит совсем тускло, по большей части создавая иллюзию света в помещении. Сам Арсений лежит на кровати закрываясь одеялом по самые уши, словно это самое лучшее укрытие.       Присев на корточки у изголовья кровати Антон предпринимает попытку поговорить с брюнетом, выведать у его хотя бы базовые знания в сложившейся ситуации: какова температура, какие таблетки тот пил, и болит ли где-то. Арсений молчит, как воды в рот набрал.       — Арсений Сергеевич, я помочь вам хочу. — жалобно произносит шатен надеясь, что такой тон возымеет на куратора какое-то последствие. Очень лениво и расплывчато, Попов мычит что-то крайне нечленораздельное, из-за чего только вызывает раздражение у Антона. — Ведёте себя хуже ребёнка. — фыркает младший — Непонятно только, почему Алёна сейчас не здесь.       — С чего бы ей тут находиться? — сиплым голосом отзывается брюнет, но в голосе парень отчётливо чувствует неприязнь.       — Она же…       — Гражданская. — не давая договорить взрывается брюнет и вылезает из своего укрытия. А глаза злобные, колючие, не сулящие ничего хорошего. — Считай, что никто, совершенно чужая. — уже более спокойным голосом заканчивает мужчина, вновь прячась от света. Верится ли в это? Слабо. Спустя какое-то время Шастуну удаётся вытащить от француза связные между собой крупицы информации, от чего понимает, что температуру Попов не измерял, выпил жаропонижающее, что нашёл в походной аптечке, а на большее он не способен.       — Питер влюбляет. — внезапно проговаривает брюнет, искоса поглядывая на реакцию Антона, который шумно выдыхает и резко закашливается, подавившись воздухом. —Сегодня на нашей центральной улице должна играть живая музыка, все будут танцевать, смеяться. — продолжает Арсений, бездумно глядя в потолок — Пить вино. Ты любишь вина? — Попов переводит затуманенный взгляд на покрасневшее лицо студента и ухмыляется.       — Арсений Сергеевич, — тихо начинает юноша, стараясь не потревожить мысли куратора, — у вас жар, как давно вам нездоровится?       — Жар? — переспрашивает брюнет и лихорадочно ощупывает лоб — Тебе кажется, — отнекивается тот — у Алёны сегодня спектакль. У меня сегодня праздник.

      «—Алёна…»

      Шастун не впервой слышит это имя из уст куратора, но тот произносит его дежурно, словно это обычное имя, и оно ничего не значит, но Антону на сердце беспокойно. Оно щемит. Жжёт. Ноет. И не даёт возможность здраво мыслить, ведь не спровадь он тогда Попова из кофейни, не пришлось бы сейчас быть здесь, не пришлось бы волноваться, не пришлось бы срываться и мчаться сюда.       — Арсений Сергеевич, где аптечка? — не унимается Антон и практически щенячьими глазами смотрит прямо в глубину дьявольских омутов.       Мужчина тяжело дышит и резко меняется в лице, натягивает одеяло до самых кончиков ушей, от чего шатену остаётся любоваться только на копну тёмных волос куратора, а тот и не сказать, что против. Антон подсаживается ближе и кладёт окольцованную руку на макушку преподавателя, перебирая между пальцами вьющийся локон от челки.       — Вам же будет лучше, если сами признаетесь, где она, — тихо проговаривает юноша, — в противном случае я сам отправлюсь на поиски. И кто знает, что смогу отыскать помимо неё. — шёпотом заканчивает свою мысль Антон в надежде, что это подействует на Арсения и тот будет благоразумнее.       Но Попов не слышит шёпота, словно этого и добивается, подставляется под руку младшего и почему-то не спешит с ответом, только лениво вытаскивает руку из-под одеяла и тычет в сторону комода, расположенного в дальнем углу комнаты. Шастун резко вскакивает на ноги и отходит к нему, игнорируя недовольное сопение француза.       Сейчас Арсений действительно больше похож на ребёнка, который не в состоянии даже позаботиться о себе, чем на состоятельного мужчину, поселившего трепет в сердце шатена и при любом упоминании заполняющего мысли шатена, вытесняя всё прочее. Кое-как измерив температуру, Шастуну остаётся констатировать простой факт:       — 38,2 С° — тихо начинает Антон, с грустью поглядывая на ухудшающиеся состояние брюнета, тот перестал отзываться с момента, как парню удалось уговорить его на градусник. Темная чёлка полностью прилипла ко лбу, сам он дышит через раз, иногда заходясь в удушающем приступе кашля, и время от времени проваливается в беспокойный сон.       Когда брюнет проваливается в дрёму, Шаст выбегает из квартиры, прихватив с собой ключи со стойки несётся в аптеку, что видел недалеко от жилого комплекса. Ему всё ещё сложно давать какие-то логические умозаключения, а если у него кто-то спросит, зачем и с какой целью он этим всем занимается, то Антон внятно ответить не сможет.

