swan song

Сев в такси, Тэхён ещё раз набрал Субину, намереваясь закидать его кучей вопросов, но друг как сквозь землю провалился. Не ответил он и на второй, и на третий звонок, и Тэхён сам не заметил, как начал беспокоиться по-настоящему. Вдруг и правда стряслось что-то серьёзное? Тэхён сглотнул ком в горле и крепче сжал телефон вспотевшими ладонями. Такси ехало будто нарочито медленно, и каждый раз, когда казалось, что вот-вот они затормозят, машина сворачивала в новый переулок, уезжая всё дальше и дальше от центра. И вот наконец автомобиль повернул в последний раз, резко и неожиданно встряхнулся, из-за чего Тэхён неслабо так приложился бровью о дверь и, в конце концов, остановился в тусклом немощном свете фонаря. Наверное, наехал на какую-то яму, решил он. На несколько секунд в салоне повисла звенящая тишина. — Мы… заглохли? — осмелился спросить Тэхён, потирая ушибленную бровь. Из окна прямо в глаза бил розовый неоновый свет непонятного происхождения. — Приехали мы, — таксист бросил взгляд с ноткой презрения в зеркало заднего вида и, кажется, еле сдержался, чтобы не покрутить пальцем у виска.  — А, — только и получилось произнести в ответ. Тэхён заёрзал на сидении и попытался наощупь отыскать на двери ручку. В процессе он несколько раз умудрился удариться головой о потолок — ну очень уж он тут был низкий! — а когда рука наконец нащупала заветный рычажок, Тэхён выбрался прямо на зябкий холод и нерешительно застыл на месте. Открывшаяся взгляду картина оказалась совсем не похожа на ту, которую Тэхён рисовал в своём воображении, потому что вместо кафе его привезли к какому-то подозрительному ночному клубу. Он беспомощно оглянулся на удаляющееся такси, ещё раз проверил адрес — верный, название «Третий глаз» — тоже совпадает. Однако в глаза бил резкий неоновый свет от вывески (так вот откуда он был), снаружи кучковалась по панковски одетая и явно нетрезвая молодёжь, а изнутри доносилась громоподобная музыка. Что, чёрт возьми, не так с Чхве Ёнджуном, если в его понимании это кафе? Тэхён бы с радостью порассуждал на эту тему, но времени, чтобы предаваться раздумьям, у него не было. Возможно прямо сейчас, в эту самую минуту, его мягкий, добродушный друг подвергается нападению хулиганов или ещё чего похуже! Тэхён глубоко вздохнул, набираясь уверенности, сжал кулаки и двинулся к зияющему чернотой входу, минуя компанию курящих девушек. Вошёл он беспрепятственно, не заметив никакой охраны. И, ничего не успев понять, утонул. Утонул в свете, в звуках, в толпе — она дышала, двигалась, как течение бурной реки, которое не поддаётся контролю и анализу, не оставляет тебе шансов выбраться, если ты в него попал. Страшно и захватывающе. В глаза то и дело ударяли синие и зелёные лучи, они перемещались по залу так же хаотично, как и всё остальное в этом безумном месте, а тело ощущало буквально каждый удар барабанов, словно второе сердце забилось у Тэхёна в груди. Но что-то в этой музыке, в этом звучании было не так. Тэхён начал медленно продвигаться к краю, к стене, чтобы найти твёрдую опору, попутно выглядывая из-за чужих голов и стараясь разглядеть происходящее на сцене. Нехорошее предчувствие захлестнуло его с новой силой. Всё было в порядке, за исключением того, что на сцене не хватало Бомгю. Его место сегодня занимал Ёнджун с его же гитарой в руках. Чёрт, да без разницы. Это сейчас должно волновать Тэхёна меньше всего, лучше ему позаботиться о том, как отыскать Субина в этой толпе. Разблокировать телефон у Тэхёна получилось не с первого раза, потому что тот упорно не хотел узнавать его отпечаток пальца, и в конце концов пришлось сдаться и вручную вводить пароль. «я на месте, где ты?» — с трудом попадая по клавишам напечатал Тэхён, особо не надеясь на