swan song

Тэхён уже и забыл, как это бывает. Он забыл, как безвозвратно угасает сознание, превращаясь в один визжащий сигнал опасности, как сердце едва не останавливается от ледяного ужаса, как собственные сновидения становятся смертельной ловушкой, заставляя вспоминать самый страшный день в жизни во всех возможных и невозможных вариациях. Тэхён проснулся рывком, с облегчением вырываясь из этого плена, так настойчиво не желавшего его отпускать. Ему не снились кошмары уже несколько месяцев. Он дышал сбито, болезненно — казалось, дыхательные пути сжались до размера крошечной щёлочки, заставляя жадно глотать воздух с ужасающим хрипом. Тэхён обессиленно сполз с кровати, не в силах избавиться от мысли о том, как похоже взмокшее одеяло на ограничивающие свободу оковы. В комнате было душно, как в спальне тяжело больного, и этот горячий, затхлый воздух напомнил Тэхёну ощущение из его сна — резкий и солёный запах железа. Желудок скрутило спазмом. Тэхён вскочил на ослабевшие ноги и понёсся в ванную, не заботясь о том, как много шума поднимает посреди ночи. Пока его выворачивало наизнанку, он думал только о том, что уже не в состоянии отличить роковую ошибку от единственного верного выбора.

***

День прошёл как в тумане. Тэхён не усвоил ничего из того, что они проходили сегодня в универе, а в столовую так и не спустился, трусливо прячась от Бомгю и напряжённо озираясь по сторонам весь день. Есть хотелось ужасно, ведь у него во рту не было даже крошки со вчерашнего ужина, но страх посмотреть Бомгю в глаза оказался гораздо сильнее. Стыд и вина перед ним прожигали в груди огромные сквозные дыры. — Бомгю про тебя спрашивал, — как бы невзначай сказал Субин, с подозрением поглядывая на Тэхёна. Друг сегодня светился ярче кометы, а Тэхён чувствовал себя конченым эгоистом, ведь не мог даже найти в себе силы, чтобы спросить о причине его неприкрытого счастья — его заживо съедала чёрная, беспросветная апатия. Субин с вопросами не лез. Он вообще, если так подумать, никогда особо не лез, не нарушал личных границ, хоть и делал попытки получить приглашение, за что Тэхён был безмерно благодарен. И почему-то именно сейчас он ощутил такую острую необходимость ему открыться, сбросить тянущий к земле груз с плеч. Признаться, какое он на самом деле ничтожество. Однако вместо этого Тэхён только привычно отвёл взгляд и запихнул эти мысли куда подальше — он никогда не отличался особой любовью к откровениям. Но как же так получилось, что именно Бомгю стал тем, кто без всякого приглашения влез в его голову и хозяйничал там, наплевав на все оборонительные механизмы? Как так вышло, что в итоге он стал для Тэхёна ближе, чем кто-либо ещё? От одной лишь мысли об этом он почувствовал себя приплющенной к земле травинкой, по неосторожности растоптанной чьей-то тяжёлой ногой. На работе всё тоже валилось из рук. Тэхён едва не уронил полную кружку горячего шоколада, не успев пронести её и полметра, пролил на себя кофе, а потом провёл целых десять минут в туалете, закатав рукав и подставляя обожжённый локоть под струи холодной воды. В голове был только Бомгю и его счастливая улыбка, видеть которую с этого момента Тэхён больше не достоин. Он не мог перестать бросать нервный взгляд на часы, чувствуя, как время утекает сквозь пальцы, неумолимо приближая момент, который разрушит всё навсегда. Бомгю звонил раз пять, а сообщений настрочил ещё больше. «Ну так что насчёт брауни?», «Отец на работе, поэтому не переживай за кеды ха-ха». «Эй, ты приедешь вообще?». Тэхён сглотнул ком в горле и с трудом заставил себя ответить: «Кто в здравом уме отказывается от брауни?». Бомгю отреагировал счастливым смайликом, а Тэхён разлетелся на миллион несчастных молекул. Как в тумане он отсчитал последние десять