swan song

Тэхён будто бы видел мутный, неясный сон от третьего лица. Наверное, он отключился, потому что совершенно не помнил, как добрался до гримёрной. В левом ухе стоял монотонный звон, в то время как над правым словно жужжал целый рой пчёл, или же… Нет, это были не пчёлы, а голоса. Все они что-то говорили наперебой, старались перекричать друг друга до тех пор, пока один из них воскликнул что-то так яростно, что в помещении мгновенно воцарилась мёртвая тишина. Расплывчатые фигуры, танцующие вокруг, тоже замерли. — Вы все… Просто… в покое! — раздался снова всё тот же громкий голос в тот самый момент, когда Тэхену начало казаться, что он оглох. С каждым ударом сердца слова звучали всё чётче, всё охотнее складывались в цельные предложения, но общий смысл ухватить было сложно. — Вернитесь… свои места. Вы не помогаете. В глазах стало немного яснее, но Тэхён скорее почувствовал, чем увидел, как чьи-то силуэты один за другим покидают комнату. Чем меньше их становилось, тем легче было дышать и тем яснее вырисовались очертания гримёрной, но когда дверь в конце концов плотно закрылась, то Тэхён понял, что он до сих пор не один. Яркий свет померк перед глазами, когда кто-то склонился над ним и тяжело вздохнул. Тэхён узнал этот вздох. — Живой? — спросил Бомгю с плохо скрываемым волнением в голосе. В глазах наконец окончательно прояснилось, и Тэхён разглядел ватку и какой-то непонятный пузырёк в его руках. Нашатырь, наверное. — В ухе звенит, — поморщился он, прекрасно понимая, что спрашивали его вовсе не об этом. Бомгю улыбнулся виновато и со скрипом опустился на стул напротив. Сам Тэхён, по ощущениям, сидел, а точнее полулежал в кресле. — Я немного не удержал тебя, пока тащил со сцены, — обе руки Бомгю запустил в волосы и сжал их по бокам, низко опустив голову. Следующие его слова прозвучали слегка приглушённо: — Ты стал таким бледным и неживым, прямо как кукла. Может, это глупо, но я испугался, что ты больше не очнёшься. И правда, невероятно глупо. Глупо, что Тэхён всерьёз поверил, что всё обойдётся. Он на пробу пошевелил онемевшими пальцами рук и ног, а затем сел чуть прямее. Ледяные ладони ужаса всё ещё не до конца отпустили его, пуская мурашки по всему телу, но его костлявые пальцы сжимали сердце всё слабее с каждым мгновением. — Можно воды? — Тэхен облизнул пересохшие губы. Бомгю вскочил на ноги со сдавленным «Конечно» и принялся суетливо сновать вокруг, при этом умудрившись дважды споткнуться о стул. Когда он наконец отыскал свой рюкзак среди кучи чужих вещей, и наполовину пустая бутылка воды оказалась у Тэхёна в руках, весь мир сузился до её размеров. С каждым глотком он ощущал, как жизнь постепенно возвращается в его тело. Со стороны сцены доносилась плавная музыка. — Я что-нибудь говорил, пока, ну… Был в отключке? Лицо Бомгю помрачнело. Чёрный карандаш, которым он подвёл слизистую, размазался в уголках глаз, ранка на искусанной от нервов нижней губе кровоточила, и смотря на него, такого потрёпанного и помятого, Тэхён гадал, как сейчас выглядит он сам. — Ты сказал «это моя вина». — Ясно. — Ясно тебе? Может, тогда поделишься с классом? — Бомгю с шумом втянул в себя воздух. Он выглядел рассерженным, но не так, будто кто-то причинил ему вред, а скорее как человек, который чувствовал слишком сильно и слишком много, столкнувшись с пугающей неизвестностью, и теперь не знал, что