Things Carried, Unseen

«О боже, я бы мог замкнуться в ореховой скорлупке и считать себя царем бесконечного пространства, если бы мне не снились дурные сны» Уильям Шекспир, Гамлет, Акт II, Сцена II

Асока внезапно очнулась от глубокого сна. Где-то во мраке, на границе между сном и бодрствованием застыло что-то неприятное, что-то гнетущее, камнем засевшее в груди. Что-то темное и холодное витало в воздухе, полное боли и страданий. Ощутив, как камнем стремительно летит вниз, она резко открыла глаза, поначалу не понимая, где находится, пока зрение не привыкло к темноте — а зрение у нее было куда острее человеческого — и только потом узнала походную палатку, в которой они с Энакином ночевали и еще будут ночевать (на многих-многих планетах). Она сделала размеренный вдох. Снова. И снова… Неприятное ощущение медленно утихало. Она свернулась калачиком, спихнув все на кошмар, и опять уснула… Асока вновь едва не подскочила в постели от жуткого чувства страха, пытаясь отдышаться. Этот страх был инороден и чужд ее сознанию. Все свои тревоги она знала по именам, но этот страх явно не был из их числа. Сердце бешено колотилось, и Асока не понимала почему. Она уставилась в темный потолок палатки, размеренно дыша и пытаясь успокоиться — в детстве ее научили паре медитативных дыхательных упражнений. Пытаясь избавиться от гнетущего ощущения, что прицепилось к ней. Сила течет во мне, и я едина с Силой. Сила течет во мне, и… Дыхание снова перехватило, когда неведомый страх новой волной захлестнул ее, сбивая с толку. Да что происходит?.. Она попыталась уцепиться за это чувство, найти корень страха, как вдруг осознала… Этот страх — не ее. С другого конца палатки донесся приглушенный вздох, и Асока уставилась сквозь мрак на фигуру наставника, повернувшегося к ней спиной. Он крепко спал, но затем от него снова донесся сдавленный стон, плечо дернулось, и новая волна ледяного страха с тревогой нахлынула на нее. О. Так это был учитель, это его эмоции волнами расходились вокруг, окрашивая тревогой Силу и наполняя всю палатку. Все знали об его огромном потенциале в Силе, знали об его неординарных способностях, а в среде юнлингов нередко ходили слухи об Избранности и предназначении согласно пророчеству — что бы там ни говорилось. До этого момента Асока толком и не осознавала всю его мощь — как и то, что большую часть своей Силы он скрывает за крепкими щитами даже от нее. А теперь всю его Силу поглотила боль ночного кошмара. Асока не знала что делать. Разбудить? А как он отреагирует? Проснется ли он, опутанный оковами кошмара, или поймет, что она просто пытается ему помочь? Ей всегда говорили, что нельзя будить того, кому снится кошмар; а что бы Энакин сейчас ни испытывал, явно походило на кошмар, которым он, сам того не зная, делился с ней. То, что чувствовал он, чувствовала и она. Снова липкая волна страха накрыла ее, и Асока с трудом подавила вскрик. Страх, присущий кошмару, но без малейшего представления, о чем сам кошмар. Ее собственные эмоции утопали в потоке его эмоций. Руки дрожали, и она на мгновение даже подумала, что стоит позвать Рекса, — но передумала, поняв, что тем самым поставит учителя в неловкое положение и распишется в беспомощности, усугубив ситуацию. Она перевернулась, укрепляя ментальные щиты от жгучих плетей его боли. Но несмотря ни на что, душа болела за него. Она перерыла все свои знания, пытаясь уцепиться за то, что в теории поможет, когда в голове возникла странная идея. Если можно медитацией избавиться от собственных эмоций, то почему… нельзя попробовать то же самое с его эмоциями? Асока вздрогнула. Даже при всем нежелании прибегнуть к такому способу, она сомневалась, что сможет напрямую проникнуть в его разум — ведь даже попытка казалась ей вторжением в личное пространство, тем более что он спал и не мог дать согласие. Они во многом друг друга еще не знали, и теперь касаться его разума, лишенного всяких