секунд до конца смены (Тэхён никогда так не делал, уходя за пять минут до нужного времени, если посетителей больше не наблюдалось), словно под дулом пистолета выполз на улицу, а потом, казалось, моргнуть не успел, как уже стоял перед массивными воротами огромного двухэтажного дома. На двери сложно было не заметить навороченный кодовый замок с фейс-айди и кнопкой звонка, на которую Тэхён, не дав себе времени опомниться, с силой нажал. Так яростно это делать было не обязательно, потому что сенсорная поверхность отреагировала молниеносно, и устройство заполнило вечернюю тишину тихой музыкой. Что-то из Моцарта, кажется. Жуткая показуха. Не прошло и пяти секунд, как послышался короткий, приглашающий писк, и Тэхён, вопреки навязчивому желанию сбежать, как последний трус, толкнул дверь и шагнул вперёд. Размеры этого здания давили на него почти физически, хотя может, дело было вовсе не в этом. — Привет, я тебя уже заждался! — выпалил Бомгю сбивчиво, распахивая входную дверь прямо у Тэхёна перед носом и затаскивая его внутрь. Лицо сразу же обдало теплом, а в ноздри ударил сладкий запах выпечки. Две худые фигурки застыли в просторной прихожей, молча разглядывая друг друга, и от Тэхёна не ускользнуло, как уши Бомгю медленно, но верно наливаются кровью — дикое, не вяжущееся с его привычным поведением зрелище. Он ведь совсем как открытая книга, причём на ключевом моменте сюжета, и как Тэхён мог не заметить это ещё в самом начале их общения? Он неловко прокашлялся и принялся разуваться, низко опустив голову. — Ну и хоромы, — пробормотал Тэхён, мучаясь со шнурками. Ослабевшие пальцы никак не желали слушаться, и сложно было сказать, в чём причина: в чётком представлении Тэхёна о том, что вот-вот случится, или же в том, что Бомгю снова был так близко. — Существует ли антоним клаустрофобии? Если да, то именно это я сейчас и испытываю. Бомгю тихонько прыснул в кулак. — Ты привыкнешь, — ответил он с полной уверенностью в своих словах, а Тэхён спрятал грустную улыбку. Вряд ли он когда-нибудь снова здесь побывает. — Да чего ты там копаешься? Как только победа в яростной борьбе со шнурками была одержана, Бомгю стремительно повёл Тэхёна вперёд, явно не намереваясь проводить экскурсию и пролетая мимо каждой комнаты на всех парах, не позволяя как следует разглядеть обстановку. Белые стены коридора, по которому они шли, были увешаны бессодержательными картинами, больше напоминавшими Тэхёну печатные материалы для психодиагностики, чем предметы искусства, а стоила каждая из них, наверное, как его почка. Затормозил Бомгю лишь возле широкой арки, ведущей на кухню, с любопытством заглядывая внутрь. Тэхён ахнул, последовав его примеру — тёплое и наполненное восхитительными запахами помещение оказалось даже просторнее, чем гостиная в его доме. — Вам занести брауни, как будут готовы? — по-отечески улыбнулся колдующий на кухне мужчина лет пятидесяти. И личный повар у них есть, с ума сойти можно. Бомгю протестующе замотал головой: — Нет-нет, я сам спущусь! — и, не дожидаясь ответа, направился прямиком к лестнице. Тэхён ещё немного потоптался у арки, собираясь хоть что-то сказать, но в итоге лишь молча поклонился и поспешил нагнать Бомгю, который уже нетерпеливо мчал наверх, перешагивая через две ступеньки. В доме было душно, но несмотря на пышущие жаром батареи, Тэхёну здесь было холодно, ужасно не по себе, как на чужбине. Во всей этой атмосфере достатка и привилегий Бомгю уже не казался таким приземлённым, как в универе или в прокуренном ночном клубе. Он так идеально вписывался сюда, в это увешанное дорогущими картинами здание с высокими потолками и кучей огромных комнат непонятного назначения. Даже в растянутой серой футболке и домашних штанах, даже с этой его хулиганской