swan song

— Я знаю, что это звучит неосуществимо. Но неужели мы даже не попробуем? Ёнджун хмурился от солнечных лучей, светящих ему в глаза через окно, и угрюмо потягивал дешёвый лимонад из пластиковой бутылки через трубочку — выглядело это, признаться, странно. Второй рукой он обмахивал лицо нотной тетрадью, которую нашёл где-то под стулом здесь же, в музыкальном классе. А ещё Ёнджун совсем не обращал внимания на щенячий взгляд, которым таращился на него Бомгю, в очередной раз заводя свою шарманку о фестивале и ни в какую не желая отступать. Его навязчивые идеи частенько мешали спать не только самому Бомгю, но и всем остальным, однако в этот раз всё было куда серьёзнее — эта мысль оказалась не просто навязчивой — она была ещё и заразной. Потому что Ёнджун кусал губы, и Бомгю точно знал, что, когда старший так делал, он находился глубоко в своих размышлениях. И пока Ёнджун томил Бомгю отсутствием ответа, тот нетерпеливо ёрзал на подоконнике и недовольно морщился — волосы противно щекотали и без того вспотевшую заднюю сторону шеи. Но он, казалось, начинал к этому привыкать, да и собственное отражение в зеркале устраивало его более, чем на сто процентов, так к чему было бежать к парикмахеру? Лето за окном было ленивым и неспешным. Для Бомгю оно давно не звучало так… Тихо. Сонно. Будто специально затаилось и прятало что-то за спиной, готовясь в самый неожиданный момент окатить Бомгю ведром ледяной воды. Он только-только закончил первый курс, но все вокруг уже считали его принцем-выскочкой. А всё почему? Да просто потому что благодаря своей находчивости и умению вести переговоры он в кратчайшие сроки смог собрать музыкальную группу, которая тут же стала желанным гостем на каждом университетском мероприятии и действительно играла качественную музыку. И неважно, что с первым пианистом, который под конец учебного года помахал им ручкой, у Goldlife ничего не сложилось. Хюнин Кай, этот интересный и чрезмерно активный парнишка, который не успел поступить, а уже напросился в группу, всё равно нравился Бомгю больше. Такие деятельные люди им как раз подходят. — Надо рассказать остальным. Бомгю моментально перестал ёрзать, его нога, которой он от скуки болтал в воздухе, замерла и безвольно повисла. В щёлочку приоткрытого окна заструился свежий ветерок, охлаждая вспотевший затылок, деревья неразборчиво шептали снаружи, а Бомгю лихорадочно гадал, правильно ли он всё понял. — Так ты не против? — Я… Немного заинтересован, — уклончиво ответил Ёнджун, но Бомгю заметил, точно заметил, как старший чуть сильнее прикусил зубами трубочку, и глаза его возбуждено загорелись. Тогда ещё несерьёзно, словно это была игра, обычная шалость, которая обречена вечно остаться на стадии сырой идеи. Допущения. Но Ёнджун не был человеком, который легко отказывается от своих даже самых безумных желаний, как и Бомгю не был простым мечтателем. Он был прожжённым до мозга костей перфекционистом.

