swan song

Тэхён бежал от этого разговора слишком долго, что вовсе не помогало набраться решимости — напротив, с каждым днём у него оставалось всё меньше смелости просто взять и поставить наконец точку во всех их семейных недомолвках. Казалось: а толку-то? Всё равно ничего теперь не изменить. Уже слишком поздно, и чем дальше, тем меньше остаётся смысла копаться в прошлом. Но нет. Это так называемое прошлое чересчур важную роль играло в пасмурном настоящем, чтобы просто закрыть на это глаза. Тэхён за всю свою жизнь так и не привык ни с кем откровенничать, Бомгю — самое большое исключение. Но сейчас придётся ломать барьеры, им же самим и воздвигнутые в собственной голове — созданные ненамеренно, но прочные, каменные, покрытые колючей проволокой по всему периметру. Такая вот своего рода яичная скорлупа, только больно уж извращённая. Время было уже довольно позднее, но не настолько, чтобы родители легли спать. Тэхён специально хлопнул дверью погромче, чтобы дать знать о своём возвращении, и тут же его встретили негромкие приветственные возгласы, донёсшиеся из гостиной, откуда в коридор струился тёплый электрический свет. Тэхён промычал что-то невнятное в ответ и, разувшись, просеменил на кухню, ничего не видя перед собой. Наливая воду в стакан, он чуть не плеснул её мимо, напряжённо прокручивая в голове возможные варианты плавного начала разговора, но ни один из них не казался Тэхёну подходящим. Наверное, слишком долго он стоял неподвижно и пялился в одну точку, не издавая ни звука. Достаточно долго, чтобы мама почувствовала неладное. Она бесшумно скользнула в кухню, с недоумением оглядывая застывшее на ней изваяние в лице Тэхёна, и слегка поджала губы. — Ужин, если что, в холодильнике. Не знала, когда ты придёшь, поэтому не стала оставлять на плите. — Да я не особо голоден, — пожал плечами Тэхён и с напускным удовольствием отхлебнул воды из стакана. Хотя на самом деле после тренировки есть он хотел как собака. Мама иронично приподняла брови, облокачиваясь о дверной косяк и скрещивая руки. Его замешательство она оценила по-своему и вдруг, ни с того, ни с сего, спросила: — Как у вас дела с той девочкой? Ну, помнишь, она ещё тебе написывала в соцсетях, а ты никак не хотел отвечать. К сожалению, именно в этот момент Тэхён решил сделать ещё один глоток. Предсказуемо, вода пошла не в то горло, и он громко, мучительно закашлялся, а мама моментально оказалась возле него и принялась энергично хлопать по тэхёновой спине, всё ещё улыбаясь хитро. — Это не девочка, — прохрипел Тэхён, откашлявшись окончательно, а мама отозвалась лишь нечитаемым «Оу». Ну просто сцена из ситкома, честное слово. — Это был солист нашей университетской музыкальной группы. «И по совместительству человек, к которому у меня, кажется, реальные чувства. Но это так, к слову». Желтоватый свет на кухне создавал какой-то особенный домашний уют, атмосферу спокойствия и доверия. Тэхён с ноющей болью в груди подавил желание рассказать маме всё без утайки, даже самые личные подробности, но вряд ли вообще ей стоило это слышать. Только вот Тэхёну с каждым днём лишь сильнее казалось, что всё произошедшее между ним и Бомгю, от разногласий до поцелуев, никогда не было реальным. Просто сон. Миссис Кан понимающе кивнула — вспомнила, что Тэхён уже упоминал о какой-то музыкальной группе, — и задумчиво отвела взгляд. И с чего она вдруг заинтересовалась его личной жизнью? — Знаешь, в последнее время я очень скучаю по твоим былым выступлениям, — ни с того, ни с сего заговорила мама, а Тэхён напрягся всем телом и перестал наконец делать вид, что безумно увлечён уже почти пустым стаканом воды. Должно быть, миссис Кан сама не заметила, как оговорилась. Или же Тэхён всё неправильно услышал. — В смысле? — просипел он, осторожно разворачиваясь всем телом к матери и в замешательстве разглядывая её мирное, улыбающееся лицо. Кажется, ему всё-таки