стрижкой и покрытыми мозолями от долгой игры на гитаре подушечками пальцев, Бомгю смотрелся здесь слишком правильно. Казалось бы, ничего странного, ведь это же его дом. Удивительно, как за всё время их общения Тэхён уже успел позабыть о том, насколько отличаются их миры. — Залетай! — торжественно воскликнул Бомгю, заворачивая в открытую комнату в конце коридора. На двери висела табличка с надписью «Простите, что побеспокоил», снизу синим фломастером была подрисована маленькая кривая гитара, а рядом ещё одна подпись: «Volume up!» детским почерком. В деталях рассмотрев табличку, Тэхён хотел было последовать за Бомгю внутрь, но так и замер на пороге, бегая взглядом туда-сюда и не зная, за что им зацепиться. Это была не комната, это — хаос, состоящий из каких-то проводов, неизвестно к чему подсоединённых, самой разной аппаратуры, висящей на стене электрической гитары и бережно уложенной на кровать акустической. А ещё здесь был стул, едва различимый под слоями навешанной на него одежды, огромная стопка толстых тетрадей прямо на полу, торчащие из-под кровати носки и распахнутое настежь окно. Видимо, Тэхён оказался не единственным, кто умирал от жары. — Ты реально тут живёшь? — спросил он первое, что пришло в голову, уже в третий раз оглядывая царящий в комнате беспорядок и не переставая подмечать новые детали. Вон ту коробку из-под обуви на подоконнике, например. — Я, вообще-то, прибрался, — обиженно надулся Бомгю, проследив за взглядом Тэхёна. — Да здесь такой чистоты ещё никогда не было. Тэхён не сдержал весёлого смешка, медленно продвигаясь вперёд и внимательно смотря под ноги, чтобы ненароком не споткнуться о какой-нибудь провод. — У вас есть домашний повар, но нет горничной? — Есть, но она у меня не убирается. — Бомгю безразлично пожал плечами, наконец замечая выглядывающие из-под кровати носки и пиная их ещё глубже. Тэхён почему-то заподозрил, что если заглянет туда, то найдёт ещё много всего интересного. — Отец так решил, чтобы приучить меня к порядку. — Хреново у него выходит, — продолжал улыбаться Тэхён, с интересом разглядывая налепленные над кроватью офисные стикеры, каждый из которых оказался исписан какими-то короткими фразами. «Scared of moving on, but you're already gone», — прочитал он на одном из них, сразу же узнавая строчку из песни, которую группа исполняла три месяца назад на посвящении в первокурсники. Так значит, все эти маленькие бумажки — только зарождающаяся когда-то лирика. Тэхён с неожиданной для себя нежностью провёл пальцами по жёлтому стикеру, гласящему: «It isn't in my blood». Телефон Бомгю вдруг тихонько пискнул, вырывая Тэхёна из этого странного меланхоличного состояния. — О, брауни пишут. Я быстро. — И Бомгю ушёл, оставляя его стоять одного посреди комнаты. Тэхён тяжело вздохнул — он совершил огромную ошибку, придя сюда. Всё здесь, вплоть до фоторамки на письменном столе, отвёрнутой лицевой стороной к стене, казалось безумно личным, и Тэхён вовсе не желал узнавать Бомгю ещё ближе именно сейчас, когда собирался совершить подлое предательство. Он держал себя в руках до последнего, но позорно сдался зудящему любопытству и медленно подошёл к столу, а затем развернул рамку лицом к себе. С фотографии на него смотрел улыбающийся во весь рот ребёнок без обоих передних зубов, а за руку его держала красивая женщина в летнем платье. Сердце Тэхёна болезненно заныло. — Ага-а, в вещах моих копае… — Бомгю залетел в комнату, как ураган, с целой тарелкой ароматных пирожных в руках, но так и застыл на пороге, поймав Тэхёна с поличным. — …шься. Тэхён медленно, не разрывая с ним зрительного контакта, вернул фоторамку в прежнее положение. Идиот. — Ты очень похож на свою маму, — еле слышно сказал он, мудро решив, что скрываться нет