swan song

Напряжение натурально высасывало из Тэхёна всю жизненную энергию, как голодный дементор. Время тянулось в тысячу раз медленнее, чем обычно, и Тэхён весь был словно оголённый нерв — чувствительный настолько, что каждый услышанный им в зале шорох или шёпот сводили его с ума. Странно, что он улавливал все эти звуки, но на словах приглашённого лектора — бородатого мужчины лет пятидесяти — сосредоточиться никак не мог. Бомгю вообще не шевелился, и Тэхён даже не был уверен, что он хотя бы дышал, но он чувствовал Богмю рядом с собой так ярко, словно они не сидели, полностью игнорируя присутствие друг друга и не касаясь даже плечами, а срослись как древесные корни. Когда лектор вежливо поклонился и под жиденькие аплодисменты ушёл со сцены, Тэхён не успел очнуться от своего состояния, как Бомгю уже протискивался между креслом ряда спереди и его коленями к выходу, явно намереваясь убраться отсюда как можно скорее. — Стой, — выпалил Тэхён, хватая Бомгю за руку. Холодная, как и всегда. Это внезапное прикосновение к его коже взволновало что-то внутри, будто посылая лёгкую рябь по морской глади. Тэхён тяжело сглотнул комок в горле, когда Бомгю возмущённо взглянул на него сверху вниз и одёрнул руку. — Что с носом? — задал Тэхён вопрос, который вот уже почти час без остановки крутился в его голове. — Отец? Бомгю усмехнулся слабо, даже пусто как-то, как будто не было ничего особенного в том, как он сейчас выглядел. — Странно, что ты ещё об этом не слышал. Это, вроде как, целое событие. И вообще, не твоё дело. Тэхён растерянно моргнул, не понимая, что Бомгю пытался этим сказать. Старший первый раз за целый час посмотрел на него так прямо, Тэхён видел в глубине его глаз отражение своей вины, хотел попросить прощения, но просто не знал, как это сделать. И как за целых восемнадцать лет своей жизни он мог так и не научиться нормально общаться с людьми? Они стояли по середине прохода, люди раздражённо пихали Тэхёна со всех сторон, медленно утекая к выходу, а он даже не чувствовал. Молчание затягивалось, и в какой-то момент Тэхёну начало казаться, что он этого безмолвного диалога просто не переживёт. Им всегда было что сказать друг другу, всегда, но не сейчас. Трель входящего вызова посреди всего этого гомона была лишь каплей в океан звуков, но по сравнению с остальным шумом показалась ядерным взрывом. Бомгю не ответил, только бегло взглянул на экран мобильного и сбросил вызов, мигом помрачнев ещё больше, если это было вообще возможно. — Мне пора, — бросил он, но с места не двинулся. Куда бы ему там ни было нужно, идти он точно не хотел. Тэхён вопросительно поднял брови, будто был первым, кто заслуживал объяснений — в нём взыграли какие-то высокомерные, собственнические чувства, на которые он вряд ли сейчас имел право. — Не ходи, — на грани между просьбой и мольбой прошептал Тэхён, пусть и не понимал, о чём идёт речь. Ему не нравилось это плохое, неизвестно откуда взявшееся предчувствие, не нравилось, что они стоят здесь, словно замершие во времени фигуры, и не могут издать ни звука. Это же так по-детски. Бомгю отрицательно покачал головой, но выглядел он так, будто очень сильно хотел кому-нибудь выговориться. — Мне пора, — повторил он, проводя ладонью по волосам и тут же еле заметно морщась. Он и сам ещё не привык к этой длине. — В папину компанию, готовиться занять его дорогущее кожаное кресло. После этих слов сердце Тэхёна рывком улетело в пятки. Куда?! — А музыка? — Он был уверен — Бомгю не пошёл бы на такое по своему желанию. Возможно, это всё как-то связано с его разбитым носом? — Я завязал. Тэхён подавил истерический смешок, он не поверил. Но