ответ, однако к его удивлению, реакция последовала незамедлительно: «Видишь дверь с табличкой «Не входить»?» «вижу.» «Войди туда» *** 2 часа назад Рёв крови в ушах, осуждающий взгляд карих глаз и головная боль. — Бомгю, ты точно уверен? — сомнение и разочарование в мягком голосе резали больнее ножа. — Не будь такой занудой, Мэй. На красивом, тронутом первыми морщинками лице Мэй читалось обреченное выражение. Она медленно опустила взгляд на протянутую ладонью вверх руку Бомгю, которую тот упрямо не хотел убирать. Он был твёрдо настроен получить то, что хочет. — Когда пожалеешь об этом, будет уже поздно. Бомгю почувствовал, как внутри него просыпается бессильное раздражение. Он раздосадованно хлопнул себя по колену рукой, которую мгновение назад просительно тянул вперед. Мэй вздрогнула. — Хватит делать такое страдальческое лицо, будто наперед знаешь, что со мной будет! — Бомгю не хотел повышать на нее голос и уж точно не хотел вести себя как последняя сволочь с человеком, который столько для него сделал, но глухая боль внутри, искавшая успокоения, была сильнее. Если её никак не выпустить, то нужно задушить изнутри. Всё не так, всё всегда не так, и Бомгю привык к этому, но каждая ссора с отцом словно выдёргивает его из мира собственных иллюзий и ненастоящей свободы, заставляя ударяться о землю со смертельной силой. Бомгю так падал уже бесчисленное количество раз. И как назло всё самое ужасное, что только могло с ним произойти, случилось одновременно: отец из режима «мне на тебя наплевать» перешёл в режим «я хочу сломать твою жизнь», вместо мелодии выходит полная чушь, беспорядочный поток мыслей в голове никак не складывается в осмысленную лирику, а долгожданный подарок судьбы без колебаний заблокировал его в Инстаграме. А, ну и ещё послал раз сорок за последние пять дней. Струны рвутся одна за другой. Бреньк. Бреньк. И почему всё мешает ему творить будущее, которого, разрываясь, жаждет его сердце? Почему ему нельзя выбрать, как устроить свою жизнь, как самому того хочется? От невеселых мыслей алкоголь не спасал. Небольшой стакан пива, который Бомгю уже успел опрокинуть в себя, не помог от слова совсем. Может, выпей он побольше и покрепче, ему удалось бы заглушить мерзкое чувство, что безжалостно впивалось в ребра, но напиваться нельзя. Не сейчас, когда через чуть больше чем через час нужно выйти на сцену и отыграть концерт. Бомгю и так уже нарушил свой принцип трезвости. Но и в таком состоянии показываться публике тоже нельзя. Ему всего лишь нужна была капелька счастья. — Просто прекрати вести себя как моя мамочка и дай мне чертову таблетку, — Бомгю правда пытался смягчить свой тон, но все равно прозвучал грубо. Мэй поджала губы, стараясь скрыть обиду, но Бомгю всегда все замечал. До чего он докатился! Мэй была владелицей клуба «Третий глаз» — одного из немногих во всём городе, который с радостью обеспечивал бэнд площадкой для выступлений. И сейчас они, оба расстроенные и напряженные, торчали в тесной пыльной комнате, служившей здесь чем-то вроде гримёрки. Помещение было неуютным — в углу стол с зеркалом, рама которого беспорядочно облеплена лампочками разных форм и размеров, перед ним стояла жесткая табуретка, а у стены — старый продавленный диван неизвестного цвета. В дальнем углу свалены непонятные  костюмы доисторических времен, больше похожие на бельё, непонятно откуда взявшиеся парики и перья. Хюнинкай как-то предположил, что раньше здесь был стриптиз-клуб. Ёнджун с Джемином тогда лишь посмеялись, а вот Бомгю нашёл эту теорию крайне правдоподобной. Он знал, что Мэй выкупила у кого-то помещение, и решила сделать здесь ночной клуб. Ему всегда казалось, что получилось у нее из рук вон плохо, и он искренне не понимал, как из этого старого