ему с этим делать. — Объясни мне, Тэхён, какого дьявола сейчас произошло. Тэхён только склонил голову набок и поджал губы, изо всех сил борясь с желанием воскликнуть что-то вроде «А я говорил!». Вместо этого он произнёс настолько спокойно, насколько смог: — То, о чём я вас всех предупреждал, а вы не слушали. И ты — последний человек, которому я обязан что-либо объяснять. Не успев даже договорить свою последнюю фразу, Тэхён уже пожалел об этих словах, но Бомгю пропустил их мимо ушей. Он всё ещё стоял, уставившись неподвижным взглядом в одну точку на белой стене, словно очень усердно над чем-то размышлял. — И так каждый раз? — наконец спросил он, и Тэхён кивнул. — На что это похоже? — Я будто вижу очень плохой сон, — слова приходилось почти выталкивать наружу, но впервые за всё время Тэхёну действительно хотелось совершить это усилие. Раньше он никогда и ни с кем не говорил об этом. — Очень плохой и настолько реалистичный, что иногда мне кажется, что всё по-настоящему, — голос предательски задрожал, как и ладони, а сердце сбилось со своего ритма. Стало противно от того, сколько жалости к самому себе прозвучало в этих словах, и Тэхён крепко сжал губы, пока эмоции не успели взять над ним полный контроль. Бомгю смотрел на него так, будто видел впервые. — Этот сон, он… О чем-то, что когда-то произошло в твоей жизни? — вкрадчиво спросил он, заметно боясь спугнуть Тэхёна, словно тот был хрупким карточным домиком, а Бомгю порывом свободного, степного ветра. — Да, — голос Тэхёна звучал твёрдо, несмотря на непонятный страх, захвативший всё его существо — страх подпустить слишком близко, показать слишком много. Насколько это больно — позволить другому человеку заглянуть глубже, чем когда-либо осмеливался сам? Но узнать этого Тэхёну так и не удалось, потому что музыка вдруг затихла, и со сцены послышался чей-то усиленный микрофоном голос, привлекая к себе внимание. — Кто там? — нахмурился Тэхён. Странно, что за всё это время он даже не задался вопросом, как идут дела без ведущего. Губы Бомгю расплылись в кривой усмешке, когда он скосил взгляд на дверь. — Субин, — сказал он с лёгкой тенью жалости в голосе. — Он взял на себя твою роль, и если честно, получается у него так себе. Словно в подтверждение этих слов, в тот самый момент Субин запнулся на середине речи, но следующие его слова заставили Бомгю в панике округлить глаза и уронить челюсть: — А теперь поприветствуйте на сцене гордость нашего университета, потрясающе талантливых ребят: Goldlife! — Вот дерьмо, — прошипел Бомгю. В один гигантский шаг он подлетел к зеркалу и принялся пальцами стирать чёрные разводы карандаша возле своих глаз. — Ты меня совсем заболтал, не знал, что ты такой собственник. Тэхён лишь иронично поднял бровь. Кажется, кто-то снова начал входить в образ. — Жди меня и никуда не уходи, понял? — уже стоя на самом пороге обернулся Бомгю. «Лучше ты останься», подумал Тэхён, но вслух ничего не сказал. — Я не шучу, если ослушаешься меня, пожалеешь! И дверь за ним мягко захлопнулась. Тэхён обречённо усмехнулся, не представляя, о чём он может начать сожалеть сильнее, чем обо всём уже случившемся. Какое-то время было тихо, и Тэхёну не нужно было даже идти вслед за Бомгю, чтобы догадаться, что группа, как и всегда, занята размещением инструментов на сцене. Однако Тэхён ясно осознавал, что ни на секунду больше не