чем дольше Бомгю молчал с застывшим выражением лица, а хитрая улыбка всё никак не появлялась на его губах, тем крепче Тэхён осознавал, что он говорил серьёзно. Словно кошмар наяву, от которого нельзя проснуться. До карикатурного сюрреалистичный, как эпизод из вымышленной реальности. Тэхён просто стоял и таращился на Бомгю, ища в его молчании хотя бы намёк на шутку или простое издевательство. Что он наделал? Тэхён просто прошёлся по нему, как бульдозер, сравняв с землёй и не оставив даже мокрого места. — Прости, за то что я тебе наговорил. Прошу. — Сейчас, когда он в полной мере ощутил последствия своего поступка, извинения дались ему неописуемо легко, только вот звучали они теперь как реплика персонажа из дешёвой драмы, пустой звук. — Я не имел в виду то, что сказал тогда. Я так не думаю, ты же знаешь, и не хотел, чтобы всё так получилось. Чтобы всё между нами вот так… Заканчивалось. — А что между нами? — Бомгю поднял брови в наигранном удивлении и театрально провёл рукой в воздухе, словно обозначал невидимую границу. — Ничего не вижу. — Почему ты даже сейчас ведёшь себя как ребёнок? — А ты ведёшь себя нелогично. — И от кого же я это слышу? От человека, который бросил всё почти на самой финишной прямой? Оба дышали сбито, а Бомгю так вовсе был словно готов взорваться на месте, при этом не забыв хорошенько припечатать Тэхёна взрывной волной к дальней стене. В опустевшем зале не осталось ни души, все разбежались по аудиториям. В последний раз, когда они были здесь наедине, Бомгю впервые спел Тэхёну самую важную для себя песню, преступно личную, и говорил, что мечтает жить вечно в чужих сердцах. А теперь он добровольно стирает себя отовсюду только потому, что Тэхён проиграл собственным страхам. Как же глупо. — Можешь думать обо мне, что хочешь, — в конце концов произнёс Бомгю, еле шевеля губами. У Тэхёна жалобно заныло под рёбрами, в пустом актовом зале внезапно стало не хватать воздуха. Бомгю сейчас был похож на сон в состоянии полудрёмы, когда вымысел тесно сплетается с реальностью, так что одно не отличить от другого. Перед Тэхёном стоял кто-то такой родной и знакомый, такой удивительно близкий, и в то же время теперь на его лице не осталось ни тени былой улыбки. Тэхён знал на вкус его губы, а Бомгю знал его и бывал в самых тёмных уголках его сознания, без устали проливая на них свет. Теперь же он смотрит на Тэхёна, как на врага. Тэхён хотел разорвать все связи с Бомгю как с музыкантом, только вот он не подумал, насколько глубоко музыка просочилась во всё его естество, в саму суть личности и стало её частью. Они неделимы. Теряя Бомгю как партнёра в достижении мечты, Тэхён потерял его и как человека. Интересно, думает ли он о том же? О том, сколько всего их связывает даже сейчас? Это никуда не спрятать, не забыть, можно только притвориться, а в притворстве они оба хороши, как не взгляни. Пустой и одинокий актовый зал, который никто из них, почему-то, не спешил покидать, несколько раз моргнул электричеством, прежде чем свет на сцене совсем погас. Повинуясь обволакивающей тишине и странному наваждению, Тэхён осторожно взял ладонь Бомгю в свою и, не встретив никакого сопротивления, уже смелее коснулся губами его холодных пальцев, но от одного только этого прикосновения стало вдруг так тепло. Не снаружи, но глубоко внутри, и пусть ненадолго, но Тэхён почувствовал себя совершенно чистым, без всей этой ужасной вины и яда предательства, кипящего в жилах. Вечно тянулись те несколько секунд, по истечении которых Бомгю испуганно одёрнул руку, и всё снова вернулось на свои места, магия испарилась, будто её и не было вовсе. Весь красный, с пылающими