swan song

В день концерта Бомгю приехал в «Третий глаз» последним — он понял это по десяткам сообщений, на разный лад велящих ему срочно поторопиться. У входа уже кучковался народ, кутаясь в зимние куртки и зябко пританцовывая на месте, в ожидании момента, когда их наконец запустят внутрь. Бомгю безбожно опаздывал на саунд чек, но и не особо-то волновался по этому поводу, лавируя между людьми прямиком по направлению ко входу в клуб. Охранник приветственно кивнул, отступая в сторону, чтобы пропустить Бомгю внутрь, но вдруг чей-то звонкий возглас заставил его запнуться на самом пороге: — Ой, подожди! — Это оказалась невысокая девушка в лёгкой расстёгнутой курточке. Её пальцы, аккуратно удерживающие Бомгю за локоть, были краснющими от холода, и от одного только взгляда в её сторону хотелось срочно обняться с обогревателем. В свободной руке она держала наполовину выкуренную сигарету, дым от которой струился прямиком в сторону Бомгю. В первое мгновение он машинально задержал дыхание, а потом вдруг медленно втянул воздух в лёгкие до отказа. Горчит неприятно, но в целом терпимо. Девушка неловко замялась, очевидно, сама поразившись своей смелости. Бомгю вопросительно поднял брови. — Тот мальчик с хриплым высоким голосом будет сегодня петь? — выпалила она на одном дыхании, а сердце Бомгю, почему-то, глубоко утонуло от её слов. Он внимательнее оглядел постепенно подтягивающийся к клубу народ и невольно задался вопросом: а кто ещё, кроме этой маленькой, не боящейся мороза девушки, пришёл сюда, только чтобы посмотреть на Тэхёна? — Я видела ваше последнее выступление, он такой крутой! Почему вы раньше не пели вместе? Девушка вежливо улыбалась, с любопытством хлопая накрашенными ресницами, и у Бомгю не было ни единой причины на неё злиться, но всё же он чувствовал, как вязкий комок раздражения грузно шевелится где-то в животе. Он не нуждался в лишнем напоминании о своём позорном провале. — У нас в группе никогда не было "мальчиков с хриплым высоким голосом", — отрезал он, стараясь говорить как можно нейтральнее, но без видимого успеха. Ещё раз скептически оглядев её лёгкий наряд, Бомгю сам невольно поёжился. — Иди-ка ты лучше домой. И он исчез в глубине коридора, краем уха уловив, как кто-то осуждающе бормочет вслед: — Он такой грубый… Звёздная болезнь? Бомгю не сдержал кривой усмешки. Вот неженки. Да откуда ей вообще взяться, этой звёздной болезни? Горько это всё и нечестно, но зато здорово встряхивает и возвращает в реальность, помогая только твёрже убедиться в своём решении. Бомгю думал весь вчерашний вечер, ночь и сегодняшний день, пытаясь разбудить внутри хотя бы эхо былых амбиций и рвения, но ничего не было. Как только Тэхён вышел из его комнаты в тот вечер, вместе с ним ушёл и смысл всех приложенных Бомгю кровавых стараний. Всё оказалось зря.