выдержит одиночества, только не после того, через что ему довелось пройти совсем недавно. Он решительно распахнул дверь и шагнул в сумрачное закулисное пространство, но всю его смелость как рукой сняло, стоило ему ощутить на себе несколько десятков пар любопытных глаз. — Святые небеса, ну наконец-то, — на душе мигом стало немного спокойнее, когда Тэхён увидел несущегося к нему на всех парах Субина. Голова предательски разболелась, но сейчас это вовсе не казалось проблемой. Тэхен просто был счастлив, что наконец-то может вдохнуть полной грудью, а призраки прошлого отступили. — Это всё моя вина, мне стоило встать на твою защиту перед миссис Пак. — Нет! — Тэхён изумлённо поднял брови. Последним человеком, от которого он ожидал услышать подобные слова, был Субин. — Не пори чушь, ты ни в чём не виноват, и я уже чувствую себя гораздо лучше. И сделай мне одолжение, забудь об этом, ладно? — Но… Я…

Inhaler — My Honest Face

— Пойдём, — отмахнулся Тэхён, услышав первые аккорды со стороны сцены. — Я хочу посмотреть, — и он потянул Субина за рукав, не желая слушать никаких возражений. Они подошли так близко, насколько это было возможно, чтобы остаться незамеченными зрителями, от чьих глаз их надёжно укрывала плотная коричневая штора. Странно было видеть выступление бэнда с такого ракурса, да ещё и совсем близко. Тэхён глазами нашёл Бомгю, что не составило большого труда, и ему хватило одного только взгляда, чтобы снова увидеть того свободного, бесконечно счастливого мальчишку, которым Бомгю предстал перед ним в самую первую их встречу глазами здесь, в этом же зале. В один неуловимый миг он изменился до неузнаваемости и стал кем-то другим, и Тэхён не понимал, что за чувство вызывало в нём это маленькое открытие: восхищение или невозможную печаль. Однако достаточно было просто вслушаться в песню, чтобы осознать, что всё-таки второе. Она кровоточила. Кричала, разрывалась от тоски и была воплощением рваной дыры в сердце, или сломанной пополам кости, или пробитого насквозь черепа, или всего вместе. Песня была настолько личной, что Тэхён подумал, неужели это так просто? Неужели Бомгю не боялся раз за разом выворачивать самого себя на изнанку перед всей этой толпой чужих, незнакомых людей? Я мог бы притвориться Джокером, Но прошлой ночью моя фальшивая улыбка разбила твоё сердце. Нет, нет, нет, я не хотел ранить тебя, Но когда ты молод, просто невозможно жить по-другому. Словно почувствовав присутствие Тэхёна, Бомгю вдруг повернул голову в его сторону, и их взгляды встретились. Глаза Бомгю ещё никогда не были такими ясными, и это было первое, что Тэхён понял. Вторым пришло осознание того, что нет, Бомгю не боялся. Ему было не страшно и не больно обнажать вот так свои раны, потому что это не заставляло их расти ещё больше. Стоя там и отдавая этим людям всё, что у него было, Бомгю исцелялся. Тэхёну казалось, что их зрительный контакт длился часами, днями даже, но на самом деле прошло не более двух секунд, прежде чем Бомгю отвернулся и закрыл глаза. До конца песни он так их больше и не открыл. Детка, я отведу тебя в честное место. Но, дорогая, я всё никак не найду своё настоящее лицо. «Я тоже, — подумал Тэхён, — мог бы быть там, рядом с ним». Но вместо он прятался в холодной тени кулис, и впервые за всё время его больно кольнула мысль о том, что такое наказание было для него слишком жестоким.