как лесной пожар щеками он выскочил из зала, не сказав на прощанье ни слова, а Тэхён наконец-то принял тот факт, что у некоторых действий бывают непоправимые последствия. Они вот такие, справедливые, хоть и жестокие. Бомгю, который хвостиком ходил за Тэхёном в начале осени и не отчаивался даже после нескончаемых отказов, теперь мчится от Тэхёна в противоположную сторону, хотя раньше только и делал, что смело бежал ему навстречу. Тэхён ненавидит свою твердолобость, а ещё больше — собственную трусость. Он почти ненавидит музыку, потому что от неё больно всем без исключения: он сам корчится каждую ночь от кошмаров по вине музыки, его сестры больше нет из-за неё же, а в выражении лиц родителей навечно поселилось это болезненное чувство, которое не смывается ни водой, ни мылом. Бомгю так сильно любит музыку, что практически зависим, и эта любовь буквально уничтожает его изнутри. Его семья разрушена из-за музыки. Ёнджун живёт в проеденной клопами однушке и едва сводит концы с концами, но единственный раз, когда Тэхён видел его разбитым — тогда, на репетиции, когда он думал, что никогда больше не увидит свою любимую гитару, не говоря уже о том, что ему приходится на собственном горбу тащить всю группу и собирать её по кусочкам, когда приходят очередные трудности. Хюнин Кай, сколько Тэхён его знает — заложник музыкалки и мечтает о чём-то больше, но всё снова и снова идёт наперекосяк. Не будь во всей этой грустной истории о тесно переплетённых судьбах одной лишь переменной под названием «музыка», всё было бы хорошо. Но Тэхён продолжает получать новые раны по её вине и всё равно наступает на те же грабли, а потом убегает прочь, истекая кровью. Музыка, музыка, музыка. Сколько ещё раз он совершит из-за неё всё ту же ошибку? Сколько ещё жизней сломается? Одна крошечная мысль в потоке всех остальных, стремительных, вспыхнула в сознании ярко, и в этот раз Тэхён наконец-то не стал игнорировать очевидное. «Всё ту же ошибку». А при чём здесь вообще музыка, если Тэхён — единственный, кто причиняет боль всем вокруг? Что, если единственная проблемная переменная — это он сам? Ведь если так подумать, если бы не его последняя выходка, все проблемы исключили бы сами себя. Нет, не так. Если бы не его эгоизм, даже тогда, в день рокового выступления на конкурсе, всё сложилось бы по-другому. Господи. Какой же он дурак.

***

Дома у Субина Тэхён ещё не был ни разу, поэтому он принялся с любопытством разглядывать новую для себя обстановку, как только переступил порог. В последнее время они общались всё реже, и вряд ли дело было в том, что друг теперь куда чаще проводил свободное время с Ёнджуном. Нет, причина не в этом. Проблема снова в Тэхёне и его поразительном таланте отдаляться ото всех вокруг. Сейчас самый разгар сессии, все на взводе и лошадиных дозах кофеина, и только Тэхён, казалось, словил апатию, оказавшись в сердце бури, где его не задевает всеобщая суета. Чем глубже он проваливался в это состояние, тем сильнее и безжалостнее его пожирал чёрный туман одиночества. — Я уж думал, что-то случилось, когда ты позвонил. Ты ведь не звонишь обычно, — задумчиво пробормотал Субин, ловко заваривая им обоим ароматный чай. Он был прав, преступно прав, Тэхён едва ли когда-то был инициатором их общения, и сейчас ему за это почти до слёз стыдно. Он вообще много чего переосмыслил за несколько дней одиночества. Субин всегда рядом, громкий и вместе с тем незаметный. С этим его искренним переживанием во взгляде, его расспросами, которые в последнее время просто сошли на нет. А как ещё, если Тэхён только и делает, что отмалчивается и уходит от темы? Стоило больше доверять