смысла. Бомгю натянуто улыбнулся и молча прошествовал к кровати, после чего переложил гитару на пол и поставил тарелку прямо на покрывало, усаживаясь поудобнее. Сгорая от стыда, Тэхён послушно расположился рядом, когда Бомгю приглашающе махнул рукой. Чтобы хоть куда-то деть взгляд, он вернулся к рассматриванию висящих на стене разноцветных стикеров, и тема для разговора пришла в голову сама собой. — Как ты написал свою первую песню? Бомгю, уже наполовину запихнувший довольно немаленькое и точно до сих пор не остывшее пирожное в рот, явно был готов откусить ещё больше, но решил пока всё же на этом остановиться, как только услышал вопрос. Он принялся энергично жевать, и даже набитый рот не помешал ему говорить: — Мне было лет… Одиннадцать? Я придумал дурацкую мелодию на гитаре, а через неделю у Эда Ширана вышла песня с точно такими же аккордами, представляешь? — О, Бомгю совершенно точно очень понравился этот вопрос. У него здорово получится давать интервью, когда Goldlife в клочья порвут летний фестиваль. Сердце пропустило удар, как только Тэхён в очередной раз вспомнил, зачем он здесь. А захочет ли Бомгю вообще лететь в Лос-Анджелес после того, как он безжалостно растопчет все его надежды? Их общие. — Было такое чувство, будто меня обокрали, хотя очевидно же, что это невозможно, — продолжал гитарист, не замечая разрывающих Тэхёна на части душевных противоречий. — Просто какое-то мистическое совпадение. Я до сих пор не отошёл от этой травмы. Эй, ты не ешь брауни. Тэхён примирительно поднял руки вверх, и под осуждающим взглядом Бомгю потянулся за тёплым пирожным, хотя есть ему совсем не хотелось — во рту было суше, чем в пустыне. Тэхён демонстративно откусил маленький кусочек и одобрительно поднял большой палец вверх, зарабатывая от Бомгю удовлетворённый кивок. Это было действительно вкусно. В других обстоятельствах он бы уплетал за обе щеки. — Первый полноценный текст песни у меня получился, когда отец сломал мою гитару, — буднично поведал Бомгю, кивая сам себе. — Я вспомнил все матерные слова, которые только знал, и написал на него дисс. Тэхён хрюкнул от неожиданности, а потом вдруг искренне рассмеялся, стараясь не обращая внимания на заворожённый взгляд Бомгю, прикованный к его лицу. Он, казалось, даже дыхание задержал, расплываясь в ответной улыбке, несмотря на всю теплоту которой Тэхёна прошиб озноб. Он не желал думать о том, что это последний такой разговор между ними. В этом моменте хотелось поселиться навечно, но сегодня тот самый день, когда умирают мечты, а звёзды с грохотом разбиваются о землю. — Дисс, ты серьёзно? — переспросил Тэхён позволяя им обоим маленькую, бесполезную слабость — ещё немного подышать перед смертью. Бомгю помотал головой. — Нет, конечно, — широко улыбнулся он. — Вообще-то, первую лирику я писал для своей мамы. Не знаю, может, думал, что это каким-то чудом заставить её вернуться. — На пару секунд его взгляд совсем опустел, и вдруг Бомгю оказался уже где-то далеко отсюда, мыслями в счастливом прошлом, где улыбающийся ребёнок без передних молочных зубов ещё не знает никаких забот. Он моргнул, словно просыпаясь ото сна, а потом затараторил почти без единой паузы: — Не слушай меня. Ешь лучше брауни, наш повар за них душу дьяволу продал. Сказал: «Всё самое лучшее для молодого господина Чхве и его нового друга». Он у нас такой, с детства меня просто обожает. Тэхён невольно улыбнулся, зацепившись за непривычное «Молодой господин Чхве». Ему подходит. Тэхён вдруг задумался, насколько всё сейчас могло быть легче, сложись судьба семьи Бомгю по-другому. Может, никто не запрещал бы ему заниматься музыкой, он получал бы деньги на реализацию всех своих безумных мечт и не видел перед собой никаких преград. Бомгю вырос бы избалованным