***

В пролётах пожарной лестницы дышать было куда легче. Воздух здесь был холодным и свежим — наверное, дверь запасного выхода была открыта, свободно пуская внутрь такой желанный кислород. Бомгю застал Тэхёна сидя на одной из бетонных ступенек. Длинные волосы он забрал в маленький хвостик на затылке, его щёки и шея покраснели от жара сцены, а из-за спины неизменно торчала его драгоценная гитара. — Поехали, — скомандовал он и вприпрыжку направился вниз по лестнице — концерт ещё не закончился, поэтому выйти через главный вход будет не лучшей идеей, ведь тогда придётся пройти через зрительный зал. Тэхён поднялся на ноги, отряхнул штаны и последовал за Бомгю без лишних вопросов. Ничего не спросил он и тогда, когда ему было сказано полезать в такси, и когда они пересекли практически весь город, но когда они в конце концов оказались за его пределами, Тэхён больше не мог молчать: — Куда мы едем? Бомгю нехотя оторвал взгляд от экрана телефона. — Узнаешь. Не удовлетворённый ответом, Тэхён уставился на него своим фирменным взглядом, который, предположительно, должен был разговорить любого, но, в конце концов, сдался и отвернулся к окну, когда это не сработало. Они проезжали выцветшие поля, покрытые ковром сухих листьев рощи, убогие придорожные кафе, но не было конца и края этой поездке. — И всё-таки? — снова не выдержал Тэхён и развернулся к Бомгю. В окне за ним солнце только начинало свой путь за горизонт. — Я имею право знать, куда меня везут. Бомгю устало вздохнул и откинул голову назад. Духота и огонь выступления успели отпустить его, румянец на щеках поблек, и теперь он зябко кутался в свою серую ветровку. — Если так подумать, то можно сказать, что на кладбище. Тэхён подскочил, как ужаленный — если бы его не сдерживал низкий потолок салона, он бы взлетел. — Ты рехнулся? — яростно прошептал он, поймав заинтересованный взгляд водителя в зеркале заднего вида. — Какое ещё кладбище? — Да не волнуйся, — после этих слов Бомгю флегматично зевнул во весь рот, ещё больше поразив Тэхёна своим нечеловеческим спокойствием. — Просто доверься мне. Тэхёну не очень хотелось говорить, что до этого момента Бомгю не предоставил ни одной действительно весомой причины ему доверять. Поэтому до самого конца поездки в салоне царила тишина, не нарушаемая даже звуками радио, без которого таксисты обычно жить не могут. Куда они приехали, Тэхён понял не сразу. Сперва могло показаться, что перед ними большое трёхэтажное здание какого-то музея или библиотеки, которое зачем-то построили далеко за городом, но если присмотреться, можно было заметить огромную территорию позади здания, сад, наверняка необычайно красивый летом, и беседку, плетёные качели, засыпанные печальной листвой, а в нескольких километрах был ещё один дом, с другой стороны — ещё, и ещё, и ещё. Это был дачный посёлок, и казалось, сам воздух здесь провонял деньгами, достатком и высокомерием. — Я думал, мы ехали на кладбище, — севшим голосом произнёс Тэхён, разглядывая прекрасное белое здание сквозь ажурную металлическую ограду. — Так и есть, — каким-то фальшивым тоном ответил Бомгю. Его глаза были прикованы к дому, он не отрывал тоскливого взгляда от его тёмных, безжизненных окон. Закат вступил в свои полные права, он был таким ярким, что казалось, будто небо истекает кровью. — Добро пожаловать на могилу моего детства. И он ловко, как белка, в несколько движений оказался на вершине ограды и спрыгнул с другой стороны, не сдерживаемый даже футляром с гитарой у себя за спиной. — Ну что, ты идёшь? — глаза Бомгю хитро прищурились, его искусанные губы тронула озорная улыбка. Тэхён колебался всего пару секунд, прежде чем последовать его примеру — конечно, с меньшей грацией, но ему всё же удалось перебраться на ту