помещения в самом ужасном районе города можно вылепить что-то стоящее. Наверное, у Мэй был какой-то план, раз она до сих пор не бросила это дело. Бомгю вопросов не задавал, ведь, в конце концов, у него и самого под ногами гнилой деревянный пол на пути к мечте и никакой конкретики. Наверное, поэтому они с Мэй так хорошо поладили. Может, сначала она его пожалела или просто старательно хваталась за любую возможность хоть как-то оживить своё тщедушное заведение, но Бомгю это не волновало. Было важно лишь одно — сейчас она верила в него, как никто другой. Тесная сцена клуба повидала немало потрясений, а гримерка успела стать временным приютом для самой разношёрстной толпы: рэперы, панк-рокеры, самопровозглашённые поп-дивы, те, чья музыка вынимает душу и те, чьё звучание похоже на кухонный оркестр. Бомгю считал себя лучше их всех. В отличие от тех, кто пьяно драл горло и разбивал гитары о сцену, он делал искусство. — Чтобы через год я тебя в этой дыре больше не видела, понял меня? — всегда  тепло улыбалась Мэй и трепала Бомгю по волосам. — Твоё место на большой сцене. Бомгю поморгал, словно просыпаясь от чудесного сна, и приятное воспоминание схлопнулось до размера молекулы, пропав, когда перед глазами возникла реальность — всё те же облупленные стены, всё та же Мэй, только на этот раз в глазах её вместо сестринской нежности плескалось что-то совсем чужое. Лицо, всегда казавшееся Бомгю подвижным и веселым, сейчас предстало перед ним уставшим и осунувшимся. Впервые он задумался о том, насколько нелегко ей пришлось в жизни, и как мало он на самом деле о ней знает. — Делай что хочешь, но лично я не допущу, чтобы ты связался с этой дрянью, — покачала головой Мэй с таким видом, будто в сотый раз пересматривает фильм с ужасным концом, который знает наизусть. — Я не приложу к этому руку. Только не я. Конечно же, клуб не приносил ей достаточно прибыли, и к сожалению, она не придумала ничего лучше, чем начать торговать дурью. Черт знает, что она делала со всеми этими деньгами, может, спускала все на азартные игры. Бомгю никогда не спрашивал, словно этот вопрос был огражден негласным запретом. Он открыл было рот, чтобы возразить, но Мэй ему не позволила, опередив: — Я знаю, что ты скажешь: «один раз не считается, ничего страшного не будет». А потом «да ладно, в первый раз ничего же не случилось» и в конце концов «да никакая это не ломка, всё под контролем». Поверь, я видела всё это бесчисленное количество раз, и поверь, ни о каком контроле речь идти не может после первой же безобидной шалости, — она покачала головой, пустым взглядом уставившись куда-то Бомгю на шею. Он стоял неподвижно, слушая, но все её слова отлетали от него, как от бетонной стены. Глаза застилал туман, а виски пульсировали болью. — Никто не застрахован от этого. Молодые, старые, музыканты, танцовщицы, студенты-медики, бедные, богатые, да кто угодно. Я не хочу для тебя такой судьбы. — Уверен, никому из них ты таких лекций не читала. А знаешь почему? — Бомгю раздражённо скривился, покачав головой. Чего она привязалась, в самом деле? Он же не собрался колоться, в конце концов. Он знает кучу людей, которые время от времени так расслабляются, и нет у них никакой ломки. — Потому что вся твоя мораль заканчивается там, где начинаются деньги. О нет, нет, он не хотел этого говорить, но было поздно. Мэй дёрнулась, как от удара, а Бомгю уже не мог остановиться. — Я всегда думал, что могу попросить тебя о чем угодно. Нет, дослушай, — он слегка повысил голос, видя, что Мэй пытается его перебить, а затем снова заговорил с еще большим жаром: — Я думал, ты всегда мне поможешь, но никогда не беспокоил тебя своими проблемами! И именно сейчас, когда я обращаюсь к тебе с просьбой, которую никто в этом