***

Бомгю дышал тяжело и сбито, будто бежал сюда от Сеула на своих двоих. Чувствовал он себя примерно так же — нехватка сна и утомление от перелёта пока немного, но всё же давали о себе знать. — Кто выделил вам отдельную гримёрку? — вместо приветствия просипел он, от слова совсем не контролируя расползающуюся по лицу несдержанную, даже в каком-то смысле маниакальную улыбку. Но никто на его слова должным образом не отреагировал, только Хюнин Кай медленно и боязливо, словно боясь одним лишним движением развеять хрупкий мираж, приблизился к Бомгю и так же неуверенно сжал ладонью его плечо. Молча. Бомгю почему-то остро чувствовал, что должен сейчас броситься ему в ноги и бесконечно извиняться, оправдываться за все доставленные им проблемы, пока Хюнин снова не улыбнётся так же легко, как раньше. — Не переживай. Я спою, если ты не хочешь, — первое, что сказал ему младший. Ни приветствия, ни радостных объятий. Ничего. Бомгю ошарашенно смотрел на него в ответ, медленно и нехотя осознавая: Кай всё ещё думает, что Бомгю заставил себя сюда прилететь, что бросился им на помощь в последний раз, просто потому что других вариантов не было. Что он всё ещё тонет. Бомгю покачал головой, осторожно убирая руку младшего со своего плеча. — Я сам. В этот момент не только Кай, не только притихшие Ёнджун и Джемин, которые не могли не слышать их разговор, но и само пространство вокруг словно набралось воздуха, а потом протяжно вздохнуло, избавляясь от тяжести напряжения. Бомгю бережно снял со спины чехол с гитарой, под аккомпанемент выжидающего молчания опустил её на пол вместе в рюкзаком, который держал на сгибе локтя, несколько раз сжал и разжал кулаки, чтобы вернуть онемевшим пальцам чувствительность, а потом широко, приглашающе раскрыл руки, и этот жест Кай сразу расшифровал правильно. Словно только и ждал разрешения, он обнял Бомгю так крепко, но так коротко, как обнимают друзей, которых годами не видели, по которым скучали до безумия и в то же время утопали рядом с ними в неловкости, гадая, как сильно и в какую сторону изменился человек, который однажды был весь знаком наизусть, как любимая песня. Бомгю чувствовал то же самое, но знал точно: больше он никого и ни за что не разочарует. Как очумевшее заходилось сердце: он так много раз представлял, какой будет эта долгожданная встреча. Примут ли его назад как своего? Будет ли пустоту, образовавшуюся между ними, искусственно заполнять неловкость? Бомгю прогонял этот момент в своём воображении снова и снова в самых разнообразных вариациях — он был готов ко всему, но точно не ожидал, что момент его воссоединения с группой окажется таким тихим. Что тишина эта будет такой естественной и обволакивающей, Бомгю тоже не ожидал, и что в горле будет стоять плотный ком — не ожидал. Когда Джемин подошёл, чтобы тоже его обнять, Бомгю лишь надеялся, что тот не догадается о том, каких усилий ему стоило держать себя в руках. Джемин был спокоен. Внешне. Он мягко и сдержанно улыбался, похлопывая Бомгю по спине, но в его взгляде чётко и ясно считывался красный, мигающий сигнал «SOS». Глупый, наивный Джемин, который вечно считал своим долгом спрятаться в толстом панцире и не показывать своего волнения, лишь бы никого им не заразить — он не знал, что чем глубже заталкивает свои настоящие эмоции, тем сильнее его выдают предательские глаза. А ведь Бомгю сейчас вёл себя точно так же. Ёнджун неторопливо перебирал струны бас-гитары, наблюдая за всей этой трогательной картиной со стороны, хотя едва ли инструмент, не подключенный к акустической системе, издавал хоть какой-то звук. По пролегшим под его глазами теням Бомгю видел — старший ночью не спал вообще. — Постарайся не потерять сознание на сцене, — строго велел ему Бомгю, подходя ближе и протягивая руку, которую Ёнджун тут же, без раздумий, крепко пожал, прикусывая зубами медиатор и прерывая своё беззвучное бренчание. — Я не затем Тэхёна через весь земной шар тащил, чтобы он стал свидетелем нашего провала. — Так он тоже здесь? Ну вы даёте, — довольно и тепло улыбнулся Ёнджун, и от его понимающего, проницательного взгляда Бомгю, сам того не ожидая, густо покраснел как варёный рак — казалось, вспыхнули даже корни волос. Да что с ним такое? Ёнджун тут же многозначительно откашлялся, заполняя неловкую паузу и неумело делая вид, что совсем ничего странного не заметил. — Я рад, что ты вернулся. Жаль только, что пришлось так долго ждать. Чувство вины, будто стрела, острым наконечником вспорола старые, уже зажившие раны-тяжёлые мысли. Успевшая размыться в памяти боль снова дала о себе знать. — Простите меня, — вздохнул Бомгю, обращаясь сразу ко всем в этой комнате, и слегка прикрыл глаза. На секунду ему показалось, что, когда он снова их откроет, то окажется в тщедушной коморке в задних помещениях «Третьего глаза», в воздухе снова будет удушающе вонять дешёвым куревом, и коридор, ведущий к сцене, будет провожать их десятками пар глаз, смотрящих в спину с жутких плакатов. Но они вырвались, они смогли, и пусть узенькая, но чистенькая гримерка, в которую завёл их утомительный путь, не имела никакого сходства с «Третьим глазом». Как и сцена, которая так скоро встретит Бомгю своим простором и пьянящим запахом свободы. — Я совсем ничего не сделал, чтобы попасть сюда. Всю самую тяжёлую работу выполнили вы, а я… Просто пришёл на всё готовенькое. Простите, что всё не так, как мы с вами мечтали, что всё так криво и несуразно. И не надо так на меня смотреть, Ёнджун, я правда чувствую, что должен был вам это сказать. — Ты буквально написал песню, с которой нас взяли. — Джемин покачал головой, опережая Ёнджуна, который уже готов был начать ворчать. Да и сказал бы басист, наверное, всё тоже самое, что и Джемин, только в более несдержанной форме. — Ты собрал нас всех, таких разных, вместе и превратил в команду. Не тебе ругать себя за недостаточный вклад в общее дело. Бомгю должен был признать, что эти слова — как раз то, что ему было нужно услышать. Те мысли, которые его собственный поломанный разум должен был сгенерировать сам. Но было ещё кое что, о чём Бомгю не мог молчать, однако Хюнин Кай озвучил это первым, словно прочтя его мысли: — Мы ничего не получим, даже если в клочья разнесём эту сцену. — Никто не произнёс ни слова в ответ, но было ясно, как день, что каждый уже думал об этом, оценивая свои ничтожные возможности трезво и без неуместных больше надежд на чудо. И, тем не менее, все они были здесь. — Мы ни победить, ни даже проиграть не можем, потому что нас просто дисквалифицируют. Так разве нам есть, что терять? — А мне так даже проще. — Ёнджун флегматично почесал затылок, смотря себе под ноги. — Я устал гадать, что будет потом, постоянно переживать и жить в не спадающем напряжении. А теперь бояться нечего, и можно полностью раствориться в музыке. Только она и я. Ёнджун продолжал лениво блуждать взглядом по полу, будто не сказал ничего особенного, и для кого-то, возможно, так и было. Но Бомгю ухватился за его слова крепко-крепко, не ожидая, что именно Ёнджун, который никогда не умел поддерживать и вселять в других людей уверенность, станет для него ключом к обретению долгожданного внутреннего равновесия на финишной прямой. В самый ответственный и волнительный момент. Знал бы только Ёнджун, сколько правды и жизни внезапно нашёл для себя Бомгю в его словах, сколько вопросов, месяцами роящихся в голове, получили свои ответы. Откуда взялся в нём весь этот страх, неуверенность? Как долго Бомгю позволял им жить у себя внутри, что теперь не может даже вспомнить, когда начал бояться и чего? Переживания наслаивались друг на друга в течение стольких лет, что теперь уже никак не разобрать, с чего же всё началось. В тот момент, когда Тэхён отказался от их общей мечты? Или до их встречи, когда Бомгю слепо скитался в поисках идеального голоса для своей песни? Нет, раньше. Маленькое зёрнышко сомнения было посеяно в нём ещё в детстве, когда мать, не объяснив ничего, оставила его, и с её уходом вся жизнь перевернулась с красочной стороны на чёрно-белую. Мир и люди вокруг оказались не такими, какими выдел их маленький Бомгю через розовые очки. И чем дальше, тем быстрее мысль, что сам он и его музыка ничего не стоят, прорастала, удобряемая каждым новым хмурым взглядом отца, каждым его пренебрежительным словом. За столько лет из зелёного ростка она умудрилась превратиться в дерево с бесконечным количеством множащихся ветвей, так и оставшись незамеченной. Всю свою жизнь Бомгю только и делал, что отращивал новые ветви — боялся быть брошенным снова, боялся отца, боялся одиночества, быть ненужным, прожить не свою жизнь в кожаном кресле, в строгом костюме. Всего двадцать минут назад он опасался, что группа больше не примет его так, как раньше, а теперь он боялся неизбежной дисквалификации. Но всё это такая чушь, такая ерунда, потому что ни один из этих страхов, даже отсутствие шанса на новые возможности и денежный приз, который изначально и был целью участия в фестивале, не в силах был помешать Бомгю. Он слишком долго блуждал, он запутался в своих собственных ветвях, в упор не видя самого главного: сердцу хочется и всегда хотелось только одного — петь и быть услышанным. Всё хорошее и всё плохое, до мелочей продуманное и импульсивное, что Бомгю делал в своей жизни, было лишь ради того, чтобы соприкоснуться с этой до смешного простой, необрамлённой целью. И сейчас пальцы вот-вот достанут её. — Только я и музыка, — зачем-то повторил он слова Ёнджуна, околдованный плавным изменением настроения вокруг и внутри себя. — Гармония. — Старший с пониманием кивнул и сквозь улыбку добавил: — Чистейшая. Теперь Бомгю, вероятно, как и вся группа, позволил себе сделать медленный, перерождающий вдох полной грудью и перестал бояться совсем.