принцем, но зато по-настоящему счастливым и любимым не только своим домашним поваром, но и папой с мамой. Он не обратил бы на Тэхёна никакого внимания в тот самый вечер, когда они впервые заговорили, и просто прошёл бы мимо. Обернись всё много лет назад иначе, Тэхён не сидел бы сейчас здесь, пожирая самого себя изнутри и не гадал бы, в какой момент лучше вытащить нож, который он трусливо прячет за спиной. — Знаешь, у меня совсем нет настроения на песни сегодня, — ни с того ни с сего сказал Бомгю, отчего-то смущённо отводя взгляд. От Тэхёна не укрылось, как он взволнованно мнёт край футболки и поджимает губы, и от такого головокружительного зрелища его собственное лицо обдало жаром, даже несмотря на распахнутое настежь окно. Надо бы его закрыть, ведь комната давно уже проветрилась, но в таком случае Тэхён просто напросто сгорит заживо. Бомгю, наверное, думал о том же самом. Он довольно долго колебался, прежде чем отставить тарелку с брауни на пол, воссоединяя с такой же позабытой там гитарой, и придвинуться чуть ближе к Тэхёну, наблюдающего за ним с замиранием сердца. Всё это надо срочно закончить. — Я… Мы… — бессвязно бормотал Бомгю, которого в этот момент словно подменили на человека, совершенно ему противоположного. Чхве Бомгю не мог подобрать слов? Дикость. Однако он всё же взял себя в руки и поспешно, будто боясь передумать, выпалил: — Мы не поговорим о том, что случилось? Нет, это невыносимо. Тэхён не дурак, он хорошо понимал, о чём Бомгю так сильно хотел поговорить, но в сложившейся ситуации это будет просто издевательством по отношению к нему. Тэхён жадно вбирал в себя его образ, разглядывая смущённое лицо, покрытое сочащимися сквозь жалюзи полосками света уличного электричества. Тэхёну хотелось спрятаться в тени одной из неосвещённых линий и остаться там навечно, лишь бы никогда не начинать этот разговор, но в жизни так работает. Там, куда мы побежим от проблем, их будет ещё больше, так? Бомгю, сказавший эти слова однажды, сидя на ступеньках чёрного входа «Третьего глаза», оказался абсолютно прав. — Бомгю, если честно, я хотел… — Нет, молчи! — Он судорожно облизнул губы и придвинулся ещё ближе, неумолимо сокращая и без того небольшое расстояние между ними, но разница была лишь в том, что теперь Тэхён отчётливо ощущал приятный запах стирального порошка от его футболки и не мог поймать ни одну из своих разбегающихся во все стороны мыслей. Он безуспешно старался собрать их воедино, но чувство это было сравнимо с попытками захватить крошечную бисеринку палочками для еды. — Я сам всё скажу. Это катастрофа. Тэхён не мог возразить ни слова, растворяясь в чужом дыхании, еле заметно щекочущем подбородок. Он просто оцепенел как древняя статуя, когда Бомгю сократил ещё миллиметр между ними, касаясь своими коленями тэхёновых. Конец игры. Старший слегка приоткрыл и сразу же закрыл рот, как если бы и правда собирался что-то сказать, но в последний момент передумал. Его глаза по своей глубине сейчас запросто могли потягаться с Марианской впадиной, и Тэхён далеко не сразу понял, что летит в пропасть уже не первую минуту подряд. Что ж, вот и поговорили. Он затаив дыхание наблюдал, как Бомгю осторожно, не торопясь тянется ближе, а затем несмело целует его в уголок губ. Это тёплое, сухое прикосновение ощущалось как разряд электричества, и Бомгю, несомненно, тоже это почувствовал. Он слегка дёрнулся назад, будто испугался того, что только что сделал, и неуверенно взглянул на Тэхёна, с опаской наблюдая за его реакцией. Голова кружилась, а мышцы в руках и ногах, казалось, кто-то заменил набивкой для мягких игрушек. Тэхён знал, что в его собственных глазах сейчас нет ни капли лжи, он был весь нараспашку и смотрел на Бомгю так, как не стоило бы, зачарованный