      Ответа просто нет.

      В дороге звонит Сурковой, кратко обрисовывает всю ситуацию, девушка на скорую руку говорит, что она не медик, но, порекомендовав известные средства, просит быть осторожнее и желает удачи. Завершив разговор со старостой, светловолосый пишет сменщице, что в ближайшую неделю выйти на смены у него не получится.       Сообщения долго ждать не приходится. Литва 17:21; Предлагаешь мне без выходных пахать, я ведь тоже не железная леди. Как и все нуждаюсь во сне.

      Вы 17:24;

      У меня особо важный случай. В буквальном смысле вопрос жизни и смерти.

Литва 17:25; Чёрт с тобой. Надеюсь, первой узнать всё в мельчайших подробностях.       Дорога до аптеки и обратно заняла минут тридцать, по приходе в квартиру парень слышит сдавленный кашель и торопиться поскорее выпутаться из пуховика. По дороге в комнату задевает локтем о косяк двери, шипит, но боли не выказывает. Как бы больно не было, сейчас важнее брюнета в чувство привести, а потом можно и поныть о собственных проблемах.       Все просьбы на Арсения действуют на троечку, а вот уговоры и щенячьи глазки помогают легко, непринужденно. Словно только их и ждёт Попов, только под их предлогом соглашается. Когда дышать становится легче, а приступы кашля не такие частые и пугающие, Арсений засыпает разморённый повышенным вниманием к себе. Антон далеко отходить не спешит, сидит рядом, отвлекаясь иногда на уведомления в соц. сетях, изредка прикасается ко лбу Попова, дабы убедиться, что жар спадает, да и что уж скрывать — чтобы прикоснуться к тёмной копне волос, ещё раз ощутить шелковистость непослушных прядей. Ведь кто знает, когда ему удастся вновь испытать чувство вседозволенности.