***

Чтобы понять, к какой из очередей он должен примкнуть, чтобы попасть в нужную секцию, Тэхёну понадобилось пятнадцать минут. Оставшись наедине с собой, он впервые задумался о том, что на протяжение всего вечера ему придётся находиться в бушующей как морские волны толпе, не имея рядом ни одного знакомого человека, ни одного друга. Не то чтобы ему будет скучно, вовсе нет. Разве что немного тревожно. Но это не так важно по сравнению с тем фактом, что совсем скоро он своими глазами увидит, как сбываются мечты человека, чьё счастье стало для Тэхёна условием собственного. Поэтому он набрал в грудь побольше воздуха, сконцентрировался на позитивных мыслях и двинулся вдоль длиннющей цепочки людей, без особого энтузиазма отмечая, что конца очереди совсем не видать. Интересно, как долго стоят здесь все эти люди и сколько ещё предстоит простоять? Жара их, казалось, совсем не пугала, все они были заряжены до почти видимых в воздухе искр, и энергия, производимая толпой что-то поющих и галдящих наперебой людей, наверняка могла бы обеспечить электричеством целый город. Атмосфера была такая, словно все, кто стоял в этой очереди с обоих её концов, были накрепко связаны неразрывной нитью. Толпа, самое хаотичное и неуправляемое скопление людей, пугала Тэхёна до мурашек одной только мыслью о том, что скоро и он станет её частью, но эти люди, чьи счастливые, разрисованные и красные от жары лица мелькали перед глазами, вызывали у Тэхёна лишь невольную улыбку. Он всё шёл и шёл вперёд, в процессе несколько раз потеряв и снова обретя надежду на то, что конец этой очереди вообще существует, как вдруг что-то внезапно заставило его остановиться и растерянно оглянуться, прислушиваясь. Чей-то странный смех, звук которого мигом растворился в других голосах, но Тэхён всё равно каким-то чудом обратил на него внимание. Смятение сразу обернулось изумлением, поскольку вычислить причину своего дежавю оказалось нетрудно из-за её внушительного роста. Никто иной, как Субин возвышался над приличной частью людей и освещал Тэхёну путь своей широченной улыбкой словно маяк. Ну конечно, конечно он здесь. Субин ведь говорил, что Ёнджун и ему вручил билет на фестиваль, и, скорее всего, все пригласительные билеты рассчитаны на одну и ту же секцию. Тэхён выдохнул с облегчением. Видеть Субина он был бесконечно рад. Тот оживлённо переговаривался на ломаном английском с какими-то ребятами, с которыми, должно быть, успел породниться за время, проведённое в этой очереди. Тэхёну не хотелось разрушать их идиллию, но терять единственное знакомое лицо из виду хотелось ещё меньше. Субин заметил Тэхёна быстрее, чем тот успел подойти вплотную — смену эмоций на лице друга хотелось запечатлеть в мельчайших подробностях. — Тэхён! Ты вообще как тут… А ну, спокойно, не видите, что он со мной? — воинственно нахмурился Субин, своей длинной рукой с лёгкостью отодвигая назад парочку стоящих после него парней, которые явно были против, чтобы кто-то так нагло влезал в очередь. Однако Субин оказался настолько убедительным, что всем недовольным пришлось просто смириться. — Да ты становись со мной, не стесняйся, — всё ещё разглядывая Тэхёна таким взглядом, словно у него выросла третья рука, убеждал его Субин. — Не пойдёшь же ты в самый конец, когда есть твой друг, который… — На этих словах Субин демонстративно повысил голос: — Специально занял тебе место! Со спины послышалось презрительное фырканье, и Тэхён подавился смешком. Ему очень не хватало Субина для полного счастья. Тот извинился перед своими товарищами из очереди, а затем, наклонившись ближе к Тэхёну, взволнованно зашелестел: — Объясни мне, как ты здесь оказался, и почему я не знал, что ты тоже прилетишь? — На его лбу блестели капельки пота, а его покрасневшие щёки казались ничем иным, как зеркальным отражением света заходящего солнца. Закат вступал в свои права, и совсем скоро температура воздуха должна была стать терпимой. — Потому что я тоже не знал, — рассмеялся Тэхён, отмечая, что Субин его словам нисколько не удивился. — Думаю, нетрудно догадаться, кто притащил меня сюда ближайшим рейсом, не желая слышать ни слова против. Субин одобрительно присвистнул, ослепительно светясь от счастья. — Я должен благодарить этого кого-то всю свою оставшуюся жизнь. Ты даже не представляешь, как, как я рад тебя видеть, — чуть ли не плача, зачастил Субин и принялся трясти руку Тэхёна в радостном, пусть и немного затянувшемся рукопожатии. — Эти ребята просто невыносимые, — заговорил он, по-конспираторски понижая голос и многозначительно округляя глаза. Для Тэхёна оказалось не трудно понять, что улыбка, которой Субин светил перед своими новыми знакомыми, была далека от искренней. — Они тоже пришли по пригласительным билетам, и ведут себя так, будто по сравнению с группой, за которую они болеют, все остальные не более, чем пыль на обочине. Серьёзно, что они вообще о себе возомнили? Разве можно так самоуверенно принижать другие талантливые группы? — Ты сказал им, что тоже пришёл по пригласительному? — Тэхён, вмиг повеселев в неожиданной компании Субина, приподнял бровь. Друг покачал головой, мстительная улыбка растеклась по его лицу, как разводы яркой краски по холсту. — А зачем? Начались бы расспросы, от кого я и с кем. Пришлось бы рассказывать. Не хочу заранее подкашивать их слепую уверенность, пусть всё увидят сами. Хотя без Ингука всё может запросто пойти по одному месту… — Тут от споткнулся на полуслове, словно какая-то шальная мысль врезалась в один из вагонов цепочки его рассуждений и сбила с пути. Субин послал в сторону Тэхёна уже куда более осмысленный взгляд, будто в его голове только что завершилась долгая загрузка, и всё с щелчком расставилось по нужным местам. — Вы с Бомгю не вместе, он сюда не придёт, — выдал он, совершенно забыв, о чём говорил секунду назад. Субин не спрашивал, он озвучивал вывод — единственный вывод, который влечёт за собой отсутствие рядом с Тэхёном Бомгю. — И если ты здесь один, то он прошёл по пропуску за кулисы и собирается выйти на сцену. — Всё так, — пожал плечами Тэхён, как всегда поражаясь скорости, с которой работает голова Субина. За стремительной сменой его мыслей вряд ли под силу уследить кому-то вроде Тэхёна. — Вот чёрт! — радостно заголосил Субин и, не сдержав порыва эмоций, по-дружески пихнул Тэхёна в плечо. Можно было бы и аккуратнее, но Тэхён его не винил. — Я не могу поверить, что Ёнджун ничего мне об этом не сказал! Думаю, он и сам был ни в чём не уверен, не хотел радоваться раньше времени. Ты знаешь, а у меня было предчувствие, что Бомгю выкинет что-то такое, я догадывался… Стоп. Тэхён с печальной улыбкой кивнул, предполагая, что вот теперь-то Субин осознал ситуацию полностью. И этот последний вывод до сих пор вызывал у Тэхёна смешанные чувства. — Теперь у них нет ни шанса на победу, — бесцветно улыбнулся Субин, и Тэхён ободряюще похлопал его по плечу. — Зато есть шанс показать всем настоящую музыку, не вгоняя себя ни в какие рамки. Субин молчал какое-то время, закусив губу и смотря в сторону. Солнце было оранжевым, как растёкшийся по тарелке яичный желток. — Думаю, это к лучшему, — сделав какие-то выводы, вынес Субин свой вердикт. — Я думаю, что это может стать их преимуществом. Тэхён со свистом втянул носом воздух, внезапный мандраж охватил его с ног до головы, словно это ему через считанные часы нужно было выходить на сцену. Тэхёну до одури нравилось, что сказал только что Субин, и он не мог с этим не согласиться. Дело не в победе и никогда в ней не было. А это значит, что ничего ещё не кончено.