сторону ограды. Прыжок на землю послал неприятный импульс от ног по всему телу. — Что-то мне подсказывает, что я не должен быть здесь, — Тэхён поёжился от холода, озираясь. По обе стороны от плиточной дороги их окружали небольшие клочки голой земли — наверное, летом здесь сажали клумбы. — Ничего не бойся, ты ведь со мной, — и после этих слов Бомгю двинулся в направлении дома. Тэхён не стал говорить, что это и была причина, по которой как раз-таки стоило бояться. Он просто молча следовал за Бомгю, ожидая объяснений, но вскоре они оба просто остановились, так и не достигнув массивного крыльца. — Я так понимаю, внутрь мы не зайдём, учитывая как мы перелезли через ограду пару минут назад, будто последние воры, — осторожно произнёс Тэхён, втайне надеясь ошибиться. На улице становилось всё холоднее, и нос уже начинало щипать. Бомгю постучал пальцем по своей нижней губе. — На двери стоит тройная система охраны, включающая пароль, отпечаток пальца и распознавание лица. В базу забиты только данные моего отца так что… нет, не зайдём, — он широко улыбнулся, словно это была хорошая новость. — Мы могли бы вломиться внутрь через окно, но на них стоят пуленепробиваемые стёкла, и даже если нам каким-то образом удастся их разбить, то в ту же секунду сработает сигнализация и вызов полиции, — пока он говорил, Тэхён не отрывал от его лица полных ужаса глаз, но даже это был ещё не конец: — Предположим, что нам удалось сбежать до приезда полиции. На территории здания установлено тридцать две рабочих камеры видеонаблюдения, и нет ни одной слепой зоны. Нас найдут в течение пары часов. — Я хочу уйти, — просипел Тэхён, но, вопреки своим словам, не смог пошевелить даже пальцем. Увидев его лицо, Бомгю заливисто рассмеялся, и его смех отскочил весёлым эхом от безжизненных стен. — Не бойся! Пока мы здесь не крушим всё вокруг, нам ничего не грозит. Пошли. — Он двинулся в обход дома, очевидно ожидая, что Тэхён последует за ним. Ничего другого ему и не оставалось. Какое-то время они шли в молчании. Тэхён, пусть и нервничал, тем не менее с любопытством наблюдал, как вырисовывается впереди сад. У самого дома были расположены те самые плетёные качели, которые он разглядел сразу, как только приехал сюда, а теперь можно было видеть не только их, но и целую детскую площадку. Впереди, за прекрасной ажурной калиткой, простилались ряды голых деревьев, а между ними петляли выложенные кирпичом тропинки. — Раньше мы жили здесь каждое лето — я и мои мама с папой, — наконец сказал Бомгю, тем самым заставив Тэхёна вздрогнуть. — Я был тем самым избалованным ребёнком с золотой ложкой во рту, знал, что любой мой каприз будет исполнен, и что всё, что пожелается, я куплю за деньги отца. Будущее было таким ясным и чистым тогда. — Могу представить, — пробормотал Тэхён, пока они всё ближе подходили ко входу в безжизненный сад. Никогда в своей жизни он не бывал в подобном месте. — Правда? А мне кажется, что всё это было в другой жизни, — Бомгю быстрым, чётким движением руки схватил тэхёнов воротник, удерживая от падения, когда тот угодил ногой в какую-то яму на земле. Уши заалели от смущения и собственной неловкости. Как хорошо, что румянец можно списать на закат. Тем временем Бомгю, не замечая одолевших Тэхёна внутренних противоречий, продолжал говорить: — У нас была семейка с обложки журналов. Или те, что из рекламы зубной пасты или печенья «Орео». Мама с папой сдували пылинки с меня и друг с друга, всё было идеально, а потом мы остались только вдвоём — я и отец, — на последних словах голос Бомгю приобрёл какой-то мрачный оттенок, а взгляд опустел, как если бы он смотрел не вокруг, а глубоко-глубоко в себя. Они остановились перед входом в сад всего на мгновение, прежде чем его взгляд