чёртовом городе больше для меня не выполнит, ты берёшь и… — Бомгю осёкся, задыхаясь. Или же просто не найдя больше слов. — Если бы ты в самом деле была такой моралисткой, то за спиной у тебя не было десятков историй о грустных торчках, жизни которых ты губила своими руками. Просто, мать твою, заткнись Чхве Бомгю. Ни один мускул на лице Мэй не дрогнул, и всё же Бомгю знал, что обидел её. Знал, но отмахнул эти мысли куда подальше. Ему тоже сейчас обидно. Он всего лишь надеялся, что она его поддержит. — С ними все покончено, а у тебя… — девушка запнулась и замолчала, но Бомгю и так все понял. «А у тебя все впереди» — вот что она хотела сказать. Он ничего не ответил. Ему просто хотелось, чтобы она ушла. Где-то на краю сознания плыла бегущая строка, гласившая «ты никогда себя не простишь за то, что наговорил сегодня», но сейчас это волновало Бомгю меньше всего. Внутри у него всё бурлило от досады и ярости, и единственное, что ему было необходимо сейчас — это позволить себе пропсиховаться как следует, пусть это и означало, что придётся вести себя как козёл. Он знал, что через пару часов ему станет очень-очень стыдно. А пока он просто стоял и смотрел на Мэй исподлобья, окружённый запахом пыли и гнилого дерева. Сквозь стены до него долетело приглушенное «Эйййй, Уэмбли, пошумите!» голосом Ёнджуна, наверняка опять воображавшего себя рок звездой. Саунд чек начался. — Повзрослей, ладно? — чуть ли не шепотом произнесла Мэй, взглянув на Бомгю, так, будто он был болен какой-то неизлечимой болезнью, а потом ушла, тихо закрыв за собой дверь. Бомгю даже не шелохнулся. *** — Я не вижу ваших рук! — прямо в микрофон надрывался Ёнджун, смотря с высоты сцены на пустой танцпол, словно там и правда кто-то был. Людей начнут пускать только через полчаса. Хюнин сосредоточенно возился со своим синтезатором, постоянно спотыкаясь о провода, а Джемин же просто сидел за барабанами, осуждающе уставившись на Ёнджуна. — Ёнджун, пожалуйста-пожалуйста, распишись у меня на лбу! — прощебетал Хюнин Кай писклявым голосом, подыгрывая, на что старший усмехнулся: — Притормози, милашка, таких как ты тут десятки тысяч. Пока в зале эхом продолжали раздаваться их голоса и звонкий смех, в поле зрения показалась маленькая женская фигурка и уныло проплыла к барной стойке. — Мэй! — выдохнул Джемин с подозрительным облегчением в голосе, из-за чего Ёнджун с обидой на него покосился. — А где Бомгю? — барабаны, за которыми он сидел, не мешали разглядеть, как нетерпеливо он стучит ступней по полу, словно не сможет больше вынести ни единой потерянной секунды. Девушка, что-то оживленно обсуждавшая с барменом, обернулась в их сторону с тяжёлым вздохом. — Даже не спрашивайте, — многозначительно покачала головой она. Ёнджун с Хюнин Каем напряжённо переглянулись, улыбки мигом стёрлись с их лиц. «Нашёл время, придурок Бомгю» — подумал Ёнджун про себя, но вслух сказал только: — Пойду проведаю, как он. — Стой, мне кажется лучше его сейчас не трогать, — с тревогой забормотала Мэй, но Ёнджун плевать хотел, что ей там кажется. Ему лучше знать, что делать, поэтому через мгновение он уже спрыгнул со сцены и нырнул в узкий тёмный коридор, обвешанный пожелтевшими винтажными листовками и плакатами. Чем ближе он был к двери в гримёрную, тем ярче ощущал, что закипает. Раздражение усиливалось с каждым новым ударом сердца, напоминая беспокойное море, и Ёнджун вовсе не планировал ругаться сегодня, но так продолжаться больше не может. Все они здесь взрослые люди и должны научиться оставлять свои истерики далеко за сценой. И как бы Ёнджун не предвкушал момент, когда ураганом ворвётся в гримёрку и как следует встряхнёт Бомгю за худые плечи, чтобы вся его хандра разлетелась ошмётками по стенам, но стоило ему только