***

Бомгю переоделся в сценическую одежду, свою вторую кожу, и перестал чувствовать себя белой вороной, наконец-то сливаясь с остальными участниками группы. Джемин любезно поделился своим отпаривателем, чему Бомгю был несказанно рад — в противном случае ему пришлось бы разглаживать заломы на одежде смоченными водой ладонями. Было решено прогнать песню пару раз, прямо так, а капелла, ведь в таком составе они не выступали уже давно, да и Бомгю следовало как следует распеться. Немного горько, что песня вернулась к своему начальному групповому варианту, к первому распределению партий и бэк-вокала. К своему первоначальному солисту. За пару минут её откатили до заводских настроек, и Бомгю старался не вспоминать, как хорошо вот эта строчка звучала голосом Тэхёна, или как чисто он тянул эту ноту, как здорово у него выходило здесь расщепление. Неважно уже. Настало время учиться всецело доверять самому себе. Несколько раз их прерывали работники фестиваля, заглядывая в гримёрную и проверяя их готовность. Также они обязательно сообщали, сколько времени осталось до начала, и в последний такой визит было озвучено: «Полтора часа». Никто не подозревал, что Бомгю не являлся участником группы, и согласно заявке вместо него здесь должен был быть другой человек, который сейчас, по словам ребят, отлёживался в номере отеля. Число людей в гримерной полностью соответствовало обговоренному, так что и в дальнейшем проблем с этим возникнуть не должно. Разве что уже после того, как они выступят. — Ты звучишь отлично, — заверил Бомгю Ёнджун, когда они закончили свою импровизированную репетицию. Двух раз вполне хватало — слишком наседать на себя перед выступлением не стоило. Бомгю с теплотой в груди улыбнулся Ёнджуну, даже несмотря на то, что его больше не волновало то, как звучит он сам. Важнее было, как звучат они все вместе, а с этим никаких проблем не было. Лёгкая хрипотца в голосе Ёнджуна или парочка нот, которые Бомгю спел мимо, картину никак не портили. В целом всё звучало стабильно и отработанно, словно они никогда и не отходили от этой версии. Голосовые связки помнили всё до мельчайших нюансов. — «It isn't in my blood», — тихонько пропел заевшую в голове строчку Хюнин, плюхаясь на диван и носом утыкаясь в экран телефона. Джемин последовал его примеру, а Ёнджун удобно устроился прямо на полу, прислонившись спиной к стене, и принялся тихонько распеваться. Наивно, но Бомгю всегда представлял последние пару часов перед решающим выступлением как-то иначе. Он воображал, как все оживлённо переговариваются, улыбаясь сквозь страх и волнение. Будто сломанные куклы без конца повторяют проблемные для себя строчки, измеряя шагами комнату во всех направлениях. Вокруг оживление и суета. Но на деле всё оказалось не так, и Бомгю был этому несказанно рад, потому что и сам ощущал острую необходимость просто побыть наедине с самим собой в последний час перед началом. Шумом и светом он ещё успеет сегодня насладиться. Интересно, в порядке ли там Тэхён? Связь здесь оказалась просто ужасная, но спустя мучительную минуту ожидания сообщение, в котором Бомгю интересовался его успехами, всё же было отправлено и вскоре прочитано. В качестве ответа Тэхён отправил фото, которое никак не хотело загружаться, но как только изображение стало чётким, Бомгю не сдержал довольно громкого смешка. — Тэхён уже прошёл внутрь. И он с Субином! — расшифровал он свою реакцию, как только на него вопросительно обратились три пары глаз. Казалось, никто кроме Бомгю не удивился. — Хорошо, что они встретились, хоть это и было ожидаемо, — тепло улыбнулся Кай. — Мне было бы не очень комфортно одному в такой толпе. — Странно было бы, если бы они не наткнулась друг на друга, — пожал плечами Ёнджун. — Все пригласительные билеты дают проход в одну и ту же секцию. И она, кстати, довольно близко находится к сцене. — Да ну вас, — фыркнул Бомгю, не ожидавший такой бездушной реакции, после чего притворился, что всецело поглощён виртуальным пространством. Он сделал пару дурашливых селфи, исподтишка сфотографировал Ёнджуна, Джемина и Кая, подгадав самые неудачные моменты, и твёрдо намеревался немедленно отправить все снимки Тэхёну. Интернет по прежнему работать не торопился.

***

— Здесь как будто даже воздуха больше. Что странно. — Тэхён завороженно оглядываться по сторонам, стараясь привыкнуть к масштабам стадиона, который по своей вместимости даже не считался слишком уж крупным. Однако для Тэхёна это был целый новый мир. Их места оказались ближе к сцене, чем Тэхён себе представлял, но это было даже лучше. Так он точно ничего не упустит. Короткий обмен фотографиями с Бомгю наталкивал на мысль о том, что старший в полном порядке и не загоняется больше по поводу и без. На сердце было немного тревожно, солнце почти село, прохладный вечерний ветерок уже начинал невесомо облизывать щёки и голые локти — оставалось надеяться, что Тэхён не замёрзнет в одной футболке. Размер сцены завораживал. Тэхён когда-то сам мечтал побывать на такой, поглубже вдохнуть её воздух в лёгкие — он там наверняка совершенно другой, не такой, как на несравнимых по размерам сценах небольших концертных залов. Но чтобы попасть на такую, как эта, Тэхёну для начала предстояло одолеть врага поменьше. Всему своё время. Ударная установка и клавиши уже стояли в глубине сцены, всё необходимое оборудование находилось в полной готовности на своих местах. До начала оставалось меньше сорока минут. Люди вокруг усаживались прямо на пол, устав стоять сначала в очереди, а теперь и здесь, но Тэхён не мог последовать их примеру, он весь был как на иголках от нетерпения и волнения. Выстави он всё же Бомгю за порог, когда тот ворвался в его дом посреди ночи, размахивая перед собой билетами, жалел бы до конца жизни. Субин тоже был на взводе, судя по тому, как нервозно переминался с ноги на ногу и не отлипал глазами от безлюдной сцены, вытягивая шею, чтобы разглядеть получше. Наверное, Тэхёну стоило что-то сказать, чтобы разрядить обстановку, но что? Задумавшись на какое-то время, он не нашёл в своей голове идеи лучше, чем спросить: — Так что у вас там с Ёнджуном? И это оказалось провалом. Субин поджал губы и протяжно, задумчиво промычал, складывая руки на груди, словно этот жест мог защитить его от неудобных вопросов. Он послал Тэхёну короткий косой взгляд, но тут же отвёл глаза в сторону, словно одновременно хотел и стыдился говорить на эту тему. — Ну, мы… Много времени проводим вместе — почти всегда рядом, — помогаем друг другу во всём, — мямлил Субин, как мямлил бы, отвечая на тот же вопрос какой-нибудь дальней родственнице на семейном застолье. А на следующих словах он и вовсе густо покраснел, что Тэхёну аж самому стало неловко: — Целуемся. Но всё как-то неясно, что ли, понимаешь? — О-о, да, — мрачно протянул Тэхён и многозначительно кивнул несколько раз, стараясь вложить в каждый кивок как можно больше понимания и сострадания. Он ещё как понимал. Люди вокруг жужжали как пчелиный рой, тут и там звучала иностранная речь, негромкая фоновая музыка доносилась из колонок, и всё вокруг было таким непривычным, что Тэхёну на миг показалось, что сам он не здесь — просто смотрит прямую трансляцию по телевизору. Наверное, именно поэтому неловкий разговор с Субином на тему, которой Тэхён обычно старался избегать, не казался сейчас чем-то из ряда вон выходящим. — Я просто не могу разобрать, что ему нужно, — вздохнул Субин, светя малиново-красными ушами на весь стадион. — Ёнджун ничего не предпринимает, может, его и так всё устраивает? Я просто не хочу строить ложных надежд, но никак не могу набраться смелости спросить его обо всём прямо. — Вы оба — тормозы. — Вынося свой вердикт, Тэхён не мог избавиться от ощущения, что он недостаточно честен ни с Субином, ни с самим собой. Субин, очевидно, подумал о том же. — А сам-то? — Он оскорблённо вскинул брови, больше не пряча взгляд, а наоборот, развернувшись к Тэхёну всем корпусом и переходя в режим атаки. — Всем давно понятно, что между вами с Бомгю что-то есть, но на вас просто смотреть больно. Как ты можешь называть других тормозами, когда и сам будто не в курсе, где находится газ? Тэхён просто молчал какое-то время, обескураженно хлопая глазами, а потом обречённо рассмеялся, зарываясь пальцами в волосы. Ему ничего не оставалось, кроме как признать своё поражение. Тэхён соврёт, если скажет, что ни разу не думал об этом. Кто для него Бомгю? У Тэхёна нашёлся на это своеобразный ответ: Бомгю был для него примером — не всегда хорошим, но крайне поучительным, — был его головной болью и помутнением разума. Иногда Бомгю был для Тэхёна врагом, иногда — другом, солнечным светом, граничащим с жаром пламени, сбитым дыханием и щекотливым ощущением в животе. Бомгю вообще много кем для Тэхёна был, вопрос лишь в том, как назвать все эти хаотичные обрывки чувств одним словом. Неужели это так обязательно — конвертировать чувства в слова? Наверное, опционально. Обязательно лишь для тех, кто хочет быть правильно понятым. Зарывшись слишком глубоко в размышления, Тэхён был бесцеремонно выдернут из них раздавшимся рядом звуком хлопка — таким звонким и резким, что даже сердце ёкнуло от испуга. Повернувшись на шум, Тэхён обнаружил, что его источником был лишь Субин, который, видимо, решил прийти в чувства, отбив себе щёки ладонями. — Я устал от неопределённости, — громко заявил друг, притягивая к себе несколько любопытных взглядов находящихся рядом людей. — Сегодня я со всем разберусь. — Но сначала — фестиваль, — слабо улыбнулся Тэхён, и почти сразу же после его слов со сцены сначала тихо и постепенно всё громче начала играть музыка, знаменуя долгожданное начало. Голоса нескольких тысяч зрителей зазвучали громко, нетерпеливо, толпа задышала и заволновалась, а у Тэхёна все внутренние органы скрутило в тугой жгут. На сцене наконец-то началось движение.