прояснился, и они наконец шагнули вперёд, будто переместившись в другой мир. Их окружили массивные стволы деревьев, росших здесь явно не одно десятилетие, и величие их не портили даже голые, бесплодные ветви. Иногда попадающиеся на пути белые каменные лавочки были укрыты разноцветной листвой, а показавшаяся на развилке просторная беседка, оплетённая спящими лозами винограда, была, вероятно, самым прекрасным сооружением, которое Тэхёну приходилось видеть в его жизни. Он понадеялся, что здесь они и остановятся, но Бомгю свернул налево и неумолимо двинулся дальше. Теперь они шли мимо удивительно красивых винтажных статуй античных богов и ангелов, и всё это место было похоже на живописные угодья королевского дворца. — Что случилось с твоей мамой? — в привычку Тэхёна не входило задавать настолько личные вопросы, но всё это время Бомгю говорил и выглядел так, будто он хотел, чтобы его спросили. Да и Тэхёну, если честно, самому было интересно узнать. Что-то ему подсказывало, что ответ на этот вопрос даст ответы и на многие другие. — С ней всё хорошо, она успешная оперная певица. Папа её обожал, моментами, возможно, даже был одержим ею, — Бомгю безразлично пожал плечами, но Тэхёна ему не провести. Он как никто другой был знаком с этим видом защитной реакции. — Мне было девять, когда она улетела в Мадрид на очередные гастроли, но от других их отличало только то, что она не вернулась, — он ненадолго замолчал и закусил губу, а затем провёл по ней языком. Сглотнул. — Она позвонила отцу, когда он ехал встречать её в аэропорт, и сказала, что подаёт на развод, потому что выходит за другого. В детстве я искренне не понимал, почему это произошло, но теперь осознал, что она никогда не любила отца. Наверное, нашла кого-то ещё богаче. Тэхён буквально впился взглядом в его профиль, не упуская ни одной подавленной эмоции. Закат постепенно уступил сумеркам, и в груди всё содрогалось от великолепия и печальной пустоты этого места. Чем дальше они уходили, тем плотнее и беспорядочнее росли окружавшие их деревья и тем меньше они походили на плодовые. Сухая трава была почти по колено. — Мою жизнь будто сбросили до заводских настроек, когда она ушла, — Бомгю невесело усмехнулся. — Я просто проснулся однажды утром, и обнаружил, что не осталось больше никакого мороженого по выходным и вечеров кино по средам, никаких песен за праздничным столом, да и вообще больше никаких песен. Я, ещё вчера уверенный в том, что свяжу свою жизнь с музыкой, и моя семья меня в этом поддержит, обнаружил себя, прячущим гитару от отца в шкафу. У Тэхёна весь воздух выбило из лёгких от того, какое огромное потрясение вызвали у него эти слова. Они были поэзией, голос Бомгю — музыкой, он говорил так красиво и складно, что всего на миг Тэхёну показалось, будто он рассказывает сказку. Ужасную, жестокую сказку. Пазл в его голове начал образовывать цельную картинку. Короткие паузы, которые делал Бомгю после каждой своей реплики, должны были помочь ему справиться с бушующими эмоциями, однако напротив, выдавали их слишком явно. На его виске выступила тонкая венка. — Отец во всё горло кричал о предательстве, и в тот день, когда ему стало больше некого обвинять, он решил, что во всём виновата музыка. Музыка забрала от нас маму, музыка запудрила ей мозги, музыка разрушила нашу жизнь. Он вдруг стал кем-то… Другим, понимаешь? Несчастным человеком, который не верит ни во что, кроме денег, и он хочет, чтобы я был таким же. Делает вид, что всё понимает, но на самом деле ни черта он не знает. На секунду он звучал, как обычный ребёнок, чьи мечты будто были отвергнуты самой вселенной. Перед глазами Тэхёна предстал человек, который с самого рождения получил всё, о чём можно мечтать, и при этом не имел ничего. Оказывается, всё