      ***

      — Давно исследуешь мой профиль? — спустя какое-то время доносится до слуха юноши, от чего тот дёргается всем телом и спешно блокирует экран телефона. Антон не придумал ничего лучше, чем просто залипать в социальной сети, заодно и полистать профиль куратора. К слову, на этом его любознательность не остыла. Среди немногочисленных друзей светловолосому удаётся найти и профили Алексея, его жены Лены, Алёны и ещё пару десятков людей, чьи имена парню ни о чём не говорили.       — Я не исследую, — глухо мычит Антон, глядя на красивый профиль француза, — просто стало интересно, чем ещё вы увлекаетесь, помимо пыток студентов. — Арсений приподнимает уголки губ и, повернувшись на бок, сталкивается с пленительным взглядом изумрудных глаз. Сейчас между ними нет неловкостей, оба кажутся расслабленными, пусть каждый в своей вселенной, но стоит поднести к ним спичку, и бедняжка обратится в прах за долю секунды.       — И что интересного заметил? — не унимается мужчина.       — Что вас любит камера. — без тени смущения отвечает Шастун, спокойно пожимая плечами.       — Только камера?       От такого прямого вопроса шатену становится как-то неуютно. Он даже не задумывался над смыслом этой фразы, а сейчас, вылетая её из уст Арсения, она приобретала множество полутонов, потаённого смысла и становилась менее дежурной, чем обычный комплимент внешности человека.       — Как вы себя ощущаете, — прочистив горло, интересуется юноша — лучше?       — Да, спасибо, — легкий кивок головы даётся мужчине тяжко, но тот старается казаться выше какой-то там простуды и лихорадки, хотя кости ещё выкручивает будь здоров, а перед глазами пляшут мутные разводы — ты всё время был рядом? — невзначай спрашивает брюнет, стараясь прогнать навязчивый сон, заглядывая в чистые глаза напротив.       Шастун ненадолго подвисает, тушуется: конечно же, он не глуп, ему известны нормы морали, положенные рамки и границы, ему о них с начальной школы твердили и получается впустую. Получается, что да. Хоть он самый обычный студент, которому отведено определённое время на семинарах, лекциях и за эти рамки ступать не положено. Только Антону плевать стало на все эти «можно» и «нельзя», как только тот узнал о состоянии куратора. Ещё чудо, что шатен высидел три пары, а не сбежал с самого утра. От одного вида Арсения парня будто подменяли: от запаха одеколона тело начинало подкашиваться, а от случайных прикосновений Антон сгорал дотла подобно спичке.       Вместо ответа шатен лишь кивает головой, стыдливо пряча глаза.       — Вот как. — монотонно проговаривает брюнет, незаметно ухмыльнувшись.       — Просто узнал, что вам нездоровится и решил помочь. — как можно увереннее проговаривает младший, упрямо разглядывая замысловатые линии на потеющих ладонях. — Простите, если кажусь навязчивым.       Арсений на это лишь устало качает головой.       — Сколько раз нужно повторить, чтобы ты, наконец-то, звал меня по имени, без всяких «Арсений Сергеевич». — повышая тон, отзывается мужчина — Мы не в университете, к чёрту официальность.       