и опьянённый мягким касанием его губ. Бомгю истолковал его взгляд и сбившееся дыхание слишком точно, а затем подался вперёд уже чуть смелее, оставляя неторопливые поцелуи на скуле, щеке и линии челюсти, и каждый из них намертво впечатывался в кожу без шанса когда-либо быть стёртым. Тэхён судорожно вздохнул и закрыл глаза, а уже в следующий миг почувствовал губы Бомгю на своих — мягко, воздушно. Это было непохоже на их первый поцелуй, напоминавший внезапный порыв майского ветра, который налетает без приглашения и застаёт врасплох. Этот поцелуй был сравним с лёгким морским бризом и ласковыми утренними лучами солнца. Как же прав был Субин, когда намекал Тэхёну на его симпатию к Бомгю. Теперь, когда его сердце красноречиво говорит всё за него, глупо отрицать, что Тэхён просто по уши, нет, по самую макушку увяз в этом омуте. Где именно он оступился? Как вообще очутился в такой ситуации и в какой момент окончательно потерял голову, пройдя роковую точку невозврата? Бомгю вредный, несносный, самоуверенный и непредсказуемый — вот что Тэхёну стоило повторять как мантру каждый вечер перед сном. А ещё не забыть, что он слишком громко смеётся, раздражающе красиво улыбается, непростительно чувственно целуется… Вот же чёрт. Тэхён возненавидел себя окончательно, когда почувствовал, что полностью сдаётся под этим убийственным натиском нежности, тепла и ещё чего-то неописуемого, что никак не желало уложиться в голове осмысленными словами. Что он творит? Зачем позволяет этому клубку недосказанности запутаться ещё сильнее? И откуда взялась эта сумасшедшая тяга просто прильнуть к Бомгю как можно ближе и уснуть так навечно, окружив себя свежим запахом его одежды и уютным теплом? Ладонью чувствовать, как вздымается и опускается его грудь. Тэхён безвозвратно терялся в близости, но когда Бомгю вдруг обвил его руками за талию, в голове словно что-то щёлкнуло, и он ощутил острую необходимость вырваться, развеять наваждение, самого себя спасти и расколдовать от этих чар — не злых, но губительных. Всё и так уже слишком сложно. Когда Бомгю слегка отстранился, чтобы глотнуть воздуха, Тэхён зажмурился до разноцветных звёздочек и, заглушая болезненный грохот своего сердца, наконец сказал: — У меня снова была паническая атака. За окном шумно проехала одинокая машина. Бомгю замер в нескольких миллиметрах от тэхёнова лица и бесцветно, чуть слышно выдохнул ему в губы: — Что? А, нет, всё-таки точку невозврата Тэхён прошёл лишь сейчас. Теперь точно. — Ночью проснулся в холодном поту, не мог дышать. Кошмар приснился. — Каждое слово он буквально выталкивал из себя силой и абсолютно не представлял, как подвести к самому главному. А что ещё важнее, стоит ли оно того вообще? Тэхён до сих пор дышал сбито, шумно, и Бомгю был не лучше, без конца судорожно облизывая и без того влажные губы. Просто, мать твою, остановись. — И часто ты так просыпаешься по ночам? — не своим голосом произнёс он, медленно убирая руку с тэхёновой талии и оставляя после себя лишь чувство пустоты на коже. У Тэхёна всё задрожало и заныло в груди. — За последние несколько месяцев ни разу. Бомгю смерил его немигающим взглядом, собирая в голове какой-то одному лишь ему понятный паззл, а затем улыбнулся растерянно и спросил: — К чему ты вдруг это говоришь? — Всё в его напряжённых плечах и этой застывшей фальшивой улыбке кричало, что Бомгю уже заподозрил неладное. Что ж, так даже легче. — К тому, что… Чёрт. — Тэхён яростно взъерошил волосы, готовый просто сбежать без оглядки, лишь бы не заканчивать этот разговор. Ему хотелось оставить всё вот так и до конца своих дней тешиться иллюзией, что между ними до сих пор всё по-прежнему. — Я не могу. Бомгю больше не улыбался. Он смотрел настороженно, пронзительно и, конечно