было ясно, как день. Обретал смысл синяк на щеке Бомгю, выражение его лица, когда он на сцене, эта его вымученная, но такая яркая улыбка. Наркотики, нежелание ни на секунду расстаться со своей гитарой, пристрастие к поездкам на такси и тени, живущие в глубине глаз — всё это было частью одной несправедливой до слёз истории длиною в жизнь. — Бомгю, я даже не думал, что… — Тэхён осёкся на полуслове, не зная, что сказать. В одном он был точно уверен: последнее, в чём нуждался Бомгю — это его жалость. — Что у деток богатых родителей бывают проблемы? — он горько усмехнулся, а Тэхён отвёл взгляд. — Отец решил, что всё вернётся под контроль, если отобрать у меня мечту, но ему и в голову не могло прийти, что музыка — мой единственный смысл. Наконец они оказались на просторной полянке. От усталости у Тэхёна отнималась спина и ноги, ему страшно было даже представить, как они пойдут назад, а Бомгю, как назло, только прибавил шаг. Тэхён не сдержал восхищённого вздоха, когда увидел, куда тот направляется — это было исполинское, величественное дерево — клён, если быть точнее. Подавляющее большинство рыжих листьев на его ветвях создавали иллюзию, словно дерево горит. Бомгю приблизился к нему вплотную а затем сделал самую последнюю вещь, которую Тэхён ожидал — обвил руки вокруг необъятного ствола и прижался всем телом, крепко зажмурившись. Так странно. Сколько всего они повидали сегодня: прекрасная архитектура, утончённые скульптуры и резные беседки, а у Тэхёна перехватило дыхание от простого вида того, как Бомгю обнимает дерево, и его силуэт тонет в сумерках.

Taehyun txt — over and over again

Тэхён подошёл ближе и уселся прямо на землю, а затем и Бомгю плюхнулся рядом, отряхивая одежду от коры. Из футляра он достал гитару и обхватил гриф. — Здесь мама учила меня играть на гитаре, — сказал он и провёл пальцами по струнам, извлекая негромкий звук. Тэхён задержал дыхание, потому что узнал мелодию. — Здесь был мой дом, Тэхён, а теперь у меня нет дома. И его озябшие пальцы забегали по струнам увереннее, заставляя музыку звучать чуть громче. Он начал напевать песню, не размыкая губ, и лишь иногда пропевал отдельные фразы. Тональность Бомгю взял куда ниже, чем та, в которой эту песню когда-то исполнял Тэхён, и его бархатный голос пробирался в самое существо. — And i won't… leave you, always be, ммм… Как там дальше было? — глаза Бомгю хитро сверкнули, когда он коротко взглянул на Тэхёна, не переставая играть. — Always be true, — сухо подсказал Тэхён, прекрасно понимая, чего Бомгю пытался добиться. Если честно, он и сам не против был поддаться этой провокации. — Как-как? И Тэхён дал Бомгю то, чего он хотел и чего, возможно, так сильно жаждал он сам: он запел. Прислонившись спиной к стволу дерева и закрыв глаза, сначала тихо и неуверенно, но с каждой нотой позволяя себе всё больше расслабиться и раствориться в мелодии, игнорируя неудобную тональность. Бомгю аккомпанировал очень старательно, пусть и запинался время от времени, играя по памяти. Иногда его голос присоединялся, и он строил двухголосия — не всегда успешные и чистые, но в большинстве своём просто очаровательные. Тэхен и не думал, что их голоса так подходят друг другу. Когда в воздухе вновь повисла тишина, какое-то время он не решался открыть глаза, а когда наконец осмелился, то понял, что Бомгю глядит на него с лучезарной улыбкой. — Хватит улыбаться. Выглядишь, как придурок, — буркнул Тэхён, стараясь скрыть смущение. Бомгю только прыснул в кулак и ничего не сказал. — Зачем ты мне рассказал всё это? Зачем привёл сюда? — задал Тэхён так сильно волнующий его вопрос, а Бомгю прислонился спиной к стволу рядом с ним и заёрзал, устраиваясь поудобнее. — Потому что я не хочу, чтобы между нами были