У Шаста от подобного ответа крыша едет, а глаза округляются до таких размеров, что, кажется, вылезут из орбит. На несколько мгновений юноша теряет связь с реальность, он впервые слышит от брюнета подобное, их разговоры обычно проходили в стенах ГЭУ, и Антон привык, что их могут услышать, поэтому никогда не позволял себе чего-то лишнего, хотя в последнее время ощущал себя крайне напряженным.       Возвращает шатена на землю только прикосновение мужской ладони, бережно приглаживающей непослушные пшеничные кудри. От повышенной температуры у Арсения руки кажутся горячее обычного, и Антону этот резонанс нравится сильнее прежнего, он плавится подобно сыру в СВЧ-печке, готов растечься лужицей, только бы не потерять это тепло и комфорт, которым брюнет неосознанно делится.       — Я не хочу причинять тебе неудобства. — внезапно признаётся младший, пугаясь своего же голоса, который сейчас дрожал пуще прежнего. Переход со строго официального к более дружескому ощущается непривычно, и шатену требуется прикладывать максимум усилий, чтобы не сорваться и не сбежать, как он всегда и делал. Антон лишь однажды назвал брюнета по имени, да и то необдуманно, в порыве эмоций.       — Если это потребуется — причиняй. — смело произносит брюнет, не отнимая руки — Поверь мне, чтобы с тобой не произошло я буду рядом, поддержу в самой «безвыходной» ситуации. Если позвонишь в ночи и попросишь совета, я выслушаю тебя внимательно, и мы вместе найдём решение от любой неприятности. — рисуя на лице улыбку, брюнет ненароком касается уха студента, пуская электрический разряд.       — Арс я… — одними губами шепчет Шаст, замечая облегчение в глазах напротив — мне… — слова, которые так нужны комом застревают в горле, от чего мысли путаются в друг друге, создавая лишний шум, и доставляют невероятный дискомфорт, от которого Антон становится красным, подобно варёному раку. — Мне стоит закончить нашу работу над газетой, а тебе лучше отдохнуть.       Будь Шастун смелее, он бы непременно сознался, что мечтал услышать что-то подобное, сказал бы что ждёт новой лекции не из-за любви к предмету, а потому что его тянет. Тянет к Попову. И сила такая, о которой раньше юноша не подозревал.       Брюнет на слова студента лишь коротко кивает и нехотя отнимает руку от вьющихся барашков на голове Шастуна. Сумбурно объяснив, куда был убран незаконченный проект, мужчине остаётся лишь наблюдать за спиной удаляющегося парня. Как только младший уходит из комнаты, прикрывая за собою дверь, комната погружается в полумрак. Маленькая полоска света, падающая на стену, только усиливает эффект одиночества, и от привычки брюнет включает небольшой прикроватный ночник, который рассеивает по комнате мягкий свет.       Ему бы действительно поспать, только в голове отчётливый образ стесняющегося шатена, у которого в зелёных глазах плескалось столько радости и облегчения, что юноша буквально светился изнутри, даря этот свет окружающим. При каждом новом взгляде Арсений отчётливее понимает, что рядом с шатеном ему не требуется светильник, чтобы заснуть, не требуется и снотворное, от которого уже становится дурно при одном упоминании. Достаточно взять шатена за руку, и тот проведёт сквозь мглу навстречу новому дню.       Антон, сидя в гостиной, старается лишний раз не создавать шум, чтобы дать брюнету восстановить силы. Только гул собственного сердцебиения сейчас слышится чересчур отчётливо, и парень готов поклясться, что его слышно и Арсению.