распахнуть дверь, как он просто замер на пороге, боясь даже дышать. Сперва Ёнджун подумал, что Бомгю плачет. Тот сидел сгорбившись на шаткой табуретке, и прятал лицо в ладонях, а его длинные волосы были похожи на птичье гнездо, будто он без конца запускал в них пальцы, не в силах унять нервное напряжение. Но нет, стоило только Ёнджуну прислушаться, он понял, что дыхание Бомгю было ровным и глубоким. Но это вовсе не означало, что всё хорошо. Ёнджун хотел бы злиться, хотел бы отчитать Бомгю за то, что тот снова расклеивается в самый неподходящий момент, но с досадой признал, что от вида его печальной поникшей фигуры вся злость улетучилась, уступая место лишь жалости. В конце концов, Ёнджун был отлично осведомлён о причинах, по которым Бомгю ведёт себя так. Поэтому он тихо, словно старался не потревожить спящего, прокрался ближе к Бомгю и обхватил рукой гриф его гитары, с которой тот ни на секунду не расставался. И тут же Бомгю мёртвой хваткой вцепился в запястье Ёнджуна с невероятной для человека в глубокой печали ловкостью, заставляя сердце басиста ухнуть вниз от испуга. — Мать твою, Бомгю! Какого хрена ты творишь? У тебя что, глаза на затылке? — выпалил Ёнджун, задыхаясь и практически не делая пауз между словами. Бомгю ничего не ответил и руку не убрал, просто смотрел из-под лохматой чёлки так, будто кто-то собрался навсегда отобрать его самое дорогое сокровище. — Я сам её настрою, — объяснил Ёнджун уже гораздо мягче, когда потрясение начало понемногу сходить на нет, но пару мгновений никто из них так и не двинулся. Со сцены донеслась незамысловатая фортепианная мелодия, звуча то чересчур громко, то практически неслышно. Ёнджун отмер первым. — Кхм, ну я пойду, в общем, — прохрипел он, делая шаг назад, когда Бомгю наконец ослабил хватку. Секундный порыв обнять его быстро сменился неловкостью, и в конце концов Ёнджун лишь слабо похлопал Бомгю по плечу. — Кажется, Каю нужна помощь с усилителем. Снова тишина, липкая, давящая. Уходя, на пороге Ёнджун обернулся и произнес на грани слышимости: — Ты справишься, я знаю. Выйдешь на сцену и вложишь всю свою душу. Больше просто некому. И он вновь оказался в объятиях темноты коридора, всё ещё ощущая холод пальцев Бомгю на своём запястье.

***

— Больше некому, — безжизненным эхом повторил Бомгю, когда Ёнджун наконец скрылся за дверью и медленно поднял взгляд на своё отражение в зеркале, тут же пожалев об этом. Он был бледен, как мел. Бомгю спрятал оледеневшие ладони в карманы штанов, тут же нащупав в одном из них скомканный лист бумаги, который, несмотря на свой ничтожный вес, оттягивал карман точно булыжник. На нём — бессвязный поток мыслей, зачёркнутые по несколько раз кривые строчки с полным отсутствием рифмы — жалкая пародия на то, что Бомгю мог бы создать. Такое происходило после каждой ссоры дома. Без исключений. А всё потому, что в руках бумага и ручка, а перед глазами отец, выбрасывающий его первую гитару со второго этажа, рвущий его тетради и в ярости срывающий со стены плакаты. Чего только не было за все эти годы. В каждом колебании струн был его голос — жёсткий, суровый голос диктатора. «Что тебе даст эта идиотская музыка? Деньги? Стабильность? Может, высокий статус в обществе?» «Не позорься. Будешь делать, что я скажу». «Ещё спасибо мне скажешь». У Бомгю с отцом был договор — после школы он поступает куда угодно, кроме творческих специальностей, и попутно проходит стажировку в отцовской компании, готовится занять значимый пост, после чего успешно и с благодарностью её наследует. Как бы не так. Мало кто знает, что на самом деле отец Бомгю вовсе не владел никакой сетью интернет-кафе. Этот слух пустил сам Бомгю, чтобы все вокруг знали, что его семья достаточно богата, но даже представить себе не