секреты, — настолько простой и наивный ответ, казалось бы, должен был сбить Тэхёна с толку, но он ни капли не удивился. Наверное, чего-то такого он и ожидал. Повернув голову, Бомгю взглянул на него открыто и доверчиво, словно щеночек. Тэхён улыбнулся этим мыслям. — Ты хочешь знать всё, так ведь? — Всё-всё. Тэхён вздохнул. Раньше он бы мгновенно поставил неоспоримую точку в разговоре и послал бы Бомгю куда подальше с его расспросами, но сейчас он чувствовал себя в такой безопасности, что не стал упираться. Бомгю должен узнать, так будет правильно. — Когда мне было шестнадцать, моя сестра разбилась в автокатастрофе, — на одном дыхании выпалил Тэхён. Ему казалось, что как только он произнесёт эти слова, то случится нечто ужасное, по крайней мере, дома все вели себя именно так, избегая любого разговора на больную тему. Однако вечер был всё так же спокоен, как и секунду назад, только Бомгю рядом заметно напрягся и весь обратился в слух. — Это случилось в день моего выступления на конкурсе — победа в нём могла обеспечить мне бюджетное место в самой престижной вокальной академии Кореи, деньги на обучение в которой моя семья не накопила бы, даже вкалывая на пяти работах круглосуточно. — И ты в нём не победил? — Я прошёл во второй тур, а потом… Бомгю сморщил лоб, прекрасно понимая, что означает эта заминка. — С тобой случилось то же самое, что и сегодня, — предположил он, и Тэхён кивнул. — Это было так важно для меня… Сейчас меня не покидает мысль, что лучше бы я слетел на отборочных, но тогда я думал, что от этого конкурса зависит моя жизнь. Впрочем, так и оказалось, — он горько усмехнулся. — Выяснилось, что никто из моей семьи не сможет прийти поддержать меня, а я, чёртов эгоист, устроил сцену, как последняя сволочь, — Тэхён чувствовал, как ускоряется сердечный ритм, как дрожь охватывает тело по мере того, как он вновь погружается в этот день. Бомгю, тоже это ощутив, отложил гитару в сторону и опустил ладонь ему на плечо. — Она сказала, что будет мчаться так быстро, как только сможет, а я ответил «Ну и отлично», а потом спел как ни в чём не бывало на проклятом конкурсе, уверенный, что она где-то там, в зрительном зале. Бомгю крепче сжал его плечо. — А её уже не было, — голос сорвался на шёпот, а глаза защипало от слёз. Говорить становилось всё труднее с каждым словом. — Её нигде не было. — Как… её звали? — прошептал Бомгю едва ли громче, чем шелестит ветер. Он смотрел на Тэхёна, не отрываясь, но от этого взгляда почему-то вовсе не хотелось спрятаться. — Её звали Хёвон. Я влюбился в музыку благодаря ей. Мы вечно с ней цапались, как кошка с собакой, но когда мы пели вдвоём… — он резко втянул ртом воздух, потому что сердце стучало, как сумасшедшее, а слёзы всё-таки покатились по щекам. Бомгю сказал: — Не рассказывай больше, если не можешь, — его голос сочился теплом. — Скажи только, как она пела? Тэхён закрыл глаза, воссоздавая в памяти далёкий, но всё ещё родной и всё ещё знакомый образ. — Как будто… речка, которая бежит, натыкаясь на мелкие камушки, и как солнечные лучи, проклёвывающиеся сквозь листву деревьев — у неё был такой чистый голос, а иногда он слегка вздрагивал, будто натыкаясь на ямку или кочку, а ещё… В тот момент, когда у Тэхёна совсем закончился воздух в лёгких, Бомгю вдруг обеими руками обхватил его за плечи и развернул к себе. Заглядывая ему глубоко в глаза, он улыбнулся и произнёс: — Я её слышу. А затем он притянул его к себе, крепко-крепко прижав к груди. Вдыхая запах его одежды, Тэхён впервые за очень долгое время наконец-то почувствовал, что он не один. — Ты ведь знаешь, что не виноват в этом, правда? Тэхён ничего не ответил, а Бомгю больше не стал спрашивать. Он обнимал его так до тех пор, пока его сердцебиение не успокоилось.