      ***

      Спустя час работы Антону приходит сообщение. Сейчас оно кажется более беспокойным, чем обычно, но не теряя времени даром парень открывает его, вчитываясь в содержимое: Серый 18:41; Я мог напридумывать сотню и одну причину, почему ты сбегал с лекций Попова, но, когда их отменили, ты тоже слинял. Начинаю теряться в догадках, поэтому спрошу напрямик. Где тебя носит, шпала?       Зная взрывной характер приятеля, шатен долго над ответом не раздумывает и пишет первое, что приходит на ум: правду.

      Вы 18:41;

У Арсения температура.

      И переводит телефон в Авиа режим.       Последующие несколько часов Антон головы не подымает, максимально отдаваясь незавершённой работе. Поглощенный в процесс не успевает заметить и приближение брюнета, который неспешно появляется в дверном проёме и также проходит в гостиную, останавливаясь за спинкой дивана.       Наблюдать за сосредоточенным Антоном сравнимо с наркотиком: изначально ты просто пробуешь, присматриваешься, обещаешь себе, что это в первый и последний раз, но приходит второй, третий, а дальше ты сбиваешься со счёта и, в очередной раз украдкой наблюдая за сконцентрированным юношей, приходит осознание простой истины. Без него трудно, без него серо, без него не видно завтра, появляется потребность и желание чаще сталкиваться без веских оснований. Ведь без Антона придёт ломка, а она убьет быстрее, чем неотложка прибудет на твой вызов.       Арсений всё ещё наркоманом себя не считал.       Только уже нуждался в мальчишке намного сильнее, чем мог представить.       — В который раз убеждаюсь, что у тебя талант. — как должное произносит Арс, а шатен дёргается от неожиданности и переводит внимание на появившегося француза.       — Думал, что успею закончить, пока вы спите. — отвечает Шастун, улыбчиво демонстрируя работу. Обращение на «Вы» вынуждает брюнета недовольно цокнуть языком и клишировано закатить глаза. — Мне потребуется время, чтобы привыкнуть. — возражает парень, хмуря брови. — По щелчку от привычки не избавиться. — Попов с этими словами даже спорить не хочет, ему хорошо известно, что всему своё время и с этим утверждением ничего не поделаешь.       — Знаю, знаю. — протягивает мужчина, забираясь с ногами на диван. Шатен движения зеркалит и пересаживается с пола, тыльной стороной ладони прикасаясь ко лбу куратора, чтобы убедиться в отсутствии температуры.       — Всё ещё держится — раздосадовано проговаривает юноша, отнимая руку и хмурясь от недовольства — а ощущаешь себя как?       — Как вновь родился. — с усмешкой признаётся мужчина, наблюдая за сменой реакции собеседника — Если честно, давно так не высыпался.       — А сами твердили о здоровом сне своим студентам.       — Не только. — встревает брюнет — Ещё о правильном и здоровом питании. — оглядывая худощавое телосложение шатена, Попов подмечает, что тот вполне претендует на скорое посещение врача. — Ты в последний раз когда ел?       Шастун на такие мелочи жизни редко обращает внимание, большую часть времени он проводит на работе, а там особо не до полноценных обедов. Если удаётся перекусить в момент спада посетителей — уже победа.       Юноша пожимает плечами, от чего Арсений недовольно сводит брови к переносице.       — Надо таблетки принять, чтобы температура не повышалась сильнее. — нарушая образовавшуюся тишину, заключает Шаст. Брюнету идея приходится крайне не по душе, от чего тот морщится и отсаживается подальше от собеседника.       — Они противные.       — Не будь ребёнком. — от досады пыхтит светловолосый — Лекарство есть лекарство.       — Тогда давай заключим сделку, — шатен поражается изобретательности мужчины, пока в глазах напротив разгораются озорные чёртики. — ты съешь всё, что я приготовлю, а взамен, так уж и быть, забуду о своей нелюбви к лекарствам.       — В чём подвох? — подозрительно щурясь, интересуется младший.       — Подвох в том, что иным, законным, путём ты не заставишь меня даже посмотреть в сторону этих несчастных блистеров. — хитро улыбаясь парирует француз, сменяя тональность, от чего голос становится ещё более хриплым.       — Законным? — неуверенно повторяет юноша и уже жалеет о своём вопросе, потому что в следующую секунду брюнет оказывается совсем близко к лицу Антона и опаляет своим дыханием и без того пересохшие губы.       — Каждое простудное заболевание передаётся воздушно-капельным путём, либо прямым — носителя к контактному. — юноша внимательно вслушивается в каждое слово и ловит себя на мысли, что будь он смелее раз этак в десять, уже сорвался бы. Потому что только слепой глупец упустил бы Арсения. — Ты ведь не хочешь заболеть?       «Хочу!» — крутится в подсознании, но вместо этого светловолосый молниеносно трясёт головой, прогоняя от себя лишние мысли.       — Нет. — шепотом отзывается тот, сглатывая вязкую слюну.       — Значит решено. — Попов отдаляется, пересаживаясь на прежнее место и стремительно поднимается на ноги. — Буду тебе признателен, если приберёшься здесь.