не послышалось. — Как это — скучаешь? То есть, я имею в виду… Почему? И пока Тэхён и двух слов связать не мог, на кухню так вовремя подоспел отец, словно учуяв, что здесь происходит некий разговор, который без его участия никак не способен обойтись. Мама, не замечая тысячу мелькающих в глазах Тэхёна вопросов, тепло улыбнулась и сказала, обращаясь к мистеру Кану: — А я как раз вспоминала о временах, когда Тэхён-и занимался музыкой. — А потом она вновь перевела взгляд на сына и принялась щебетать восторженно, забвенно: — Это было такое счастье, видеть тебя на сцене. Ты светился, ну точно ослепительный лучик, а я совсем не узнавала своего угрюмого сына в такие моменты. В самом лучшем из смыслов, конечно. Тэхён хмурился и судорожно искал в этом какой-то подтекст, а отец, уже моргающий через раз от сонливости, согласно кивал, растягивая губы в ностальгической улыбке: — Ну ещё бы, ребёнок нашёл свою страсть в жизни, далеко не каждому так везёт. Так жаль, что ничего не вышло, сынок. Тэхён не мог пошевелить ни единой мышцей, в одно мгновение он окоченел, как труп. Каждое слово родителей доносилось до него словно из-под толщи воды, их лица казались ненастоящими, улыбки — неискренними, но как бы старательно Тэхён не искал, он не находил и намёка на фальшь. И не мог поверить своим ушам. Он чувствовал себя идиотом и сумасшедшим одновременно. Сумасшедшим идиотом. — Но вы же не хотели, чтобы я продолжал петь, после того… После того, как… — Мама с папой смотрели на него, недоумевая, в ожидании продолжения фразы, а Тэхёну комок в горле не позволял закончить предложение. Непонимание на лицах родителей его убивало. В соседней комнате тихо работал телевизор, холодильник еле слышно гудел, а Тэхёну было страшно даже предположить, что всё это время он мог… Заблуждаться? — Мам, ты ведь сказала, что это плохая идея, когда я завёл разговор о том, что меня зовут в университетскую группу! Я не понимаю. Миссис Кан вдруг заметно поникла, её плечи слегка опустились, словно на них чья-то призрачная рука поместила невидимый груз. — Ну конечно, а что ещё я могла сказать? Я замечательно помню, что произошло на последнем твоём выступлении. Естественно я переживаю, не зря ведь я твоя мать! После того злополучного конкурса на тебя было страшно смотреть. Все эти обмороки, припадки, просто ужас. — Она повернулась к отцу, ожидая от него подтверждения, а тот с готовностью закивал, хмуря брови. — Ты чуть ли ни каждую ночь просыпался с криками. До того часто, что нам с мамой даже приходилось дежурить у тебя под дверью. Тэхён тяжело сглотнул вязкий комок в горле. Он этого даже не помнит. Весь тот период жизни вообще словно в тумане. Получается родителям, которые и сами толком не оправились тогда от потери, приходилось нянчиться ещё и с ним. Что за позор. — Мы уже потеряли одного ребёнка… — Миссис Кан тяжело вздохнула, выдерживая горькую паузу. — Я так боялась, что что-то страшное может случиться и с тобой. — Мы никогда об этом не говорили, — с упавшим сердцем покачал головой Тэхён, не узнавая собственный голос. Такой разговор между ним и родителями происходил впервые с того момента, как Хёвон не стало. Нет, не так. Впервые за всю его жизнь. — Ты думаешь, у тебя родители дураки? — подключился папа, барабаня кончиками пальцев по столу. — Никому не хотелось расстраивать тебя разговорами о музыке. Мы понимали, что тебе тоже ужасно тяжело. Тэхёну хотелось застрелиться. Чтобы прямо сейчас в кухонном ящике сам собой появился пистолет, чтобы Тэхён откопал его среди вилок и ложек и беспрепятственно пустил себе пулю в лоб. А лучше в такое место, где рана будет смертельной, но при этом Тэхён сможет подольше и посильнее помучиться. — Ты как-то позеленел… — Так и знал, что зря ты завела эту шарманку, — раздосадованно покачал головой мистер Кан, обращаясь к жене. — Нет! — больше выдохнул, чем, как собирался, крикнул Тэхён. Он