Субину, больше интересоваться и его жизнью тоже, а не принимать его заботу как должное, при этом строя из себя неприступную крепость. Кажется, Тэхён всё-таки совсем не умеет дружить. — Прости, — только и смог выдавить из себя Тэхён, и это скомканное извинение не убедило бы даже его самого, но Субин лишь с улыбкой покачал головой, садясь рядом и ставя перед Тэхёном кружку с чаем. Его правда совсем ничего не задевает, или всё это просто искусное притворство? Дома кроме них вдвоём — никого. Субин жил с отцом, который часто пропадал на работе допоздна. За окном чернота, как глубокой ночью, даже несмотря на то, что на часах нет и девяти вечера. У Субина на кухне тепло, уютно, обеденный стол у него с крупным рисунком киви по всей поверхности, а единственный источник света сейчас — тянущаяся под потолком мягкая подсветка. Всё это каким-то чудесным образом сочеталось с личностью Субина невероятно правильно. — Ну так… что всё-таки случилось? — виновато улыбнулся Субин и скромно отпил чай, будто это он был в гостях у Тэхёна, а не наоборот. Будто он испытывал стыд за один только безобидный вопрос. Боже, неужели всё это время Тэхён закрывался от него до такой степени? Он тяжело и протяжно вздохнул, изо всех сил стараясь вытолкнуть наружу застрявшие в горле слова. Ему срочно нужно было поделиться всем, что тоннами накипело в груди, как в нечищеном годами чайнике, но Тэхён элементарно не знал, с чего начать. — Я просто хочу тебе помочь, — обезоруживающе улыбнулся Субин, по-своему расценив его молчание. — Пожалуйста, мы же друзья. Тэхён его ни капли не заслуживал. Всего несколько секунд ушло у Тэхёна на то, чтобы собраться и принять решение рассказывать с самого начала, со страшного эпизода двухлетней давности, остававшегося свежей, незатягивающейся раной в сердце по сей день. Тэхён не заботился о том, как резко и безумно всё это звучало, не был застигнут врасплох тем, как мертвенно побледнело лицо Субина с первых же его слов. Он просто продолжал говорить, и история лилась с его губ естественно и свободно, словно была обыкновенной страшилкой на ночь. Тэхён проживал эту маленькую жизнь заново, не упуская ни малейшей детали: он не забыл упомянуть длящиеся годами кошмары, боязнь сделать больно своим родителям и даже чувства к Бомгю, которые устал игнорировать и безуспешно скрывать ото всех вокруг, включая самого себя. Субин, конечно, и так об этом догадывался, но когда Тэхён произнёс это вслух, то почувствовал удивительное облегчение. Субин слушал, не перебивая, забыв напрочь про свой остывающий чай, ровно как и Тэхён позабыл про свой. — Наверное, я просто хотел занять безопасную позицию, но сделал только хуже всем остальным, — грустно улыбнулся Тэхён, дойдя до конца истории и эпизода с его мамой. — Я уже не знаю, что правильно и как вообще жить со всем этим. Субин молчал какое-то время, слегка постукивая указательным пальцем по своему подбородку. Тэхён не винил его за то, что он не знал, что сказать, ведь не каждый же день ему вываливается на голову столько шокирующей информации. Однако когда Субин наконец заговорил, Тэхён растерянно замер, непонимающе моргая: — А почему ты говоришь обо всём этом со мной? — Потому что мы… Друзья? — Я не об этом. — Субин протяжно вздохнул, будто собирался втолковывать маленькому ребёнку, почему небо голубое а трава зелёная. — Почему ты говоришь об этом со мной, а не со своими родителями? — Ты что, меня не слушал? Мы говорили, и… — Нет, — твёрдо отрезал Субин, вызывая у Тэхёна чувство искреннего удивления. Друга, вечно беззаботного, улыбчивого и неунывающего, редко можно было увидеть таким серьёзным. Должно быть, Тэхён его уже