могли, насколько, ведь если хочешь скрыть правду — расскажи её часть. Фактически Бомгю являлся наследником одной из крупнейших туристических компаний в Корее, но стоит ли говорить о том, что ничего наследовать он не собирался? Этому не бывать, даже если придётся покинуть страну и скрываться от отца на необитаемом острове. В конце концов, Бомгю не привыкать испытывать его терпение. Даже при выборе специальности в университете он не упустил возможности поиздеваться — журналистика, наверное, будет второй в списке самых презираемых отцом профессий. После музыки, конечно же. Но уговор есть уговор, а слово своё отец держит. Бомгю встряхнул волосами. Ёнджун был прав — нужно что-то делать. До концерта осталось меньше часа, и это плохо, это мало, потому что Бомгю был расшатан, расстроен, как старое фортепиано, а его эмоциональное состояние из последних сил балансировало на одном пальце. И пусть с ним такое иногда случалось, почему-то именно сейчас он по настоящему боялся сам себя. Бомгю казалось, что он — спичка в комнате, наполненной газом, всего одно движение и… Он не отрываясь смотрел на себя в зеркало, холодея от предвкушения того, что собрался сделать. Поначалу мимолётная мысль показалась ему обычной шальной идеей, которые каждому время от времени приходят в голову, но очень скоро бесследно исчезают, оставляя после себя лишь отпечаток стыда. Но чем больше он об этом думал, тем меньше это походило на фантазию. Бомгю заставил себя подняться на ноги — тело ощущалось как мешок с костями, — походил взад-вперёд, а потом в замер нерешительно, до боли прикусив губу. Где-то на задворках сознания всё ещё дотлевал здравый смысл, не позволяя окончательно решиться на задуманный поступок. «Зачем тебе это нужно?» — звучал в голове один и тот же вопрос, и невозможно было определить, кому принадлежит этот голос. Отцу? Мэй? Или, может, самому Бомгю? Да к чёрту. Впиваясь ногтями в ладони, он с напускной решительностью шагнул в коридор. Десятки пар глаз, смотревшие со множества плакатов, вселяли тревогу — миловидные девушки в старомодных платицах и солисты легендарных рок групп, встретившие самую страшную смерть, герои добрых мультфильмов и жуткие потусторонние существа, мотивирующие лозунги и леденящие кровь послания — всё это умудрялось уживаться здесь бок о бок. Бомгю всегда было не по себе в этом месте, он старался миновать коридор как можно скорее, не оглядываясь. Но сегодня он не спешил. Взгляд зацепился за яркий плакат, по рисовке напоминавший комиксы, который висел прямо на уровне глаз. На нём был изображён мужчина, а за спиной его - морское чудовище с щупальцами и человеческим лицом. Оно тянуло беднягу в море, рот мужчины был открыт в беззвучном вопле, пальцы из последних сил цеплялись за песок. Единственная надпись на плакате, выполненная жирным темно синим шрифтом, гласила: «Держись». От одного взгляда на него сердце глухо, натужно забилось где-то в горле. Из нескольких деревянных дверей, расположенных по обе стороны коридора, одна была открыта нараспашку, из проёма падал яркий свет. Бомгю мельком заглянул туда, остановив взгляд на Ёнджуне, который занял на сцене место солиста. Он наигрывал на гитаре импровизированную мелодию и что-то невнятно мурлыкал в микрофон, прислушываясь. Взглядом Бомгю скользнул дальше, найдя наконец ту, кого искал — Мэй тоже оказалась здесь и, судя по всему, была чрезвычайно поглощена спором с барменом. — Этот микрофон подкрутите погромче, — указывал тем временем Ёнджун, и Джемин послушно принялся что-то колдовать на пульте, пока тот возобновил свою импровизированную песню. Атмосфера на сцене была такой родной, но в то же время такой далёкой. Бомгю еще совсем немного постоял так, наблюдая за своей командой, а потом бесшумно