      ***

      «Какого хрена!» — проносится в сознании Шастуна, пока тот ходит туда, обратно унося с собой инвентарь и саму работу, помещая её в тубус.       За ужином оба молчат, словно рыбы, набравшие в рот побольше воды, никто не желает начать говорить первым. Арсений с довольным прищуром наблюдает за шатеном, как тот, изначально, с опаской, недоверием притрагивается к еде, но каждый последующий кусок становится увереннее, желаннее. Антон же больше задумывается о своих принципах и предрассудках. Ему с трудом верится в рассказанную Поповым «истину», уж больно много брюнет позволяет Алёне, много прощает, только расспрашивать старшего явно не торопится, Арсений вечно соскакивает с темы, которая была ему неудобной.       — Хочешь что-нибудь посмотреть? — внезапно прерывая тишину, брюнет косится в сторону телевизора.       — Боюсь, это неуместно. — сохраняя ледяное спокойствие, твердит младший больше для того, чтобы самого себя убедить в этих словах, нежели в действительности сказать, что его беспокоит огромная недосказанность между ними, например: «Кто они, чёрт возьми?»; «Почему Попова зацепил именно он, такой неуверенный, вечно сомневающийся?» и «Что со всем этим делать?»       Арсений торопится что-то ответить, но только не успевает и рта раскрыть, Антон отворачивается от преподавателя и, оставив сухое «спасибо за ужин», уходит на лоджию, спешно прикрывая за собой дверь. Тут намного прохладнее, чем во всей квартире, но оно и к лучшему. Шатену сейчас голову проветрить лишним не будет, мысли утихомирить да подышать свободой. Открыв настежь одну фрамугу, юноша получает в лицо ледяной порыв ветра, который приносит с собой запах залива и оглушающий отзвук автомобильных клаксонов.       Здесь, на высоте четырнадцатого этажа, ночное освещение казалось таким далёким и неизученным, словно шатен никогда его и не видел. С приходом сумерек город всё ещё не засыпал, скорее вливался в ночную суматоху с новыми силами, наполняя Питер неизвестными тонами и звуками, преображая, изменяя, совершенствуя этот город. Шум с многолюдных проспектов плавно перетекал на улицы и набережные, глухими отголосками скрывался во дворах и подворотнях, напоминая о драйве мегаполиса. Краем глаз юноша замечает движение на экране телевизора, картинки сменяются неспешно, однако они манят внимание Шастуна намного сильнее, нежели ночные перспективы Питера и, набрав в лёгкие побольше холодного воздуха, парень закрывает фрамугу и возвращается в комнату, обнаруживая что брюнет расселся на полу.       — Не цените уделённое вам время, — цедит Антон, присаживаясь на пол вблизи брюнета — хотите сильнее простыть?       — Хуже, чем уже есть точно не станет. — безучастно бросает мужчина, пожимая плечами, неотрывно наблюдая за происходящим на экране. — Чем ворчать как старуха, смотри за актёрской игрой.       Антон на замечание только раздражённо дёргает щекой, но как послушный ученик переводит внимание к фильму, наблюдая за разворачивающимися событиями. Фильм оказывается на французском, а кто бы сомневался, это же выбор Арсения, тут иначе и не могло быть. Хотя ради понимания и упрощения ситуации брюнет включает субтитры, на привычном английском, за что шатен вздыхает с облегчением: события разворачиваются вокруг английского математика и логика Алана Тьюринга, пытающегося взломать код немецкой шифровальной машины Enigma во время Второй мировой войны.       Юношу мгновенно утягивает. Его восхищает умение делать то, что считаешь правильным для себя, то, что вбираешь именно ты, не оглядываясь на других и не завися от их мнения. Умение погружаться в то, что ты делаешь, с головой, когда весь мир исчезает, и остаешься только ты и твое дело! Когда ты делаешь это дело каждой клеточкой своего тела, каждой наносекундой своей души, каждым кубическим миллиметром своих легких… Когда исчезаешь ты сам, и остается только оно! То, что ты сейчас делаешь.       Не каждый мог позволить себе говорить то, что думает, делать то, что считает правильным без оглядки на то, что подумают об этом окружающие, двигаться так, как комфортно ему, видеть этот мир иначе, чем «мифические все», относиться к чему-то не так, как «принято в обществе», выбирать не то, что любят сверстники.       