***

Шум и нескончаемая череда ярких вспышек раздражали органы чувств, давя на мозг похлеще крепкого алкоголя. Бомгю бы спрятаться в пыльных комнатах заднего помещения клуба и не высовываться до тех пор, пока не настанет время выступать, но он продолжал упрямо выглядывать из-за кулис и зачем-то внимательно окидывать толпу неторопливым взглядом. — Не найдёшь. Бомгю подпрыгнул от неожиданности, когда за спиной вдруг раздался голос Ёнджуна. И когда он научился так незаметно подкрадываться? — Ты о чём? — Бомгю выдавил улыбку: дурацкую, глупую, от которой самому становилось противно. К чему спектакль? Оба прекрасно понимали, кого так наивно он высматривал среди чужих лиц вот уже десять минут. Тэхён, должно быть, только возвращается домой после работы, радуясь тому, что Бомгю ему больше не докучает. Кто виноват в том, что всё так вышло: Тэхён, наконец показавший своё истинное лицо, или Бомгю с его эгоистичными требованиями и чрезмерной самонадеянностью? Всё ведь наладилось, двоичный код их программы избавился от изъянов, но в итоге оказалось, что где-то всё же закралась ошибка. Возможно, они оба в этом виноваты. Ёнджун поджал губы, подозрительно хмыкнул и молча удалился, оставляя Бомгю лживо улыбаться ему вслед, стоя на границе между двух миров — сценой и холодным закулисьем. Посмеялись. Забыли. Но звонкая пустота внутри всё помнила, не переставала завывать сквозняками и душить холодом. Ёнджун его читал как открытую книгу, и, почему-то, Бомгю перед ним за это было до безумия стыдно. — Сходим куда-нибудь выпить после выступления? Только не здесь, умоляю, — предложил Хюнин Кай, как только Джемин закончил отчитывать Бомгю за опоздание. — Поднимем бокалы за последний концерт в этой дыре и за то, чтобы никогда сюда больше не вернуться. Бомгю не сдержал кривой ухмылки, согласно кивая но в глубине души смутно подозревая, что поднимать бокалы они в конце концов будут сегодня без него. Если вообще будут. Это было почти тридцать минут назад, а сейчас… Чем он занят? Пока все остальные распеваются в гримёрной, Бомгю торчит здесь один и продолжает драматично тонуть на мелководье — всё произошедшее за последние дни вдруг показалось ему таким карикатурным и мелочным. И ради чего он так надрывался? Однако, несмотря на эти мысли, ненависть к самому себе разрасталась в геометрической прогрессии, когда Бомгю думал о своей разношёрстной компании. Он заразил их надеждой, отравил энтузиазмом, заставил поверить в то, во что сам с трудом верил, ослепил их сверкающей пылью грёз. А теперь собирался от них отказаться. Ответственность за три горьких судьбы душила, но растущая без устали апатия всё же выигрывала эту схватку. Бомгю не привык к пустоте, к этой ненормальной тишине в обычно крутящихся волчком мыслях, но сил уже не хватало даже на то, чтобы испугаться собственного аномального безразличия. Бомгю продолжал вспоминать моменты, которые разделил с Тэхёном — те, что были похожи на ослепительный фейерверк, и те, которые напоминали черноту океанской глубины. Это маленькое путешествие, которое должно было стать актом спасения двух заблудших в лабиринте душ, в конечном итоге окончательно добило обоих. Нет, окончательно добило Бомгю — как показала практика, с полной уверенностью он мог говорить только за себя. Вереницу раздумий прервал чужой возбуждённый шёпот и чья-то хватка на напряжённом плече. — Давай к нам, в клуб разбитых сердец, — шепнул Джемин, затягивая Бомгю в кольцо из четырёх человек. Снова только из четырёх. Голос барабанщика прозвучал сочувственно, и пусть Бомгю никому толком не объяснил причину внезапного исчезновения Тэхёна, каждый, конечно же, понял ситуацию по-своему. — А у кого ещё разбитое сердце? — слабо улыбнулся Бомгю, чувствуя, как электрический ток потихоньку проникает в его тело через прикосновения, лениво подгоняя застоявшийся в венах адреналин. Давай, ну же. — Пока только у тебя, но мы проработаем этот момент. — Ёнджун невесело хмыкнул, а Бомгю коротко кивнул в благодарность за его своеобразную