тяжело рухнул на стул, мечась взглядом между обеспокоенными лицами родителей и никак не мог связать роящиеся в голове слова в предложения. Разочарование, раздражение, злость на самого себя за трусость — всё это сейчас распирало его изнутри, а всё почему? Потому что за столько времени ни один из членов семьи, включая Тэхёна, так и не додумался открыть рот и поделиться тем, что у него на сердце. Из лучших побуждений, не желая бередить старые раны, все переживали свою боль молча, но к чему, к чему это привело? — Я столько времени думал, что вы ненавидите меня за тот день. Я даже считал это нормальным! Лишённые дара речи родители замерли и изумлённо таращились на Тэхёна, хлопая глазами. Теперь он всё понял. Тэхён понял, от кого унаследовал эту ужасную тягу замыкаться в себе. Все в его семье были одинаковыми. — Я боялся позволить себе лишнего, отказался от музыки и не мог разрешить себе к ней вернуться, только потому что думал, что вам это сделает больно. — В его горле клокотала досада, обида, не направленная ни на кого конкретного, просто очень горькая, жгучая. — С чего же нам ненавидеть своего сына? — немного неловко улыбнулся отец с тенью полнейшего непонимания в глазах. Тугодумство у них тоже оказалось семейным. — И ты так говоришь, будто мы с мамой запрещали тебе петь дальше. Ничего ведь уже не поделать с тем, что сцена начала так нездорово на тебя влиять. Нездорово, в этом отец был прав. Сцена буквально сводила Тэхёна с ума, заставляла его задыхаться от страха и тоски, но она же заставляла улыбаться и любить. Жить. И последний барьер на пути к сцене, который Тэхён не сумел перешагнуть, оказался ненастоящим. — Получается, вы не считаете, что если я вдруг снова захочу петь, то буду эгоистом, ужасным, жестоким сыном и всё в таком духе? — Родители синхронно покачали головами с такими лицами, будто это всегда было очевидно. Но как это могло быть понятно Тэхёну по умолчанию, если всё это время он делал выводы, основанные только на собственных догадках и опасениях? Сердце в груди колотилось, с болью ударяясь о грудную клетку, его ладони горели огнём. Прошло несколько показавшихся вечностью секунд, прежде чем Тэхён выпалил самый свой животрепещущий вопрос, который не давал ему спокойно жить слишком долго: — И вы не думаете, что Хёвон погибла из-за меня? — Господи! — охнула мама и до такой степени резко вскочила со стула, что тот со скрипом отъехал назад. А потом она оказалась так близко к Тэхёну, что её запах и её тепло были повсюду. Она его обнимала. Тэхён уже ни на кого не злился, его сердце стучало быстро-быстро, а щёки почему-то были мокрыми. — Да как тебе вообще такое в голову влезло? Никто не виноват, Тэхён-и, никто. Это больно, даже спустя столько лет, но разве можно искать виноватых? Я виновна лишь в том, что позволила тебе думать о таких ужасных вещах. Что не замечала… — И вы были бы не против, если бы… — Тщательно скрывая дрожь в голосе, начал Тэхён, но, к счастью, договорить и выдать свои слёзы ему не позволили: — Я хочу, чтобы у тебя было счастливое будущее. Я всё бы отдала за то, чтобы снова увидеть тебя счастливым на сцене, — шептала миссис Кан в его макушку. — И если когда-нибудь ты снова сделаешь этот выбор, мы с папой будем на твоей стороне. Я уверена, и Хёвон сказала бы то же самое. Мистер Кан, наблюдая всю эту картину, глубоко дышал, не позволяя своим эмоциям прорваться наружу. Тэхёну было стыдно за свои слёзы, он не хотел их показывать, поэтому поспешно вытер лицо рукавом сразу, как только мама отстранилась. Молчаливое осуждение родителей, вина, которую они возлагали на Тэхёна, их стремление вычеркнуть музыку из семейной жизни — всё это он выдумал. Боялся и убегал от того, чего никогда даже не существовало. Всё это время Тэхёна не винил в случившемся никто, кроме него самого. Но может, ему просто-напросто было нужно, чтобы кто-то простил его за то, за что он сам