щитов… даже если бы Энакин не спал, такой контакт казался слишком уж… интимным. Но в то же время между ними была связь, пусть и только-только сформированная. Она поняла, что самые сильные эмоции проходили именно через эту нить. Новая волна страха накатила на нее, и Асока прикусила губу, с трудом выдерживая шквал. Это был холодный, первобытный страх – она и не думала, что Энакин вообще способен такое испытывать. Внутри все сжалось от гадкого ощущения, но решение она приняла. Асока встала с постели и повернулась лицом к спящему наставнику. Скрестив ноги, она расположила руки на коленях, открытыми ладонями вверх. Затем вздохнула, потянувшись к чувствам, что проникли в ее разум через Силу, и коснулась их, визуализируя, как тянет эти тонкие нити, сплетая воедино, в один поток — ну или пытаясь это сделать, уж медитация не была ее коньком. В Силе царил натуральный хаос, и попытка уцепиться за эмоции была сродни попытке удержать дым. Эх, был бы здесь магистр Оби-Ван… Она поморщилась от усилий, сдерживая разочарование и направляя весь негатив в сплетение остальных эмоций, чтобы вытянуть и отпустить весь поток в Силу, распутывая клубок. Подобный трюк было нелегко провести и со своими эмоциями, что уж говорить о чужих. Тем более, что у учителя всегда поводов для беспокойства было через край. Натиск утих. Асока снова вдохнула, посылая спокойствие, уют и мир по их связи, нащупывая обратный путь к учителю. Для нее все это было в новинку, и она могла только гадать, какая часть ее эмоций до него все же дошла. Она усилила поток. Все хорошо. Никто тебе не навредит. Тебе нечего бояться. Асока повторяла это как мантру у себя в голове, пытаясь сосредоточить все усилия и донести послание. Новая волна не заставила себя ждать, на этот раз неся в себе пламенный гнев, скрытый глубоко внутри и обжигающий грудь. И снова, она сделала все, что было ее силах, чтобы собрать этот гнев в себе, в нем — вздрогнув от кипящих, ничем не замутненных эмоций — и выпустила их в Силу, словно пар. Все хорошо. Никто тебе не навредит. Тебе нечего бояться. С новой волной Асока испытала горький привкус одиночества; едва найдя в себе силы продолжить, она не придумала ничего другого, кроме как добавить в утешение еще одну строчку. Все хорошо. Никто тебе не навредит. Тебе нечего бояться. Я с тобой. Асока продолжала повторять это снова и снова, с каждой новой волной, захлестывающей Силу, — вытягивая и отсекая все, что до нее доходило, дрожа от напряжения. Она и не пыталась выходить за пределы их связи, прямиком к его разуму — она хорошо понимала, что не имеет права видеть, чувствовать то, что было запечатано внутри. Асока не знала причин той боли и страданий, что волнами исходили от учителя; знала только то, что сейчас вокруг привычного яркого сияния Энакина сгущалась удушающая пелена страха. Она продолжала, не зная, что еще можно сделать. Ну пожалуйста, учитель. Проснись. Все хорошо. Никто тебе не навредит. Тебе нечего бояться. Я с тобой. Она продолжала и продолжала, и с каждым разом эти мантры все сильнее путались между собой, теряя слова и обращаясь в чувства. Однако и волны постепенно теряли в своей силе и длительности. Асока не останавливалась. Она боялась, что если прекратит, то не поможет ни себе, ни Энакину. Она уже шептала эти слова одними губами; голова гудела от непомерных усилий в попытках сохранить фокус посреди безмолвного урагана между ними. Наконец шторм прекратился. Асока понятия не имела, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Хотя на улице по-прежнему было темно. А в Силе между ними снова царило спокойствие, хотя и шаткое. Учитель спал спокойно, медленно и размеренно дыша. Она вернулась в постель — в глазах застыли слезы, хотя она не помнила, чтобы плакала, — тело дрожало, ноги сводило от пережитого напряжения. Она как могла укуталась в одеяло, измученная разумом и телом до предела. И заснула, как только голова коснулась подушки.