поддержку. «Пускай разбитое сердце так и будет только у меня», — хотел сказать он, но не посмел прервать ритуальное ёнджуново «Порвём их». Хотя бы что-то должно было остаться неизменным. Сцена наградила всё тело дрожью и чувством чудовищного мандража. Выходя в свет клубных прожекторов и под прицел десятков пьяно блестящих глаз, Бомгю впервые почувствовал себя здесь чужаком. Тэхён, кажется, и правда перетянул на себя одеяло, и хватило ему на это всего одного выступления перед публикой. Пока в зале раздавался нестройный свист и приветственные аплодисменты, Бомгю опустился на корточки рядом с усилителем, делая вид, что регулирует громкость своего микрофона, когда на деле лишь хотел выиграть ещё немного времени. Дрожащим ладонями он коснулся пыльного пола, слегка вибрирующего от шквала разнообразных звуков, и, улыбаясь, смиренным шёпотом произнёс, словно обращался к самой сцене: — Ничего у нас с тобой не получается. Взгляд непроизвольно снова скользнул на танцпол, цепляясь за ту самую девушку, которая спрашивала о Тэхёне. Конечно, она не послушала и не пошла домой. В одной её руке красовался наполовину опустошённый стакан с каким-то коктейлем, а в другой — снова дымящийся бычок. Она не обращала на сцену никакого внимания, увлечённо беседуя с группой людей, точно так же крутящихся возле бара. Будь Бомгю сейчас там, вместе с ними, неспешно потягивая горький алкоголь, жизнь, может быть, и не казалась бы таким уж дерьмом. От последней шальной мысли аж волосы на руках дыбом встали. Выпрямляясь в полный рост и не спеша оглядывая шумную толпу, всех этих опьянённых чем-то людей, Бомгю словно прозрел в один миг. Он почти возненавидел их. Это не его публика, это просто кучка торчков и законченных алкоголиков — им, по сути, всё равно, под какую музыку продолжать медленно травиться ядом. А Бомгю так слепо верил, что хоть чего-то стоящего смог добиться. Это невыносимо признавать, но отец был прав, когда говорил, что ничего хорошего у Бомгю не выйдет. — Как у вас настрой? — спросил он без тени той энергии, что обычно бушевала внутри на выступлениях. Сегодня всё ощущалось по-другому — глупо и несуразно, бессмысленно. Толпа отозвалась громкими возгласами, среди которых едва ли можно было различить отдельные слова. Бомгю крепче сжал подрагивающими пальцами микрофон и обернулся на товарищей по группе, с облегчением отмечая, что их глаза всё также горят ярким пламенем, что улыбки на их лицах всё такие же широкие и что они всё так же дрожат от предвкушения выступления. Вот и славно. У них всё будет замечательно, а Бомгю, чьи глаза с каждой секундой всё больше слепли к ярким цветам, только будет тянуть их вниз. — Надеюсь, стены этой дыры никогда больше не услышат нашей музыки. Прости, Мэй, но здесь становится слишком тесно.

Arctic Monkeys — Do me a favour (live)

Толпа, совершенно не обращая внимания на посыл его слов, в который раз зашлась криками, а Мэй, медленно, с тягучим наслаждением потягивающая коктейль за барной стойкой, с материнской улыбкой приподняла бокал а затем осушила его до дна в один глоток. Бомгю улыбнулся в ответ на этот небольшой жест, смотря на женщину с тоской и бесконечной благодарностью, минуя взглядом творящееся на танцполе мракобесие. Друзья за спиной заулюлюкали словно дикари и принялись энергично аплодировать до покрасневших ладоней, заражая зрителей своим настроением и посвящая все эти овации Мэй. Всё-таки, они прошли такой длинный путь вместе. Вот бы у неё всё было хорошо. Царившее вокруг безумие медленно, но верно оказывало на Бомгю действие катализатора. Вот его сердце начинает биться немного быстрее, а кровь будто масло смазывает заржавевшее тело. Вот кончики пальцев привычно покалывает и кожу жжёт от нарастающего нетерпения. Сегодня оно другое, незнакомое — в нём больше негатива и чистой агрессии, чем радостного предвкушения, но это вовсе не страшно. Всего лишь растаяли последние следы самообмана. Наконец-то грянула музыка, запуская и постепенно разгоняя карусель. Сегодня Бомгю