порядком достал. — Я всё это время чувствовал, что что-то происходит, но даже представить не мог, что именно. И если ты пересказал мне всё в точности, как было, то это не разговор. Это — недомолвки, домыслы и паранойя. — В каком это месте? — возмутился Тэхён, хмуря брови, но в глубине души признавая, что он и сам не раз об этом думал. Но слишком страшно было ошибиться, его сердце не выдержит очередной потерянной надежды. — Моя мама ясно дала понять, что не хочет, чтобы я возвращался на сцену. По её мнению это ужасная идея, и я просто не смогу найти в себе силы, чтобы причинить ей новую боль. — А Бомгю ты запросто её причинил, да? Этими словами Субин будто наотмашь ударил Тэхёна по лицу. — Я расставил приоритеты, — стиснув зубы, ответил он, прекрасно понимая, как мерзко это звучит. И как лживо. — Ты не хотел, чтобы тебя осуждали родители, поэтому бросил Бомгю на полпути, — беспощадно продолжал Субин. Он смотрел на Тэхёна строго, но без единой капли раздражения, и был так не похож на привычного себя. А какой он, привычный Субин? Тэхён ведь совсем не знал его, не хотел лезть в душу и открывать свою, но в итоге только превратил их общение в поверхностное подобие дружбы. — Оберегая одну сторону, ты жертвуешь счастьем другой, и это сводит тебя с ума. Это как сломанные весы, чаши которых никогда не уравновешиваются. Ты думаешь, что всем угодить невозможно, но тебя это не устраивает, и поэтому сейчас ты мечешься меж двух огней. Поэтому ты пришёл сегодня ко мне. Тэхён слушал, задержав дыхание, позволяя Субину смотреть сквозь себя и превращать груду его беспорядочных мыслей в слова, педантично раскладывая их по полочкам. Субин словно доставал всё это прямиком из его головы и расшифровывал как двоичный код. — Поговори с родителями, Тэхён, — в конце концов мягко улыбнулся Субин, а у Тэхёна в сердце теплилась благодарность. — Словами, а не загадками. Пока существует шанс, что ты всё не так понял, нельзя просто сидеть и ничего не делать. — Даже если и так, Бомгю меня ни за что не простит. — Тэхён отмахнулся чисто по привычке — спорить ему всегда было проще, чем прямо признать чужую правоту, даже если она была очевидной. Но Субин, казалось, понимал Тэхёна даже больше, чем он сам себя понимал. Кто бы мог подумать, что именно его поддержка возымеет над Тэхёном такое мощное целебное действие. — Я думаю, вам с Бомгю даже просто находиться в одной комнате нельзя, пока каждый самостоятельно не разберётся со своим дерьмом, — вздохнул Субин, смотря сочувственно. Он действительно переживал за них обоих. — Иначе так и будете делать друг другу больно. На тёплой кухне повисло недолгое молчание — тишина, нарушаемая лишь мерным гудением холодильника. Тэхён, впервые за весь их разговор вспомнив о стоящей перед ним кружке с чаем, без особого желания пододвинул её ближе к себе и поморщился, когда сделал небольшой глоток на пробу. Остыл. Субин наблюдал за ним, подперев подбородок ладонью и моргая через раз. Наверное, сейчас он попрощается с Тэхёном и сядет за конспекты, чтобы подготовиться к следующему экзамену, ну или просто ляжет спать, что более вероятно. Но Субин провожать его не спешил, и вместо неловких намёков на то, что Тэхёну уже пора уходить, спросил только: — Хочешь пива? Тэхёну в самом деле нужно было идти домой, нужно было обо всём хорошенько подумать, успокоиться и прийти в себя, но это точно не сегодня. Возможно, даже не завтра. Он бы с радостью взял короткий отпуск от бесконечно гнетущей его эмоциональной нестабильности. Поэтому Тэхён отодвинул от себя кружку с остывшим чаем и с сонной улыбкой ответил: — Хочу. Субин радостно просиял и полез в холодильник.