***

— Наш номер по счёту одиннадцатый, стараемся за это время себя не накрутить и не потерять тот настрой, которого мы достигли, — наставлял Ёнджун, когда им сообщили, что шоу начинается через десять минут. За дверью послышалась активная беготня, и, судя по резко увеличившейся громкости музыки со сцены, всё действительно было готово к началу. Атмосфера изменилась, и Бомгю, меньше всего желая, чтобы их всех накрыло второй волной паники, решил придерживаться проверенной тактики: смещение общего фокуса внимания на что-то более мелкое. Поэтому, как только Ёнджун закончил давать инструкции, Бомгю шутливо закатил глаза и как можно более вредным тоном протянул: — Опять ты командуешь. — Потому что я единственный, кто умеет это делать, — подражал кривляниям Бомгю Ёнджун. Наблюдавший за этим Джемин цокнул языком, не переставая пальцами вращать барабанную палочку. — Прошу вас, — взмолился Кай, жалобно заламывая брови. — Только не сейчас. Судя по звукам, на сцену уже вышел ведущий и представлял жюри. Бомгю притих, вслушиваясь, и, убедившись в том, что ему не показалось, вылетел из гримёрной, плутая в коридорах и идя просто на звук. Останавливать его никто не стал — знали, что Бомгю не упустит возможность из закулисья понаблюдать за выступлениями других групп. Может, сейчас и не стоило этого делать, но Бомгю просто не мог больше сидеть в четырёх стенах, отрезанный ими от всего происходящего. Ближе к сцене люди сновали туда-сюда, и царил настоящий предконцертный хаос, который Бомгю так лелеял глубоко в сердце. Непримечательные, но деловитые, сотрудники стаффа, эпатажно-одетые конкурсанты — кто-то собирался всей группой в круг, желая друг другу удачи, кто-то уже готовился к выступлению, стоя у выхода на сцену и крепко крепко прижимая к себе гитары. Бомгю бросило в жар. — Ваш номер следующий? — Какой-то сотрудник стаффа преградил Бомгю путь, осматривая его оценивающим взглядом с ног до головы. — Нет. — Бомгю понадобилось долгих десять секунд, чтобы понять, на каком языке с ним разговаривают и мысленно перевести вопрос на корейский. Он хоть и довольно хорошо знал английский, но всё же практики живого общения с носителями у него никогда не было. — Тогда пока что вам дальше нельзя. Бомгю едва не задохнулся от возмущения. Что это ещё за правила такие? — Но я хочу посмотреть! — Пойдём, хён, — шепнул ему со спины неведомо откуда взявшийся Кай, цепляя Бомгю за локоть и уводя в сторону от светящего дежурной улыбочкой сотрудника. — Хватит привлекать внимание. Не хватало только, чтобы нас ещё до выступления дисквалифицировали. Бомгю нашёл бы что ответить и на это, но послушно прикусил язык, понимая, что младший прав — рано им пока находить приключения. Хюнин уверенно вёл Бомгю куда-то вперёд, пока они не упёрлись в стену, на которой было вывешено несколько небольших экранов, куда, очевидно, транслировалось происходящее на сцене. Но ещё прежде чем Бомгю смог рассмотреть изображение на экранах, по новой волне криков толпы он понял — первые участники уже вышли на сцену. Бомгю поймал себя на мысли, что ему не терпится оказаться там прямо сейчас. Вместо первой выступающей группы, вместо второй и третьей. Он хочет владеть этой сценой все два часа. Через пару минут к ним присоединились Ёнджун и Джемин, и все впятером молча уставились в экраны. Хюнин нервно переминался с ноги на ногу, Джемин грыз ноготь на большом пальце, Ёнджун бесконечно поправлял волосы, а Бомгю был сосредоточен так, что вспотел. Восприимчивость к звукам была выкручена на максимум, голова опустела, ноги — ватные, и с каждый прошедшей минутой, с каждым завершившимся выступлением всё сильнее тяжелели и немели мышцы. Четвёртый номер, пятый, шестой — прямой отсчёт до впадения в глубокий транс — это состояние наступит, когда счёт дойдёт до одиннадцати, и Бомгю просто не знал уже, чем занять себя во время мучительного ожидания. — Вы готовы? — Всё тот же сотрудник подошёл к ним, как только закончила выступать восьмая по счёту группа. Время, которое по ощущениям текло слишком медленно, вдруг споткнулось и понеслось вперёд. Поясница уже ныла от долгого пребывания в положении стоя, но Бомгю просто не мог усидеть спокойно. С товарищами по команде за всё это время они больше не обмолвились ни словом — каждый думал о чём-то своём. Ёнджун задумчиво кивнул, выражая общую готовность, и сотрудник ободряюще улыбнулся. — Напоминаю, что как только закончится девятое, то есть следующее выступление, вам необходимо будет находиться в коридоре, ведущем на сцену, вместе со своими инструментами. Микрофоны брать не нужно, они уже установлены на сцене. В общем, делаете всё, как на прогоне. Бомгю поджал губы — его не было на прогоне, эта сцена для него ещё чужая. Жгучее нетерпение и страх неизвестности сплетались в нервный клубок в животе, доставляя Бомгю болезненное, мазохистское удовольствие — те самые ненормальные эмоции, за которые он так ценил живые выступления. Ощущение, будто он под кайфом, только в тысячу раз мощнее и