Все это о том, чтобы позволить себе быть «белой вороной», т.е. отличаться от других! Это ключ! И это же камень преткновения. Практически с раннего детства шатен знает о том, что человек уникален, что нет ни одной похожей снежинки в этом мире. И все же. Так страшно отличаться от других, так страшно быть этой самой «белой вороной». Ведь зачастую это означает быть изгоем. Быть отвергнутым, не понятым, не иметь близких людей, быть битым. И вот уже талантливые девочки и мальчики мастерски прячут свои таланты и уникальность в дальний никому неведомый угол, стараясь быть «как все», быть похожими на других, быть нормальными. И отказываются от своей уникальности, отказываются от талантов, от возможных открытий и шедевров мирового искусства, которыми они могли бы одарить этот мир, а некоторые навсегда остаются в одиночестве.       И все это только потому, что внушили ложную истину: если ты иной — ты чужой. А чужих надо убивать или гнать. И тогда встает тяжелейший выбор для каждого — быть верным себе и тому, что и как ты чувствуешь, или быть «своим», «нормальным», принятым.       «А какой выбор сделал бы ты, сказав я о глупости, поселившейся в моей голове?» — внезапно думает шатен, на мгновенье устремляя внимание на увлечённого брюнета.       Где-то ближе к концу Антона начинает полностью клонить в сон, и тот оказывается головой на плече у Попова. Брюнет, кажется, не дышит вовсе, боится шевельнуться, нарушить сон Антона, но как бы этого не хотелось фильм заканчивается, по экрану ползут первые финальные титры, да и на полу сидеть прохладно. Арсений прикасается к щеке юноши одними подушечками пальцев, нежно проводя вдоль скулы короткую линию.       Шаст недовольно мычит что-то крайне нечленораздельное, просит ещё несколько минут, от чего получает легкий смешок и невесомое прикосновение губ к виску.       — Проснуться всё же придётся, — шепчет Попов, — фильм закончился, только я не прогоняю тебя, дай хотя бы вещи принести, да одеяло. — шатен просыпается мгновенно, он всё чувствует — у Арса губы горячие, сухие, слегка потрескавшиеся от недавней высокой температуры, но голос у него всё тот же приятный, тягучий, бархатный с небольшой хрипотцой, а прикосновения родные и согревающие, от чего парню думается, что болен скорее не Попов, а сам Антон.       — Останусь, если таблетки выпьете. — ворчит тот, отрывая голову от плеча куратора.       — Упертый. — недовольно ворчит мужчина, разминая затёкшие мышцы.       — Учителя хорошие. — Арсений от этой фразы улыбается, и Шаст улыбку эту зеркалит.       Антон поднимается на ноги и нетвёрдой походкой двигается в сторону ванны. Отчего-то ему тяжело свыкнуться с мыслью, что человек, которого он ежедневно видел на лекциях, который казался каменным и неприступным, на самом деле оказывается теплым и нелюбящим таблетки. Когда тот возвращается, в гостиной прибрано, всё с пола переехало на небольшой кофейный столик, диван разложен, и поверх него расстелено одеяло, одежда оставлена рядом с подушкой, а верхний свет сменился на приглушенный свет от торшера.       Самого Попова в комнате не оказывается, поэтому Антон осмеливается заглянуть в соседнюю, просто ради приличия пожелать «спокойной ночи», даже не задумываясь, а надо ли это делать. Арсений лежит к двери спиной, небольшой ночник, как и прежде отбрасывает мягкие тени, на что Шаст только коротко улыбается и, прикрыв за собой дверь, удаляется. Как только голова касается подушки, Антон чувствует необъяснимую усталость, мышцы вмиг наливаются свинцом, от чего юноша не в силах даже перевернуться на бок. Пересилив самого себя, шатен всё же переодевается, оставляя все вещи в ногах и, поудобнее расположившись на диване, мгновенно проваливается в царство Морфея.       «Лисёнок, — сказал лисёнок лисёнку, — ты помни, пожалуйста, что если тебе тяжело, плохо, грустно, страшно, если ты устал — ты просто протяни лапу. И я протяну тебе свою, где бы ты ни был, даже если там другие звёзды, или все ходят на головах. Потому что печаль одного лисёнка, разделенная на двух лисят — это ведь совсем не страшно. А когда тебя держит за лапу другая лапа, какая разница, что там ещё есть в мире?»— шепчет брюнет, невесомо касаясь пшеничных кудрей на голове младшего, стараясь не выдать своего присутствия — Спи спокойно, Тош.