***

Бомгю не нравилось быть одному. Он никогда не был социофобом или интровертом, но только после того, как ушёл из группы, осознал, насколько мало у него друзей. Дни напролёт в репетиционной, ночи, проведённые за написанием лирики на мятых тетрадных листах, товарищи по группе — всё, что у него было, и этого всегда более, чем хватало. Это было всё, что нужно для счастья. Теперь же он остался совсем один. Справедливости ради, у него всё ещё был Субин, ежедневные встречи в столовой с которым болезненно напоминали о привычной жизни. — Ты теперь похож на важную шишку, — шутил он, намекая Бомгю на его новую прическу. И как, спрашивается, волосы влияют на социальный статус? Но Бомгю, жаждущий подобных шутливых перепалок, как кислорода, не задавал никаких вопросов и счастливо подыгрывал: — Эй! Может, потому что я и есть важная шишка? Мне теперь каждый день почтительно кланяется около двухсот человек и приносят кофе, когда я попрошу, так что прояви уважение. Субин в ответ лишь печально вздохнул и смотрел на Бомгю так долго, что тому стало неловко. От его взгляда хотелось провалиться в недры планеты вместе со стулом и вылететь с другой стороны земного шара прямо в космическую бесконечность, честное слово. Может, хотя бы там забот будет меньше. — И это делает тебя счастливым? — осторожно поинтересовался Субин так тихо, что за гомоном обедающих вокруг студентов Бомгю его едва расслышал. Если честно, ему сильнее всего на свете хотелось притвориться сейчас глухим. — Безгранично. — Бомгю ответил сухо, в надежде отделаться от дальнейших советов и страдальческих вздохов Субина, который, по его же словам, «устал смотреть как два придурка зарывают в землю своё будущее». Конечно, это не делало его счастливым. Горы бумажек, в которых он ничего не понимал, стены отцовской компании, в которых он неизменно оказывался даже по выходным, вереница фальшивых улыбок и скептический шёпот за спиной — от всего этого хотелось скрыться где-нибудь на необитаемом острове, вдали от цивилизации. Субина уже было не остановить: — Тебе всё это совсем не идёт. — Забыл у тебя спросить. Друг поджал губы и уткнулся в свою тарелку, принявшись молча доедать обед, а Бомгю в ту же секунду пожалел о своих словах. В последнее время он всё чаще огрызался и поддавался зудящему раздражению, возможно, на почве постоянного стресса. Субин понимал и принимал всё, давая понять, что не сердится, но Бомгю точно знал, что в глубине души ему было обидно. Время в последние дни то нетерпеливо летело вперёд, то ползло, как часовая стрелка на циферблате, за которой следишь неотрывно. Бомгю сам себе напоминал ходячего мертвеца, кровь которого снова бежала по венам и возвращала щекам здоровый румянец только когда на экране мобильного высвечивался вызов от Хюнин Кая. Бомгю не всегда успевал взять трубку, погребённый под грудой информации, которую каждый день безжалостно впихивали ему в голову в компании отца, но всегда обязательно перезванивал, с волнением ожидая новых подробностей. Из таких нечастых звонков он узнавал, что дела у группы идут стабильно, что исполнять песню для видео и, если всё сложится удачно, на фестивале будет именно младший, что Джемин как обычно на всех ворчит, новенький преступно часто лажает и слишком сильно волнуется, а Ёнджун из-за этого каждый день угрожает, что вот-вот уйдёт вслед за Бомгю, но всё равно приходит на каждую репетицию. Да, Ёнджун громкие слова любит, но в отличие от Бомгю у него хотя бы есть сила воли. Они не разговаривали уже два месяца. Тэхён бросил все попытки поговорить. Бомгю соврёт, если скажет, что его это ни капли не задевает, но остатки здравого смысла твердили без умолку, что так правильно. Всё-таки, тоска по сцене только-только начала медленно отпускать. Солнце день за днём неизменно вставало и садилось, сердце стучало ровным, спокойным ритмом, снег выпадал, а потом сразу таял, а Бомгю так мечтал о сказочной зиме. Он провёл десятки бессонных ночей под