позволит себе полную нефильтрованную свободу. Он запомнит эту ночь как одну из самых ужасных и самых прекрасных в своей жизни, как самую настоящую, честную, без примеси больной фантазии об успехе и светлом будущем. Бомгю запомнит эту ночь во всём её уродливом и вместе с тем правдивом проявлении. Новая песня — новая ступень лестницы, с которой он вскоре полетит на самое дно. Но даже зная конец наперёд, Бомгю продолжал мчаться быстрее, перепрыгивая через две ступеньки, ни за что не собираясь останавливаться, пока не достигнет самого верха — чтобы потом пожёстче встряхнуло. Он носился по сцене, даже не представляя, почему совсем не чувствует усталости — тело работало, как заведённый механизм, как вечный двигатель. Десять минут, двадцать — не важно, сколько прошло времени — собственный голос, звучащий из колонок вперемешку с голосами товарищей по группе, порождал тысячу зубодробительных импульсов во всём теле, стирая Бомгю в порошок, полностью убивая его личность на эти сорок с лишним минут. Сегодня вообще никаких запретов. Никакого красного, только зелёный свет. Замирая в конце очередной песни и высоко вскидывая подбородок, с которого одна за другой падали капли пота, Бомгю словно заново перерождался. Он испытывал свою выносливость, продолжал истязать собственное тело, стирать пальцы о струны в мясо, толпа ликовала в восторге и сходила с ума, а Бомгю хотел реветь с ней в унисон от болезненно пожирающего нутро пламени и какого-то мазохистского наслаждения, близкого к экстазу. В мыслях возник Ёнджун, который отчаянно просил включить «Do me a favour» Arctic Monkeys в сегодняшний трек-лист, но Бомгю упрямо остужал его пыл, твердя, что эта песня никак не сочетается с остальными композициями. Однако сейчас Бомгю вдруг подумал, а почему бы и нет? — Играем «Do me a favour», — скомандовал он, обернувшись. Зрители не замолкали ни на секунду, из-за чего приходилось повышать голос до крика, чтобы Бомгю услышали. Три пары глаз смотрели непонимающе, удивлённо, а он дышал так тяжело и прерывисто, будто вот-вот свалится на пол без чувств. — Но ты ведь сказал… — растерянно нахмурился Кай, однако Бомгю одним точным жестом руки приказал ему замолчать. Пускай все сегодня сделают всё, что хотели. Джемин только коротко кивнул и начал играть без промедления — так решительно, что все остальные, даже сам Бомгю, поспели за ним не сразу. Ёнджун по умолчанию солировал во всех каверах на Arctic Monkeys, но сегодня Бомгю это не волновало, он надрывался в микрофон вместе с ним, порождая грязный, нестройный звук, однако всех это более, чем устраивало. Джемин и Хюнин Кай тоже приняли правила игры, присоединяясь к шумной какофонии и задыхаясь от восторга. Прошу, сделай одолжение, сломай мне нос, Сделай одолжение и прикажи мне проваливать, Сделай одолжение, прекрати задавать вопросы. Бомгю с таким остервенением играл свою партию, что одна из струн, не выдержав, лопнула под его натиском, а затем, буквально через пару секунд, и вторая. Плевать. Он уже отпустил всё на свете, перестал отличать острую боль от извращённого удовольствия. Лица перед глазами смешивались в бесформенную кучу, Ёнджун, подскочивший к Бомгю вплотную и закинувший руку ему на плечи, был жарче лесного пожара и взрывоопаснее целой бочки с порохом. Бомгю же искрился током ярче оголённого провода. Он бездумно наклонялся к публике со сцены, предоставляя им возможность вплотную снимать своё лицо на телефонную камеру, а кому-то даже позволял нагло запустить ладонь в собственную шевелюру. Противно. Ужасно мерзко, отвратительно, именно так, чтобы уж точно почувствовать себя живым хотя бы ещё один раз. Это последняя песня, вообще последняя. Именно поэтому Бомгю так важно было запомнить их всех такими — счастливыми, сумасшедшими, дикими. Иссушенными до последней капли, отдавшими всё, что у них есть, этой музыке и этой омерзительной толпе. Кучкой неудачников, нужных только друг другу. Королями этого мира. Кто-кто, а Бомгю точно никогда не ушёл бы без взрывов и фанфар.