же, догадался, что именно несло в себе это отчаянное, извиняющееся «Не могу». За окном поднялся бешеный воющий ветер, беспрепятственно залетая в комнату и вздымая прозрачные шторы высоко над полом. Тэхён зябко поёжился, но вовсе не от декабрьского ветра. — Из-за глупого сна? — Бомгю непонимающе покачал головой. — Ты в нём что, какое-то страшное будущее увидел? — Не из-за сна, а… — Тогда я не понимаю. — Отрезал. Резко, обиженно и до ужаса холодно. До ноющей боли под рёбрами. Они проходили через это не раз: Тэхён разбивался на части, а Бомгю склеивал, но сегодня, сейчас, всё ощущалось совсем иначе. Бомгю с этой его сверхъестественной эмпатией уже знал исход наперёд, о чём свидетельствовали его поникшие плечи и ослабевшие в один миг руки, которые теперь неподвижно покоились на тэхёновых коленях. — Я самая настоящая тикающая бомба. Сам не знаю, когда рванёт. — Тэхён мямлил, как трёхлетний ребёнок, уже не понимая, перед кем оправдывается. Он так устал и запутался. Ему хотелось быть рядом с Бомгю, хотелось искренне наслаждаться сценой вместе с ним, хотелось целовать его, когда вздумается, и не бояться всё испортить. Но ещё больше Тэхёну хотелось прощения той, кого он однажды так сильно подвёл, только вот она уже не способна ему это дать. Может, хотя бы родители смогут. — Маленький фестиваль инди-рока здесь и огромный фестиваль в Лос-Анджелесе, от которого зависит всё, чувствуешь разницу? Что, если снова не получится? — А что, если получится? — горячо прошептал Бомгю, но оба слишком хорошо понимали, что этот разговор — как спасение от цунами за стенами маленького домика на берегу моря. Бомгю отчаянно вцепился ногтями в тэхёново запястье, будто питал наивную надежду срастись с ним в одно целое и тем самым удержать возле себя. Должно быть, слишком ясно осознавал, что Тэхён уже всё решил. Он почти физически ощущал, как Бомгю мечется мысленно, крепко застряв на стадии отрицания, как заканчиваются все его слова, и он летит вниз, стирая пальцы в кровь и ломая ногти, пока цепляется за отвесную поверхность скалы, с которой падает, набирая скорость. В конце концов ему ничего не осталось, кроме как выдавить последнее, безысходное, почти обвиняющее: — Ты обещал. «Интересно», — подумал Тэхён, — «если закрыть глаза, чтобы не видеть последствий, исчезнет ли это измученное выражение с его лица?». — Я не могу, — уже смелее и твёрже сказал он, решив идти до конца. Пускай этот круг страданий наконец разомкнётся. — Я сказал себе, что перестану быть эгоистом. Я не могу поступить так с моими родителями. — Врёшь. — Бомгю слабо помотал головой и разочарованно поджал губы. Тэхён не знал, куда деться от жестокого, сдирающего кожу осуждения в его глазах. — Вот скажи, в твоей голове это тоже звучало, как бред сумасшедшего? Ты боишься причинить боль не родителям, а самому себе и вечно ищешь всякие отговорки. Если пытаешься не быть эгоистом, то выходит наоборот. Тэхён не сдержал судорожного вздоха. Почему Бомгю вечно ведёт себя так, будто знает всё лучше его самого? — Значит, между нами довольно много общего, — едко огрызнулся Тэхён, задетый его словами сильнее, чем мог признаться даже себе. — Жаль, что я не золотая рыбка и не твой папочка, который по щелчку пальцев исполнит любое желание. И без того хрупкая маска спокойствия Бомгю с оглушительным звуком пошла трещинами прямо на глазах. Он отшатнулся, как от удара, смотря на Тэхёна неверяще, испуганно, словно преданный кем-то ребёнок, который ещё даже не знает, что такое предательство. Тэхён не сразу понял, что только что сказал. Это были ужасные, неправильные слова, которые не имели ничего общего с реальностью, и справедливо было бы откусить собственный язык за это, только вот сказанного назад уже не вернуть. Тэхён просто