звук капающей с крыши воды, которая совсем недавно была пушистым снегом, адский цикл, в котором он скитался последние несколько лет, наконец-то разорван, но почему-то всё снова кажется ужасно неправильным. Может, даже ещё более неправильным, чем раньше. Но Бомгю решил, что ничего не будет с этим делать. Если просто плыть по течению, оно всё равно куда-нибудь в конце концов принесёт. Это, без всяких сомнений, слабость, но Бомгю слишком устал притворяться сильным и петь о том, что он никогда не сдаётся. Не зря он чувствовал, что ему нельзя исполнять эту песню самому — из его уст она звучала бы как грязная ложь. Но была у Бомгю ещё одна слабость, которая совершенно противоречила первой. Он не мог перестать проходить мимо родной репетиционной даже когда ему было гораздо короче пройти другим путём. Не мог перестать останавливаться под дверью и, затаившись, слушать, изнывая от страха быть пойманным на горячем. В такие моменты он напоминал себе щенка, которого хозяева выкинули за шкирку в наказание за плохое поведение, только правда в том, что щенок сам убежал из дома и не знал, как без стыда взглянуть в глаза тем, кто всегда был на его стороне. Ночью становилось по-настоящему тяжело, невыносимо до такой степени, что хотелось ногтями рвать на лице кожу. Бомгю находил выход — спать в обнимку с гитарой было ужасно неудобно, но вошло в нездоровую привычку, как и без конца пересматривать свои старые фотографии, на которых запечатлено бесчисленное количество счастливых моментов. Вот бы вернуться хотя бы в один из них. Февральское небо было тёмно-тёмно синим, когда Хюнин Кай отправил ему сообщение, состоящее из одного лишь слова: «Готово», и Бомгю не пришлось гадать ни секунды, чтобы понять, о чём идёт речь. Заявка заполнена, видео снято и отправлено, а Бомгю застыл посреди улицы поздним вечером и ловит замёрзшим лицом снежинки. Сердце билось тревожно и в то же время радостно, но с каждым днём эта радость всё гуще окрашивалась в серый цвет, в то время как солнце на небе светило всё теплее и ярче. Так неотвратимо и вместе с тем незаметно наступила весна. Пасмурным апрельским утром невидимый нож, который все эти несколько месяцев торчал у Бомгю из груди, вонзился в его сердце по самую рукоять, когда на пути к своей аудитории он столкнулся нос к носу с Ёнджуном. Старший выходил из того самого кабинета, в который направлялся сейчас Бомгю, но пронёсся мимо, низко опустив голову и даже не взглянув в его сторону. Бомгю не задавался вопросом, что Ёнджун вообще забыл в этом крыле и что делал в его аудитории, просто шёл к своему излюбленному месту у стены, глотая обиду. Он безумно скучал, чего о Ёнджуне, очевидно, сказать было нельзя. Ну и к чёрту его. Устало опуская свои вещи прямо на парту, Бомгю скользнул взглядом по сиденью стула, на котором лежали две прямоугольные бумажки. Боже, неужели так сложно просто убрать за собой мусор? Он уже был близок к тому, чтобы смять забытые кем-то кусочки бумаги и выбросить в урну, но уже спустя мгновение подавился воздухом, когда наконец разглядел, что именно он держал сейчас в руках. «Лос-Анджелес, 1 июля. Билет зрителя фестиваля». «Лос-Анджелес, 1 июля. Пропуск за кулисы на имя Чхве Бомгю». К горлу подкатил густой ком, и вместо радости Бомгю чувствовал только как сердце бешено мечется в грудной клетке. Пропуск и билет. Такие, подарочные, рассылают только участникам фестиваля для их друзей и родственников, а это значило лишь одно: у них получилось. Как же мерзко, как же больно осознавать, что в глубине души, где-то в самых грешных её уголках Бомгю надеялся на худший исход для тех, с кем бок о бок прошёл огромный путь. Какой же он низкий, жалкий. Эгоист. Уже совсем скоро они будут таять в ярком свете прожекторов, их кожа будет впитывать ослепительные лучи и плавиться от жара сцены, а Бомгю со своего глубокого дна не увидит ни огонька. Ему остаётся только стоять и смотреть, как кто-то другой воплощает его яркие сны в жизнь.