***

— Сукин сын Чхве Бомгю, я просто обожаю тебя. Я вас, ребята, всех обожаю. — обессиленно скрипел Ёнджун, предсказуемо рассыпаясь в признаниях, как после каждого такого концерта. Он сорвал голос. Вся группа на дрожащих от усталости ногах ковыляла в гримёрную через злополучный коридор лиц, еле живые, они громко смеялись, буквально ползли вперёд, хватаясь за стены и стряхивая капли пота с волос. Бомгю плёлся в хвосте процессии и прямо на ходу стягивал с себя мокрую футболку. — У меня сейчас сердце откажет, — протянул Хюнин Кай, плюхнувшись на диван, как только они добрались до гримёрной. Джемин сполз прямо на пол, раскидывая руки и ноги в стороны, Ёнджун обрушился на скрипучую табуретку, а Бомгю так и остался стоять, пусть ему и казалось, что он вот-вот упадёт. Как только там, в урагане света и звука, отгремел последний аккорд, у него внутри что-то умерло, болезненно и без надежды на спасение. Что-то, что Бомгю больше всего боялся потерять. Господи, как же ему хреново. Он хотел открывать двери в чужие сердца своей музыкой, он хотел стать чьим-то светом в ночи, чьим-то спасителем. Он облажался дважды. Облажался с Тэхёном, облажался с музыкой, целительное действие которой исключает само себя и заканчивается в воспалённых умах зомбированной, прокуренной дурью толпы. Может, Тэхён ушёл, просто потому что понял всё это гораздо раньше? Как бы то ни было, это конец. Громкий, помпезный — именно такой, который подходит для всей этой несуразной истории. Хотя бы что-то получилось так, как Бомгю задумывал. — Всё, — выдохнул он, уронив плечи, тем самым притягивая к себе три недоумевающих взгляда. — Хорошее завершение плохой сказки, не находите? — Более чем, — хмыкнул Джемин, всё ещё лежащий на грязном полу. Видимо, слова Бомгю он истолковал по-своему. — Пора начинать новую, без всяких там клубов и благотворительных концертов в универе. После сегодняшнего я только убедился, что у нас есть все шансы как минимум запомниться людям на фестивале. Запомниться. Что-то еле живое шевельнулось в животе, но тут же опять улеглось. Бомгю прислонился голой спиной к двери, ощущая, как чудовищная усталость тянет его к земле. С физическим истощением у неё не было ничего общего. — Я тоже, — хмыкнул он, даже не заметив, как собственная футболка мягко выскользнула из ослабевших пальцев и шлёпнулась на пол. Однако все остальные, почему-то, заметили, и как-то странно уставились на пропитанный потом кусок белой ткани, расплющенный на полу. — Я искренне верю, что у вас всё получится. — Ты хотел сказать у нас, Бомгю-хён, — беспечно улыбнулся Кай, обессиленно опуская веки. Джемин щурился от слепого света, бьющего ему в глаза, а Ёнджун вдруг как-то подозрительно напрягся и впился в лицо Бомгю тяжёлым, пытливым взглядом. Он, как всегда, всё понял самым первым. Кажется, шторма не избежать. — У вас, — с улыбкой повторил Бомгю, не разрывая со старшим зрительного контакта. Лицо Ёнджуна опасно побледнело и весь он мигом стал похож на рисунок, который кто-то забыл раскрасить. Если Ёнджун сейчас набросится на Бомгю с кулаками, тот даже не подумает сопротивляться, однако старший оставался неподвижен, как каменное изваяние. Но ненадолго. Он сорвался с места резко и с такой силой впечатал Бомгю в дверь, что у того весь воздух вышибло из лёгких от неожиданности и его звериного натиска. Комната задрожала, со стены слева посыпалась штукатурка, а Джемин с Каем синхронно подскочили на ноги, не решаясь приблизиться. Бомгю не видел их лиц, но мог предположить, что они тоже начинают обо всём догадываться. Будь на Бомгю сейчас надета футболка, Ёнджун, без всяких сомнений, придушил бы его собственным воротником. — Повтори? — выплюнул старший дёргано, пожирая лицо Бомгю неверящим взглядом. — Я правильно понимаю, что весь твой сегодняшний запал — лишь прощальный спектакль? Ты совсем охренел? — Ёнджун снова встряхнул его, как тряпичную куклу, только сильнее вдавливая в хрупкую дверь. С другой её стороны послышался обеспокоенный голос Мэй, но Ёнджун лишь рявкнул в ответ, приказав ей убираться. Бомгю смотрел ему в глаза, не мигая и смиренно ожидая наказания за трусость. За слабость. Вообще за всё. — Если ты сейчас просто уйдёшь, я догоню тебя и прикончу. Не шучу. — Он не разговаривал — он шипел, как змея, резко дёрнув плечом, когда Хюнин Кай попытался их разнять. — Бомгю-хён, ты чего? — Всё ещё не видя его лица, Бомгю слышал по голосу, что младший сейчас улыбается. Неуверенно, растерянно, всё