круче. — Те, кому нужно подключать инструменты к усилителям, не возимся. Мы и так уже не укладываемся в запланированное время. Последние слова сотрудника стаффа Бомгю пропустил мимо ушей. Ведомый остальными членами своей группы, он двинулся в сторону их гримёрной, чтобы убедиться, что нормально выглядит, и взять гитару. Отражение в зеркале смотрело придирчивым, пытливым взглядом, таким уязвимым, что любой заглянувший Бомгю в глаза сейчас легко прочитал бы его, как краткое содержание какой-нибудь книги. Бомгю не любил, в отличие от Ёнджуна, надевать на выступления цветные линзы, не хотел закрывать окно в свою душу — пускай и сейчас весь этот чёртов стадион увидит, до какой степени Бомгю уязвим. Не зря же его песня именно об этом, о бессилии, перетекающем в силу. С трудом переставляя ноги на пути к сцене, он знал, что этот день не изменит уже ничего в его жизни, но изменит что-то у него глубоко внутри. Это не финишная прямая и не конец пути, но первый по-настоящему серьёзный шаг к чему-то большему, к чему-то более светлому и желанному, что непременно ждёт впереди. Точно, обязательно ждёт. В коридоре, ведущем на сцену, было просторно и темно, а от заветного пространства их отделяла лишь чёрная плотная штора. Здесь было душно и пахло резкой смесью парфюма, не выветрившегося с чьей-то одежды сигаретного дыма и, почему-то, пластиком. — Как себя чувствуете? — полукриком-полушёпотом осведомился Ёнджун, подзывая всех собраться в кольцо, чтобы лучше слышать — по ушам била музыка. — Странно, — ответил Джемин, чем вызвал у Бомгю понимающий смешок. — Будто во сне. По обеим сторонам от Бомгю были Хюнин Кай и Джемин, и оба мёртвой хваткой цеплялись за его плечи, и эти болезненные прикосновения — единственное, что удерживало его сейчас в реальности. — Значит, придётся проснуться, — лучезарно улыбнулся Кай, и остальные не могли не ответить такой же улыбкой — немного нервной, но тёплой и воодушевляющей. Музыка на сцене прервалась, толпа разразилась одобрительными криками и свистом, а дрожь у Бомгю в груди стала отчётливее. Он очень надеялся, что голос его не подведёт. — Ребят, — взбудоражено выдохнул Ёнджун, весь словно воспламеняясь. — Отпустите всё на свете и играйте так, как умеете только вы. — Пауза — штора отодвинулась и со сцены полностью удалилась предшествующая им группа. Бомгю крепче обхватил Кая и Джемина за плечи, а Ёнджун наконец произнёс самые главные, будто снимающие с заряженного пистолета предохранитель, слова: — Порвём их. Кровь прилила к каждой клеточке тела, словно на Бомгю хлынул дождь из крошечных игл — покалывание добралось даже до лица и шеи. Контрастный душ из обрушившегося со всех сторон света после долгого нахождения в темноте — акт посвящения, перерождения в нового Бомгю в старом теле. Простор сцены и простирающегося перед глазами стадиона проглотил его, как кит крошечную рыбёшку, и, ловя полное чувство дезориентации, Бомгю не сразу вспомнил, где его место — в самом центре сцены, где гордо стояла одинокая стойка с микрофоном, и куда направлено было несколько тысяч взглядов. Голова с непривычки кружилась как на карусели. Время на подготовку ушло минимальное — пока Бомгю подключал гитару к усилителю и проверял звучание гитары и своего голоса в микрофон, в груди перестало так громко ухать, и дыхание выровнялось. Публика волновалась в предвкушении, но ждала начала терпеливо и уважительно. Ощущения совсем другие, нежели Бомгю привык испытывать. Где-то там, среди всех этих людей, на Бомгю с теплотой смотрит Тэхён. Бомгю сделал глубокий вдох, наконец становясь прямо напротив микрофона и не находя в себе сил, чтобы побороть лезущую наружу улыбку. Ладонь твёрдо сжимала гладкий и холодный гриф гитары, в груди крепла уверенность. По старой привычке Бомгю открыл рот, чтобы что-то сказать, смело и задорно, как делал это без задней мысли на своих маленьких концертах в баре, но слова так и не подобрались. Звук застрял в глотке, путь ему преградил ком необъятного потрясения и благоговения, и Бомгю лишь бессильно выдохнул, щурясь от света и глазами водя по бесконечным рядам людей, стараясь намертво высечь это зрелище в памяти. Из зала послышалось несколько одиноких поддерживающих вскриков и протяжный свист, а Бомгю просто не верил ни одному из своих органов чувств. Как же ему хотелось ещё потянуть время, чтобы не уходить отсюда, желательно, никогда. Но это было не в его силах. Бомгю обернулся, ища глазами Джемина — тот был наготове, на лице — потрясение вперемешку с искрящимся счастьем. И, не смея позволить себе больше ни секунды промедления, Бомгю послал барабанщику короткий кивок головой, поощряя к началу. Обратно лицом к залу Бомгю поворачивался с непоколебимым знанием, что за спиной его — самые надёжные люди на всей планете. Джемин, как обычно, отсчитал ритм — в этой песне вступала гитара Бомгю, но это вовсе не было поводом отказываться от постукивания джеминовых барабанных палочек в начале, что уже больше по традиции всегда задавало их группе темп.