смотрел, как Бомгю на глазах вянет, будто цветок, не переживший первых морозов, всё ещё до слёз красивый настолько, что захватывало дух. — Ты до сих пор видишь меня таким, — потрясённо выдохнул он, сбитый с ног болезненным осознанием. Между его бровей легла едва заметная складка, но Тэхён, к своему сожалению, заметил. Лучше бы они не сближались, лучше бы он никогда не учился читать Бомгю так безошибочно. — Ты всё ещё считаешь меня избалованным папенькиным сыночком, который всегда получает, что хочет. После столького времени? А мне-то казалось, что ты понимаешь. Тэхён сперва подумал, что этот влажный блеск в глазах Бомгю ему только чудится, однако уже через секунду тот слабо шмыгнул носом, опуская взгляд, будто надеялся, что Тэхён не заметит дрожащих в уголках его глаз слёз. Но ни одна солёная капелька так и не скатилась по щеке, а Тэхён подумал, что лучше бы Бомгю плакал навзрыд. Лучше так, чем видеть, как он снова проглатывает боль и обиду, сохраняя видимость силы, когда на самом деле рушится изнутри и рассыпается в пепел. На этот раз Бомгю не собирался его упрашивать. Он вообще не собирался больше ничего говорить и смотреть на Тэхёна, наверное, тоже не собирался. Он просто сидел, сгорбившись под тяжестью своего неподъёмного бремени и вернувшись к тому, с чего начал. Отлетел на три месяца назад, во времена беспросветных, слепых скитаний. Так держать, Тэхён. Вы просто разорвали друг друга в клочья, в мясо, во всех самых уязвимых, недоступных человеческому взору местах. Даже адская физическая боль не сравнится с тем, как Тэхён чувствовал себя сейчас, и когда он подумал, что хуже уже быть не может, Бомгю вдруг уронил тихое, но твёрдое, добивающее окончательно: — Выметайся. Он так и не поднял голову, продолжая пусто смотреть вниз и ясно давая понять, что разговор окончен, но если Тэхён скажет, что в глубине души не надеялся хотя бы на малейшее понимание, то нагло соврёт. Теперь же, наговорив столько чудовищных слов, он не имел права ожидать ничего другого. Тэхён заслужил. Ломаясь на части, он бесшумно сполз с кровати и на негнущихся ногах молча вышел из комнаты, задыхаясь от нарастающей с каждым шагом боли. И чем дальше он уходил от Бомгю, тем больше жалел о том, что натворил.

***

Тихо. В груди было тихо, и в комнате, и во всём доме, в котором Бомгю вдруг почувствовал себя ещё более одиноко, чем раньше. Казалось, этому звенящему затишью никогда не будет конца. Бомгю снова отшили, кажется, во всех смыслах, и не похоже, что в этот раз он сможет всё исправить. Господи, как же сильно он устал. Устал стучаться в закрытые двери, устал пытаться, терпеть неудачу за неудачей. Вечно спасать Тэхёна устал. Его бы самого лучше кто-нибудь спас, но единственный человек, способный это сделать, только что назвал Бомгю избалованным мажором, пустышкой, и ушёл, ни сказав больше ни слова. Замкнутый круг, получается. Если честно, выплёвывая грубое «Выметайся», Бомгю продолжал наивно надеяться, что Тэхён каким-то чудом останется. А теперь он совсем один, дышит ледяным воздухом и ощущает, как сгорает внутри последняя его искорка, пока от неё не остаётся только сизый дым. Плюхаясь на кровать всем телом, Бомгю осознавал лишь одно — он больше не хочет разбираться в причинах и следствиях. Он не думал о будущем, о том, что буквально пару минут назад все воздушные замки, которые он любовно строил в мечтах, сдуло в мгновение, превращая в бесформенный газовый сгусток. В мыслях было совершенно пусто. Понимание пришло лишь наутро и шарахнуло по голове, как упавший с неба метеорит. Бомгю свернулся калачиком и крепко зажмурился, убеждая себя, что никакие это не слёзы, просто глаза ещё не привыкли к яркому утреннему свету. Только вот солнце в декабре никогда не встаёт так рано.