ещё не до конца понимая, почему это всё происходит. — Я понимаю, что всё сложилось не совсем так, как ты хотел, но разве нас троих тебе недостаточно? Разве Тэхён… — Да к чёрту его, — прохрипел Бомгю, задыхаясь от ёнджуновой хватки, а потом усмехнулся с каркающим звуком, откашливаясь от тонны скопившейся в горле горечи. — Я ему даже немного благодарен. За урок. — Что ты несёшь? — презрительно процедил Ёнджун. Хватка его только усилилась. — Врежь мне уже или отпусти, — проигнорировав вопрос, выпалил Бомгю, всерьёз готовясь к удару, но басист лишь пихнул его с силой в последний раз и одёрнул руки, как от утюга, отходя назад. Бомгю тут же поднял футболку с пола, комкая её и запихивая в сумку, после чего отыскал в куче вываленной на диван одежды свою кофту на молнии и надел её прямо на голое тело. Призрачное, остаточное ощущение хватки Ёнджуна на собственных плечах не уходило. Джемин и Хюнин Кай ошарашенно следили за каждым движением Бомгю, лишившись дара речи, а Ёнджун снова опустился на табуретку, повернувшись ко всем спиной. — Как же ты мне сейчас противен. — Да знаю я. Всё должно быть иначе. Бомгю не думал, как расскажет группе о своём решении уйти, как будет объясняться перед ними, но он точно не хотел ругаться. Может, стоило продумать свою прощальную речь заранее. Но сейчас уже как-то всё равно, Ёнджун даже слушать Бомгю не станет, а Кай начнёт долго и упрямо его лечить. Противно от самого себя и немного горько, всё-таки даже у предателей иногда бывает совесть. Интересно, Тэхён себя так же чувствовал? — Это всё для меня уже слишком, — в конце концов выдохнул Бомгю, понимая, что как минимум два человека в комнате ждут его объяснений. — Мне, наверное, не стоило настолько серьёзно ко всему относиться, и тогда было бы не так обидно. Конечно, ничего не случается по щелчку пальцев, но я буквально убиваюсь за каждую возможность, и с каждым днём это всё больше приобретает какой-то больной оттенок. — Но мы ведь с тобой. — Говоря эти слова, Кай сохранял поразительное спокойствие, а Джемин просто слушал. Похоже, он здесь единственный, кто не собирается отговаривать Бомгю или грозиться ему убийством. Флегматики иногда приятно удивляют. — Я не понимаю, что изменилось? Нам никогда не было легко, постоянно что-то шло не так, но для тебя не существовало достаточно веской причины чтобы всё бросить. Разве сейчас что-то иначе? — Да ничего. Просто я оказался самым слабым. — Бомгю коротко пожал плечами. Так тихо в этой комнате в последний раз было, наверное, только когда она пустовала. — Я сегодня поймал себя на мысли, что мне хочется курить, ну или напиться, а я сигаретный дым и слишком крепкий алкоголь до тошноты не переношу, вы же знаете. Молчу уже про… Всё остальное. Не хочу так больше. Если и есть точка, в которой нужно остановиться, то вот она. Мечта не должна загонять человека в могилу. Бомгю себя знал: он чувствует всё слишком остро и слишком сильно цепляется за воображаемые образы, принимая их за реальные. Ему слишком легко спутать желаемое с действительным, и слишком разрушительное действие потом оказывает на Бомгю реальность. Образ Тэхёна, исполняющего его песню на большой сцене, был идеальным, прямиком из самых смелых снов. Сном он так и остался. Теперь без него Бомгю не хотел ни победы, ни проигрыша. Если его музыка - это второсортный фон для пьяниц, а выступлению мечты не суждено случиться, то смысла больше нет ни в чём. — И где нам искать человека на твое место в настолько сжатые сроки? — буркнул Джемин таким тоном, словно хотел сказать совсем не это, и Бомгю невольно улыбнулся. Вот такой разговор ему уже нравился — по делу и без лишних эмоций. Накинув куртку на плечи, Бомгю слегка приоткрыл дверь, одной ногой уже на пороге. — Я лично вам подыщу гитариста, если хотите. Да вообще кого попросите, хоть скрипача. Ну и… Все мои песни — ваши. Все молчали. Мучительная неловкость повисла в воздухе, в один момент превращая трёх таких значимых для Бомгю людей в без пяти минут незнакомцев. Он сконфуженно откашлялся, чтобы заполнить тяжёлую тишину. — Если кто-то захочет посоветоваться, а Ёнджун всё же решит набить мне лицо, звоните. Я всегда на связи. И Бомгю вышел в коридор, успев заметить, как Хюнин Кай без тени улыбки неуверенно приподнимает руку в еле заметном прощальном жесте. Бомгю думал, что задохнётся от сожаления, как только окажется наедине с самим собой, но всё, что он почувствовал — это облегчение и лёгкое эхо тоски.