txt — in my blood

Пальцы зажили своей жизнью — они не принадлежали больше Бомгю, и двигались, как хотели и могли сами, извлекая первые сдержанные, робкие звуки музыки. С первой же строчки во рту будто свежий мёд разлилась сладость, голос — как будто чужой, не его, зазвучал одновременно с мелодией, а публика, горячая и накалённая до предела предыдущими энергичными выступлениями, в смятении притихла и прислушалась, функционируя как единый организм. Резкая смена темпа фестиваля оказалась для всех неожиданностью. Бомгю это не испугало. Он знал, как заставить их чувствовать то, что чувствовал он сам, знал как сделать так, чтобы все эти люди ушли сегодня отсюда с мыслями лишь о нём. Ему всего-то оставалось быть с ними предельно искренним. Бомгю не закрывал глаза, не хотел уходить в себя — от окружавшего его блаженства вообще никуда уходить не хотелось. Ясность мыслей и неподдельность чувств станут сегодня его оружием, которое никогда не мажет мимо цели, и позволить себе бездарно растратить этот момент на смятение будет сродни выстрелу себе в колено. Бомгю источал жар, он сам это чувствовал, но во рту не было сухо, пот не скатывался по вискам в глаза, а взгляд не затуманивался переизбытком чувств. С каждой новой спетой им строчкой Бомгю словно постепенно трезвел от долгого похмелья, словно медленно просыпался от крепкого сна. Словно, наполняясь струящейся по телу жизнью, восставал из мёртвых на глазах у всей этой многотысячной толпы. Всё было настолько по-новому хорошо и правильно, что Бомгю никогда больше не хотел терять эту гармонию. Припев — взрыв. Взрыв энергии внутри и снаружи, высвобождение всего того, что было наглухо заперто внутри и не могло найти выход. Бомгю никогда не чувствовал этого ни на одной репетиции, ни на одном выступлении в баре, ни разу ещё не слышал, чтобы толпа ревела и аплодировала настолько тепло и воодушевлённо — не потому что так надо, не потому, что эти люди находились не в себе и готовы были поддерживать любой происходящий на сцене хаос, а потому что им нравилось. Действительно нравилось. И Бомгю нравилось, что им нравилось, он сам загорался только сильнее ярким, постепенно подкармливаемым всё больше пламенем, а не неподдающимся контролю ужасным пожаром. Таким отчаянным, что без разбора опалял всё и всех вокруг, не зная, куда направить энергию, и за что схватиться. На сетчатке уже намертво были высечены яркие вспышки вездесущего света, Бомгю оставит эти маленькие ожоги в памяти, нежно будет ассоциировать их с тем, как мягко меняется темп песни, как настроение публики начинает зависеть от силы и нажима его, Бомгю, голоса, как пылившиеся столько времени строки наконец-то оживают в чьих-то сердцах. Бомгю был уверен, что оживают — он слышал это в раздающихся со всех сторон голосах. Отдача, которой он никогда не знал, сбивала с ног и одновременно с этим заставляла держаться, продолжать стоять прямо. Время застыло на месте и вместе с тем неумолимо неслось вперёд, голоса Ёнджуна, Джемина и Кая, дополняли голос Бомгю, а все звуки пронизывали тонкими копьями живот, руки и ноги навылет. Это был самый тяжёлый из всех существующих в мире наркотиков — сжимающаяся до боли грудь, бьющая по ушам музыка и стёртые в мясо пальцы. Бомгю не жалел их, не жалел голосовых связок и своего сердца — это была боль, о которой он грезил ночами. Это боль быть признанным и услышанным, пусть и всего лишь на несколько минут, боль обнажать такие уголки своей души, о которых и сам не подозревал — лишь догадывался, воплощая размытые чувства в лирику. Выражать мысли в песнях, это словно говорить на языке, которого ты не знаешь, по наитию и голому ощущению, рождая такие вещи, которые в жизни бы не осмелился произнести вслух. Но спеть — не значит произнести. Это значит говорить сердцем. Этой песне суждено было сохранить за собой долгую историю повторяющиеся взлётов и падений. Все они делали её такой живой и настоящей, такой значимой. Она была похожа на личный дневник, и у каждого участника группы он был свой. От шальной мысли, что Тэхён тоже видит его таким, у Бомгю чуть не съехал палец с нужной струны. Сейчас он — самая настоящая версия себя, самая честная. Это выступление было сродни исповеди, и было это куда откровеннее, чем если бы Бомгю просто разделся перед Тэхёном догола. Бомгю жалел лишь об одном — он не мог, как ни старался, найти его в толпе. Это не было для него неожиданностью, но всё равно расстраивало. Бомгю искренне хотел бы сейчас хотя бы на миг поймать его взгляд, чтобы Тэхён знал, чтобы он был уверен — Бомгю бесконечно, жертвенно ему благодарен. И он ни о чём не жалеет. Затишье пришло неумолимо — такое резкое и нежеланное, что хотелось кричать. Лишь плавные завершающие аккорды гитары всё ещё разносились над стадионом, пока пальцы не замерли, знаменуя конец. Толпа взбушевалась, а Бомгю тяжело дышал и старался взглядом запечатлеть всё и сразу, утопая в щенячем восторге и бесконечной любви. Пространство всё ещё пожирало его, но голова уже не кружилась, только слегка пересохли и онемели губы, но Бомгю не замечал. Казалось, что не сразу заметил он и как с обеих сторон кто-то взял его за руки — вся группа выстроилась в одну линию, смотря на топящую их в овациях толпу одинаковыми искрящимися счастьем взглядами. Бомгю всё бы отдал, чтобы вечно созерцать это блаженство на их лицах. Его против воли затянули в долгий поклон под аккомпанемент непрекращающихся оваций и восторженных воплей — Бомгю мог бы стоять так и смотреть на эту картину до самой смерти. Ну не может быть, чтобы уже настало время уходить отсюда. Но чужие горячие ладони, бившие пульсом на кончиках пальцев, исчезли. Нехотя, группа двинулся за кулисы, а Ёнджун, не прекращающий оборачиваться, вернулся назад к Бомгю и принялся подталкивать того в спину, вынуждая двинуться с места. В груди разверзлась огромная дыра с рваными краями — кто-то крикнул, что хочет их на бис, и несколько десятков голосов одобрительно вторили первому. Из-за кулис резво высунулось лицо вездесущего сотрудника, который активно махал группе головой в отрицании. Но Бомгю и сам всё прекрасно знал: тайминги фестиваля. Они и так уже отстают от плана.