себя простить так и не смог. — Вы бы только знали, какую возможность я упустил, — преувеличенно безразлично усмехнулся Тэхён, но слёзы, вопреки словам, всё равно продолжали собираться в уголках глаз. Он так тщательно их вытирал, что рукав весь пропитался влагой, а веки щипало от постоянного трения. — Сам виноват. — Всё зависит от тебя, — ободряюще улыбнулся отец и мягко покачал головой. — Уверен, возможность ещё появится, главное захотеть. Тэхён сомневался. Образ Бомгю сам собой материализовался в мыслях — непрошенный, как и всегда. Случись этот разговор раньше, что-то… Что-то тогда поменялось бы? Всё получилось бы, как было задумано? Или же только Тэхён был всё это время ответственен за паразитов у себя в голове? Обидно, что теперь никогда уже так не получится узнать наверняка. — А чего все раскисли? — широко улыбнулась мама и хлопнула в ладоши, разгоняя наваждение, когда молчание затянулось, и только шмыганье носа выдавало её истинные эмоции. — А ну-ка, быстро все в комнату, на семейный киносеанс! Всем было всё равно, что пора бы уже лечь спать, всё равно, какой фильм смотреть. Воздух в этом доме впервые за долгое время был таким лёгким и чистым, а тяжёлые грузы, лежащие на сердцах, казалось, потеряли в весе на парочку тонн. Вот так просто. Мама продолжала шмыгать носом, выбирая фильм, Тэхён сидел с опухшими, красными глазами, но улыбнулся по-настоящему, когда мистер Кан по-отечески потрепал его по волосам. Этой ночью Тэхёну приснилась сцена — в этот раз он стоял на ней не один. Он не видел человека рядом, но чувствовал его присутствие — успокаивающее, как тёплые солнечные лучи, гладящие по волосам. Это было волнительно до мурашек, до спёртого дыхания, но едва ли хоть капельку страшно. Потому что каждый раз, когда заложенная уже подсознательно паника начинала подступать к горлу, на плечо Тэхёна ложилась чья-то привычно холодная ладонь. *** Бомгю провёл следующие несколько недель, погребённым под тонной бумажек. Летняя сессия наступала на пятки, отец тоже его не щадил, всё время уходило только на учёбу, на стажировку, а потом снова на учёбу и опять по кругу. И с каждым днём мятежное недовольство в груди становилось лишь шире и тяжелее. Слова Тэхёна во время их последнего разговора сделали с Бомгю… Что-то. Подействовали на него как холодный душ с утра — пробуждающе. Не сказать, что очень мотивационно, но разозлился тогда Бомгю по-настоящему — не на Тэхёна, нет, просто разозлился, да и всё. И уже который день подряд не мог найти русло, в которое ему эту злость можно было направить, желательно, с пользой. Единственный способ это сделать, на самом деле, был до смешного очевиден. Бомгю отрицал рациональность своих желаний, твердил себе, что так ему легче не станет, а только пошатнёт и без того шаткое, держащееся на шарнирах душевное равновесие. Но его электрогитара, прислонённая к стене, покрылась толстым слоем пыли, который вот уже целый вечер слишком мозолил Бомгю глаза. Но ещё сильнее ему мешали две порванные струны, которые словно смотрели на Бомгю осуждающе, или же сквозь него, как два пустых, незрячих глаза. С его последнего концерта он к этой гитаре так и не притронулся — слишком уж сильные негативные воспоминания она в себе хранила. Однако сегодня гитара так и манила, и даже сидя к ней спиной, Бомгю не мог перестать думать о пыли, о струнах, и её прохладной чёрной поверхности и звуках, которые когда-то извлекал из неё своими же пальцами… — Чёрт. — Бомгю выругался сквозь зубы, откладывая в сторону конспекты и свешивая с кровати ноги. А затем глубоко вздохнул и пробормотал себе под нос: — Да я только пыль смахну и всё. Пока Бомгю тянул ладони к гитаре, он чувствовал жуткий голод и бурлящее глубоко внутри волнение. Но когда пальцы обхватили гриф, привычно и естественно, всё это в мгновение испарилось, развеялось, как дым. Бомгю только сейчас понял, что задерживал дыхание, и