***

Как просто, оказывается, ничего не хотеть. Субин не прекращал страдальчески вздыхать, пока Бомгю без особого интереса разглядывал сладости на витрине в столовой. Он не спрашивал у Субина про Тэхёна — сам понимал, что тот либо отсиживается дома, либо умело избегает Бомгю, как всегда. Пора перестать о нём думать, наверное. — Что вы все творите? — вдруг покачал головой Субин, наблюдая, как Бомгю, после десятиминутного созерцания всего этого подобия еды, в итоге берёт себе растворимый кофе. Что он имел в виду, Бомгю толком не понял. Сели за свой обычный стол, Субин снова тяжело вздохнул. Каким-то образом он уже знал все последние новости, когда Бомгю окликнул его сегодня в столовой. На вчерашний концерт Субин пойти не смог, но не исключено, что после Ёнджун на эмоциях вывалил бедняге на голову всё без утайки. Пусть. Весь универ и так скоро узнает, вон, ребята из хора уже перешёптываются за соседним столом, думая, что их не слышно. А ещё сын преподавателя по сценическому движению косится в сторону Бомгю с ехидной ухмылочкой, даже не скрываясь. Он, вроде, в какой-то кавер группе поёт. — Ты на гитаре случайно играть не умеешь? — без особой цели спросил Бомгю, тут же зарабатывая от Субина крайне изумлённый взгляд. — Я подумал, ну вдруг. — Если ты про своих ребят, то они уже нашли гитариста. Какой-то знакомый Джемина с третьего курса. "Своих". Субин ляпнул это по привычке, но всё равно больно. И как Бомгю ни старался сохранить безразличие, эта новость его всё же неприятно задела. Вот так просто, оказывается, можно было найти ему замену всего за одну ночь. — Но ты ведь передумаешь, да? — Субин смотрел на него со странной, непонятной надеждой. — Я думаю, если ты решишь вернуться, выбор будет сделан в твою пользу и… — Я не вернусь. — Последнее, чего Бомгю сейчас хотелось, это обсуждать своё решение с Субином. От всей этой темы хотелось отдохнуть, а желательно вообще забыть и поставить на неё табу. Однако Субин не отвяжется, поэтому Бомгю неспеша встал со своего места, намереваясь уйти. — Мне пора, обещал миссис Пак помочь переставить парты в её кабинете. У неё там конференция, что ли, какая-то. Удачи на сессии. Не дожидаясь возражений, Бомгю направился к выходу, однако невольно затормозил возле того самого парня, который таращился на него весь обеденный перерыв. Теперь в его взгляде скользила открытая насмешка. — Какие-то проблемы? — мрачно поинтересовался Бомгю. — Слышал, вы вчера здорово отожгли, — неприязненно фыркнул парень, чьего имени Бомгю никак не мог вспомнить, хотя и очень старался. — Моя знакомая была на концерте, наснимала кучу видео. Ну прямо рок-звёзды, честное слово. Правда жалко, живут они маловато. Последнюю фразу Бомгю умело пропустил мимо ушей. Из чистой вредности, которую из него никакими химикатами не вытравить, он спросил: — А тебе что, так завидно? Лицо парня в миг потемнело, будто солнце зашло за тучи, и Бомгю понял, что попал в точку. Да уж, кавер группа, должно быть, спросом особо не пользуется. — А чему завидовать, тому, что ты кинул своих, даже глазом не моргнув? — Ауч. — С музыкой наигрался и нашел себе новое хобби? Папуля наверняка любую прихоть готов проспонсировать. А вот это уже было очень, очень лишним. Всё безразличие как ветром сдуло, и Бомгю снова вспомнил Тэхёна, без задней мысли говорящего почти те же самые слова. И почему вокруг сплошные идиоты, мыслящие стереотипами из тупых американских фильмов? Почему каждый чувствовал своим долгом повесить на Бомгю какой-то выдуманный ярлык? — О, как мне повезло, — процедил он, весь сочась ядом и колкой иронией. Кровь