***

Стемнело. Тэхён не замёрз, как боялся, потому что постоянно находящаяся в движении толпа вырабатывала тепло словно генератор, но несмотря на это Тэхёна колошматило как на бешеном морозе. Субин рядом пребывал не в лучшем состоянии, но Тэхён уже мало обращал внимание на то, что происходило на периферии. Отныне его взгляд был прикован к Бомгю, который замер у микрофона, словно никак не решаясь начать играть. Или же не желая никуда торопиться. Он выглядел нереально. Не в смысле хорошо, хотя и это тоже, а действительно нереально, не по-настоящему. Словно его вовсе не существует. Тэхёну с его места было хорошо видно, что Бомгю практически не нервничает, зато сам Тэхён готов был от волнения откусить себе руку по локоть. Казалось, вечность прошла, прежде чем Бомгю ожил и извлёк из себя первые звуки, и Тэхён тут же потерялся, утратил полностью свою личность, жадно вслушиваясь в каждую неровность и шероховатость его тягучего голоса, в каждый сделанный им вдох. Голос Бомгю был водой, а Тэхён уже много дней подряд изнывал от жажды. Ёнджун, Кай, Джемин — все они играли так, будто бы это был их последний день. Энергообмен, происходящий между публикой и группой словно циркулировал в воздухе и ощущался физически — ощущения оказались неописуемыми и ни с чем не сравнимыми. Непривычная для Тэхёна позиция зрителя больше не вызывала досады, он впервые этим так наслаждался. Но Тэхён хотел бы стоять ближе. Он хотел бы, чтобы Бомгю тоже видел его и знал, как сильно Тэхён им заворожен. Сейчас он не смог бы спрятаться ни за одной из своих масок, даже если бы захотел, их все сдуло ветром, являя миру маленького и честного Тэхёна, который восхищённо глазел на сцену, не в силах отвести взгляд. Который влюблён был каждой клеточкой тела в то, как трогательно и искренне Бомгю обнажал своё нутро и раскрывал всё самое сокровенное через призму музыки. Тэхён не знал, что в этот момент было красивее — его игра на гитаре — игра, в которую с каждым разом он вкладывал нечто большее, чем вчера и даже минуту назад, его голос, который прятал в себе все оттенки света и тьмы, или же он сам. Его губы, вылепляющие одно за другим слова, которые Тэхён, как загипнотизированный, пел про себя наизусть, его переносица, которая слегка морщилась, когда эмоции становились чересчур сильными. Его глаза, которые наконец-то увидели свои долгожданные звёзды вблизи. В эту самую секунду всё, что хоть как-то ассоциировалось у Тэхёна с Бомгю, казалось ему совершенством. Тэхён не думал о том, что мог бы стоять там вместо Бомгю. Теперь, увидев его на этой сцене, с таким восторгом отдающего всего себя песне, Тэхён снова убедился в том, что это только его миг и только его мечта, которую Тэхён лишь перепутал со своей. Они оба были сейчас на своих местах, и ничего не доказывало этот факт лучше, чем сходящий с ума стадион. Сходящее с ума сердце. Внезапно Тэхён вспомнил однажды сказанные Бомгю слова, показавшиеся ему тогда обычной глупостью, чепухой. Они сидели вдвоём на сцене в актовом зале, Бомгю впервые показал Тэхёну эту песню, выбивая из его лёгких весь кислород и заставляя взглянуть на него совершенно по-новому. «Я хочу жить вечно! Как Курт Кобейн или Джими Хендрикс.» В этих словах был смысл, они никогда не были пустышкой, обычной шуткой. Бомгю имел в виду ровно то, что сказал, питая сильнейшее желание навечно остаться хоть в чьём-нибудь сердце. Он хотел, чтобы кто-то покачивался в такт его песне, чтобы кто-то мечтательно закрывал глаза или смотрел на звёзды, пока он поёт, чтобы хоть кто-нибудь, хотя бы на несколько минут почувствовал то же, что ощущал Бомгю. Он хотел дарить силу, которую никто не мог подарить ему. Теперь Тэхён понимал, и сегодня Бомгю стал на шаг ближе к вечности. Прямо как он и мечтал. Как только песня оборвалась, Тэхён ярко чувствовал — Бомгю было мало, и Тэхёну, признаться, тоже. Когда ребята уходили со сцены, он кричал, наверное, громче всех, разве что Субин мог с ним посоревноваться. Чувство опустошения настигло слишком стремительно, и пусть Тэхён и знал, что оно наступит, всё равно оказался застигнут врасплох его глубиной. То, к чему Бомгю буквально продирался целый год, закончилось за три минуты. — Ёнджун сказал ждать их на парковке после того, как они закончат, — просипел Субин Тэхёну на ухо, и тот запоздало кивнул как в полусне. Ему не терпелось срочно увидеть Бомгю хотя бы на расстоянии вытянутой руки. — Идём. Руки не переставали дрожать. Мысли и чувства смешались, и некоторые из них Тэхёна не на шутку волновали. Он пережил столько всего за эти три минуты, что даже признаться стыдно, а некоторые эмоции словно принадлежали кому-то другому, но точно не ему. Хотя как он вообще это понял, что Тэхён сам знал о себе? Что он ужасно закрытый и иногда грубый, он плохо умеет сближаться и боится своей просыпающейся время от времени эмпатии как огня, потому что она открывает ему глаза на вещи, которые Тэхён предпочёл бы не замечать. Но он не припомнит, чтобы хоть раз в своей жизни радовался за кого-то столь сильно, сколько радовался сейчас за Бомгю. Тэхён ни разу не хотел говорить кому-то, насколько он важен и как много для него значит, а Бомгю мог бы признаваться в этом часами, если бы это только не было так неловко. А ещё Тэхён как конченый псих, как сумасшедший был влюблён в музыку. В своей недолгой жизни он был влюблён по уши лишь в неё, сколько бы ни было плохого с ней связано. И, вот парадокс, Бомгю в понимании Тэхёна — и есть музыка. Она звучит то успокаивающе-сонно, то надрывно и тревожно, как струна, которая вот-вот лопнет, и каждое её колебание, каждый звук, будь он чистым или расстроенным, Тэхён не сможет забыть, даже если захочет. Он всегда был мастером самообмана, но этот обман должен был как можно скорее закончиться. Субин уверенно вёл Тэхёна сквозь нехотя расступающуюся толпу и ещё не знал, что Тэхён принял твёрдое решение положить сегодня конец любым недомолвкам, прямо как он. Уши нещадно закладывало, но даже так, продолжая безропотно следовать за Субином, Тэхён расслышал объявление ведущего о том, что выступление Goldlife аннулируется и группа снимается с участия в конкурсе. Под возмущённые вопли толпы Тэхён и Субин медленно, но верно пробивали себе путь к выходу.

***

Молчание, накрывшее гримёрную, не казалось Бомгю тяжёлым — он знал, что каждому нужно утихомирить свой внутренний ураган. Правда вскрылась, когда заподозрившие неладное организаторы остановили группу за кулисами, инициируя проверку их личностей, и Бомгю в списке выступающих они, конечно, не нашли. Группе выделили двадцать минут чтобы собраться и покинуть фестиваль, а когда уже в гримёрке до них донеслось объявление со сцены, каждый принял его, как должное. Хюнин и вовсе расплылся в улыбке, которая запросто могла бы осветить целую комнату. Бомгю чувствовал, как каждый тщетно пытается словить своё сбитое дыхание — он сам всё никак не мог с ним справиться. И хотелось что-то сказать, но Бомгю, должно быть, так переволновался, что утратил способность мыслить. — Я горжусь тем, что я барабанщик Goldlife, — вдруг тихо, но чётко произнёс Джемин, потрясая Бомгю, да и всех остальных тоже, своей внезапной искренностью. Такое редко от него услышишь. — Я тоже, — подал голос Ёнджун, зачёсывая назад вспотевшие волосы и смотря в глаза почему-то Бомгю, — горжусь, что я с вами. Эти неловкие признания обладали силой, способной разрушать города и строить их заново. И пусть Бомгю всегда был мастером слова в подобных ситуациях, он всё ещё не находил, что сказать — другие уже сказали всё за него, — поэтому он просто широко раскрыл руки, инициируя ещё одни групповые объятия, и остальные охотно к нему присоединились. Напряжение в спинах скоро пройдёт, дрожь утихнет, и они снова как ни в чём не бывало будут шутить о том, как глупо кто-то промазал мимо ноты или взял не тот аккорд. А пока они просто стояли в тишине, не желая так скоро отпускать этот момент и забывать о том, что слишком быстро, но безумно ярко пережили. Эмоции были их сокровищем. Бомгю нужно было умыться. Нехотя разрывая круг, он двинулся в сторону уборной, не в силах избавиться от гула в голове. Всё как в бреду. Перед глазами всё ещё стоял стадион, и Бомгю был так счастлив, что хотелось лезть на стену. Взгляды, которые он ловил в толпе, Бомгю точно никогда не забудет, ровно как и чувство опьяняющей свободы, которое дарила ему их отдача. Узнав, что это такое, Бомгю теперь словно подсел на иглу, и не оставалось никаких сомнений, что ему захочется повторить это снова. И снова. И снова. Закрыв за собой дверь в кабинку, Бомгю привалился к ней спиной и медленно сполз на пол, наконец почувствовав, как обрушивается на плечи накопившаяся за день физическая усталость. Ладони крепко прижимались к груди — она словно чаша была переполнена адским варевом счастья, досады и адреналина. Бомгю не было плохо, наоборот, он ощущал себя как никогда живым, но это не помешало первому спазму сдавить рёбра, и Бомгю, сам от себя не ожидая, содрогнулся в беззвучных рыданиях.