медленно, невесомо выдохнул. Ладонь боязливо прошлась по запылившейся поверхности, расчищая истинный чёрный цвет корпуса, пальцы оставляли на нём тёмные дорожки, а сердце Бомгю вдруг наполнилось нежностью. Он провёл ладонью уже увереннее, ненароком задевая уцелевшие струны, и замер, сам уподобившись натянутой, напряжённой струне. Этот еле слышный, расстроенный металлический звон его словно током прошиб насквозь. Тысячей маленьких игл. И вот уже спустя минуту Бомгю и сам не помнил, как сменил домашние штаны на джинсы а единственную глаженую футболку натянул прямо поверх пижамной. Стараться спуститься на первый этаж незаметно не было смысла — отец сейчас как раз отдыхал внизу и, только заметив Бомгю, посмотрел на него поверх книги, роняя подозрительное: — Куда? — Голова трещит уже от этих знаний. — Замерев на середине пути, Бомгю даже почти не соврал. — Проветрюсь немного. Отец лишь безразлично кивнул, возвращаясь к чтению, а Бомгю, отчего-то очень боясь, что тот каким-то образом прочтёт его мысли, поспешил скорее оказаться на улице, в плену прохладного вечернего воздуха. Нужного ему магазина поблизости не было, так что пришлось вызывать такси, которое Бомгю, чувствуя себя преступником, скрывающимся в ночи, специально заказал подальше, через два дома от своего. Чтобы избежать лишних вопросов. Вернулся он довольно быстро, минут через двадцать, и, не привлекая абсолютно никакого внимания, нырнул в свою спальню и закрыл дверь поплотнее. Дрожащими руками достал из-под футболки покупку. «Ну нельзя ей такой покалеченной стоять, это же просто варварство», — думал про себя Бомгю, заменяя порванные струны на новые, а сам радовался, как ребёнок. Пальцы дрожали и могли бы сейчас бить искрящимися разрядами электричества, дыхание сбилось напрочь. Ещё до того, как всё было готово, Бомгю уже знал — на этом он не остановится, не выйдет. Себя ему уж точно не обмануть. Ничего же не случится, если дать ноющему сердцу немного того, о чём оно так просит? И, поддавшись наконец этому наваждению, странному, смертельно опасному искушению Бомгю был близок к тому, чтобы сопливо разрыдаться. Он перебирал струны осторожно, с толикой боязни и благоговения, даже не подключив гитару к питанию. Звук был глухой и тихий, но такой до боли родной. Что для Бомгю этот порыв — долгожданная награда или выстрел себе же в колено? Стоит ли так жестоко дразнить и без того покалеченную душу? Ответ пришёл сам собой: стоило. Ещё как стоило. Это не баловство, не бунт — а единственно естественная для Бомгю вещь, кровь, кислород, сердце. В этот момент его вены наконец перестали быть пустыми, он снова стал настоящим Бомгю, а не собственной безликой подделкой. Оказывается, и ругань с Тэхёном иногда действует на него положительно. Одно движение ногой, и весь ненужный мусор в виде бумажек полетел вниз с кровати. На сегодня хватит. Бомгю с размаху плюхнулся спиной на мягкую поверхность, крепко прижимая гитару к груди. Она словно всё ещё хранила в себе запах прокуренного бара, эхо чужих нестройных голосов и каждую ноту, которую Бомгю взял и мимо которой промазал. Он перебирал расстроенные струны, не играя какой-то определённой мелодии, а просто слушая звук, по которому так скучал. Волосы разметались по подушке, лицо его было безмятежно и расслаблено, глаза сонно прикрыты. Нестройная мелодия пусть и звучала как баловство ребёнка, впервые взявшего в руки гитару, но действовала на Бомгю как колыбельная. А что ещё, собственно, было нужно для счастья? Сейчас Бомгю не знал, не думал о том, что будет через месяц или даже неделю, но прекрасно понимал, что он сделает завтра. Бомгю, может, уже и не светит большая сцена, но светит она кое-кому другому, пора просто смириться с этим и перестать убиваться. И, возможно, пора поднять белый флаг. Если получится. Есть шанс, что так Бомгю наконец-то найдёт ответ на вопрос о том, что ему дальше делать.