***

Наступило утро, холодное, бледное. Пробуждение было неприятно резким. Голова болела, но, на удивление, не так уж и сильно. Вздрогнув, Асока перевернулась на другой бок, заметив, что постель учителя пустует. Сколько сейчас времени? Она поднялась на ноги, поправляя одежду, и накинула пончо потеплее, выходя из палатки. На мгновение Асока даже засомневалась, что предыдущая ночь в самом деле произошла — может, просто очередной ее кошмар. Она расправила плечи. В конце концов, она джедай — ну, почти. Нечего беспокоиться. — Доброе утро, малышка, — капитан Рекс вскинул руку в приветствии, и Энакин обернулся в ее сторону, сидя у огня. — О, Асока. Наконец-то ты проснулась, соня. Она села рядом с наставником, откусив от протеинового батончика, пытаясь избавиться от кошмарных образов из прошлой ночи, засевших в голове, — от холодно-черных жучьих глаз, как у громадного насекомого, и от хриплого дыхания. Она не знала, был ли этот образ навеян ее собственным кошмаром, или же зародился в сознании Энакина. Хотя ей с головой хватило и самих ощущений. Она вздрогнула. Учитель смотрел на нее с беспокойством своих теплых голубых глаз. — Все хорошо, Шпилька? — Да, — ответила Асока, нарочно скривившись, чтобы скрыть эмоции, и помахала перед собой протеиновым батончиком в пальцах. — Нет ничего повкуснее? Рекс подошел с усмешкой, неся им по чашке дымящегося кофе. — Привыкнешь. То ли дело раньше. Энакин усмехнулся. — Да, теперь и правда стало вкуснее. Они хотя бы больше не пытаются имитировать вкус нормальной еды. Асока с благодарностью приняла кружку кофе от Рекса, который отправился на помощь отряду в сборе лагеря. Осторожно отхлебнув горячий кофе из кружки, она краем глаза посмотрела на Энакина, который сделал сразу большой глоток. Он поймал ее взгляд. — Плохо спалось? Знаю, к этим раскладушкам еще привыкнуть надо, — она в ответ пожала плечами. Присутствие Энакина ярким пятном сияло совсем рядом. — А вы хорошо спали, учитель? — тихо спросила она, снова глядя в свою кружку, ища ответ в Силе. Помнит ли он? Энакин вздохнул, проведя рукой по щетине. — Не очень. Наверное, заразная штука, — он бросил на нее озорной взгляд. — Ну или я совсем отвык от ночевки в одной палатке с храпуном. Асока покраснела. — Я не храплю! Энакин засмеялся. — Ну хоть не как Оби-Ван. Уж он-то с хандуинским реактивным двигателем потягаться может. Она невольно хихикнула, снова задаваясь вопросом, не было ли ее ночное приключение на деле всего лишь плохим, очень плохим сном. Энакин допил свою кружку и встал, потягиваясь. — Нам пора. Как закончишь с завтраком, иди помогать нам разбирать лагерь. Асока запила остатки протеинового батончика горячим кофе, обжигая язык, и поспешила за ним.

***

Закончив дневную разведку, они разбили лагерь на новом месте и уже успели принять легкий ужин. Усталость еще с прошлой ночи давала о себе знать, и Асока, извинившись, ушла спать раньше. Она забралась на свою раскладушку, уже засыпая, в силах только мечтать о мягкой храмовой постели. Спустя какое-то время Асока проснулась, когда в палатку вошел Энакин. Она ощутила укол дурного предчувствия, теперь полностью удостоверившись, что прошлая ночь не была сном. — Прости, Шпилька. Не хотел тебя будить, — он улегся в свою постель, вытянувшись, но больше ничего не сказал. Тогда она ощутила в их связи что-то странно легкое — но не совсем вопрос. Что-то, что было нацелено на саму нить связи, смутное ощущение, подобно попытке найти ответ. Однако его присутствие и правда изменилось — пусть и все такое же необузданное, но с большей глубиной. Более запутанное. Теперь она видела, как в эту Силу вплелось что-то новое, то, чего раньше не было. Но она слишком устала, чтобы сейчас в чем-то разбираться. Асока снова почти задремала, когда Энакин тихо спросил: — Я разговаривал во сне? Асока повернулась в его сторону. — Нет, — честно ответила она. Он только кивнул и тоже повернулся к ней. Энакин выглядел таким юным, таким беззащитным, и она мысленно смягчилась. Невысказанные слова так и витали в воздухе. — Скажешь, если начну разговаривать? — Хорошо. Fin.