закрыл дверь липкими ладонями и двинулся дальше по коридору, в самый конец, минуя подсобку, уборную и чёрный вход. Прямо к кабинету Мэй. Каждый шаг — новое сомнение. А вдруг она вернётся? Вдруг дверь заперта? Где-то в глубине души Бомгю на это надеялся, но металлическая ручка поддалась удивительно легко и бесшумно, и единственная возможная преграда отступила. Навязчивые мысли продолжали толкать вперёд, кормились отсутствием запретов, требуя ещё и ещё, точно ненасытный зверь. Ситуация вышла из-под контроля в тот самый момент, когда Бомгю вбил себе в голову, что сам не справится, он уже сдался этим мыслям и позволил взять над собой командование. Из того, кто держит поводок, он стал тем, кого держат. Всего пару секунд Бомгю боролся с собой, взглядом прожигая оставленную на самом видном месте чёрную сумку из искусственной кожи, прежде чем рукой потянуться к замку. «Боже, я роюсь в женской сумке. Я роюсь в чужой сумке». Уже через полминуты на столе лежала упаковка сухих салфеток, вишневая жвачка, пилочка для ногтей, кошелёк и ещё куча всякого барахла, предназначение которого Бомгю боялся даже предположить. С губ сорвался разочарованный вздох, когда рука достигла дна и не нащупала ничего, кроме пустоты. Бомгю перевернул сумочку, потряс над полом, заглянул внутрь для верности, и ничего. Только запах сладкого парфюма, из-за которого казалось, что Мэй прямо здесь, в этой комнате, стоит у Бомгю за спиной, смотря, как тот роется в её сумочке, и готовится выкинуть его из своей жизни за шкирку. Возможно, так оно и будет, когда она всё поймёт. Не то чтобы Бомгю всерьёз надеялся, что Мэй будет опрометчиво прятать товар среди личных вещей, но было бы всё же неплохо. Но где, где тогда, в тумбочке, в вазе? А может, вообще в сейфе? Он заглянул под стол, в поиске каких-нибудь тайных нычек, на цыпочках прошелся по кабинету, пошарил рукой под подоконником, посмотрел за картинными рамами, и ничего. Только сердце было готово остановиться от каждого шороха, а глаза то и дело косились на дверь. Нет, это безнадежно. И с чего он вообще решил, что это хорошая идея? В конце концов Бомгю вернулся к сумочке, вздохнув одновременно от досады и облегчения. Руки в спешке принялись хватать вещи и запихивать назад, не думая даже о том, как всё лежало раньше, а ноги нервно топтались на месте и хотели только одного — бежать отсюда как можно скорее. И в тот момент, когда наваждение, казалось, окончательно отступило, взгляд зацепился за странный квадратный, непримечательный с виду предмет. Это была гладкая чёрная коробочка со стёртым названием какого-то бренда на задней стороне и прозрачной крышкой. Открыв её, Бомгю понял, почему она привлекла его внимание — раньше это наверняка была пудра, но сейчас на месте, где должен быть сам продукт, не было вообще ничего. Зачем Мэй нужна эта пустая коробка? Бомгю скептично повертел её в руках, несколько раз открыл и закрыл крышку, а затем потряс и замер. Звук, который издала коробочка, послал волну жара по всему телу, будто в груди что-то взорвалось. Внутри глухо гремел какой-то маленький предмет. Бомгю вспомнил, что у девчонок в универе были такие двухслойные коробочки — в одном кармашке пудра, а в другом спонжик, и наверняка коробка в его руках как раз принадлежала к числу таких. Он ещё раз внимательно осмотрел её, не совсем понимая, как открыть второй отсек, и взгляд наконец зацепился за маленький, почти незаметный выступ у основания. Бомгю поддел его ногтем и не прогадал. В отсеке лежали две крошечные круглые таблетки. — Всё будет нормально, — на грани слышимости прошептал он в пустоту. Всё тело дрожало от разрывающей смеси эмоций — бессилия, стыда, страха. — Скоро будет легче. Всего раз. Разве нельзя ему дать слабину всего один раз?