медленно сгущалась и закипала от чистейшей ярости. — Прости, если тебя задевает моё неприличное богатство. Мне жаль, что твой папаша только и может, что запираться в кладовке со студентками. А потом всё случилось быстрее, чем за долю секунды, следом была такая боль, будто лицо треснуло пополам. На пару мучительных мгновений всё вокруг замерло, присутствующие в столовой студенты, казалось, даже дышать перестали, а обидчик застыл с занесённой рукой, ожидая реакции. В ушах звенело. Бомгю не знал, сколько ударов отсчитало его сердце, прежде чем остановившееся время снова пошло, и он, не помня себя, повалил его на пол и принялся отчаянно лупить со всей силы, особо даже не целясь, просто куда попадёт, выигрышно усевшись сверху и заливая его лицо кровью из собственного разбитого носа. Кто-то кричал, кто-то снимал на видео, Субин подлетел сзади и обхватил Бомгю за пояс обеими руками, пытаясь оттащить в сторону, но всё бесполезно. Бомгю даже не представлял, откуда в нём взялось столько силы. Он слепо колошматил ставшего вдруг безликим человека под ним, вымещая всю злость и обиду, всю ярость, направленную на Тэхёна, на себя, на весь уродливый белый свет, в котором не осталось больше ничего, что когда-то было Бомгю дорого. К чему теперь осторожничать? Разве ещё есть, что терять? Костяшки пальцев горели огнём, своего лица Бомгю не чувствовал. К чёрту, пошло всё к чёрту.

***

После кабинета медсестры Бомгю отправили прямиком в кабинет декана, на дорожку вручив пакетик со льдом, который теперь Бомгю послушно прижимал к разбитому носу. Больно адски. — В этих стенах такое я вижу впервые, — безэмоционально протянул мужчина. Над парнем, который затеял драку, но в итоге получил даже сильнее, чем Бомгю, в настоящий момент всё ещё колдовала медсестра. Однако потом его наверняка ждала точно такая же воспитательная беседа. — Я просто шокирован и уже позвонил твоему отцу. — Да хоть сыну и святому духу. — Бомгю горько усмехнулся, не убирая льда от лица. Да уж, только отца ему сейчас и не хватало. — Что мне отец, что он сделает? Запретит заниматься музыкой, разобьёт гитару? Может, нос мне сломает? Забавно даже, что всё это уже успело произойти, а от последних слов Бомгю самому стало смешно. Он невольно вспомнил строчки песни, которой они вчера завершали концерт: «Сделай одолжение, сломай мой нос». Надо же, наманифестил. Долго и нудно декан пел ему в уши о том, как Бомгю должен быть благодарен за то, что из университета его пока не вышвырнут и ограничатся «первым предупреждением», принимая во внимание все его заслуги перед учебным заведением. Ага, как же. Будто и так было не ясно, что всё дело снова сводится к отцу Бомгю и его волшебным деньгам. Противно даже, честное слово. Пока он шёл к выходу из универа, все, кто попадался ему по пути, пялились. Бомгю по сторонам не смотрел даже, его не трогали все эти взгляды и перешёптывания. Ему жалко было свою рубашку, спереди всю уляпанную в крови, и до слёз не хотелось домой. Отец позвонил и сказал выходить через десять минут, и единственным радовавшим Бомгю в этот момент обстоятельством был тот факт, что неприятный разговор состоится только поздним вечером. Бомгю неторопливо вышел на улицу, ища глазами машину их водителя, но каково же было его изумление, когда он увидел, что за рулём сидит никто иной, как старший Чхве собственной персоной. Ну вот и время на сына нашлось. Странно только, что для того, чтобы это случилось, Бомгю понадобилось ввязаться в драку. Он в очередной раз тяжело вздохнул и, чувствуя себя провинившимся семиклассником, нехотя сел в машину.