Mad world

Деклану кажется, что он мог бы научиться узнавать её по звуку шагов или по запаху горького кофе и мятных леденцов. Но она не позволяет ему в этом убедиться — потому что каждый её визит начинается с неизменного «Привет, Деклан!». Когда ты проводишь целые десятилетия в почти полной неподвижности — поневоле начинаешь раздувать любое событие до эпических масштабов и подмечать детали, всегда казавшиеся неважными. Деклан порой улавливает в её интонации то искреннюю, ничем не омрачённую радость, то нотки усталости, то удивления, — но никогда — раздражения. Её голос — высокий и мелодичный, но в нём сквозит какой-то непонятный ему надрыв, точно ей приходится прикладывать усилия, чтобы слова выходили из её горла. Деклан зовёт её про себя Флоренс Найтингейл, пока не узнаёт её имя — Рис. Один выдох. Его можно было бы шепнуть на ухо — тихо, жарко, вызывая дрожь в теле, его можно было бы выкрикнуть во весь голос, не жалея связок… Если бы это имя было мечом — оно разило бы с одного удара. Но Деклан может только твердить его про себя. Он не чувствует времени, не знает, когда наступает день и ночь. Визиты Рис — единственные ориентиры, единственные зарубки. Раньше Деклана иногда посещали и другие медсёстры — пока Рис не выбила себе право быть единственной. Деклан помнит её диалог с коллегой: «— Слушай, зачем тебе это нужно? — Просто хочется. Его случай интересный.» Деклану тогда стоило большого труда, чтобы удержаться от улыбки. Его назвали интересным! Никогда раньше намёк на то, что он — загадка для врачей и грёбаная мутация, не звучал так… доброжелательно. Рис отдёргивает плотную штору, и в палату проникает свет — хоть в голове и вертится какая-то до пошлости пафосная мысль о том, что она и так озаряет всё своим присутствием. Солнце придаёт каштановым волосам бронзовый оттенок — а Рис морщится: — Не люблю жару. Люблю холод. Каждый раз она разговаривает с Декланом — так, как будто он может её слышать. Рассказывает обо всём на свете, начиная от сплетниц-коллег и заканчивая своими мечтами. Главная её мечта — стать настоящим врачом-психиатром. Какое совпадение — когда-то давно об этом мечтал и Деклан. Ему хочется верить, что желания Рис более осуществимы. Эти беседы определённо не входят в её обязанности медсёстры — но Рис и так не ограничивается ими, регулярно читая Деклану вслух. Иногда — давно знакомую ему классику, иногда — неизвестные произведения, наверняка успевшие стать этой самой классикой за те годы, что он провёл, кочуя по психушкам, — как же всё-таки сильно, должно быть, изменился мир… — Знаешь, ты у меня самый спокойный пациент, — говорит однажды Рис, заливаясь смехом. — К некоторым я иду как на казнь, а к тебе — как на праздник. У Деклана нет будущего — только прошлое, тяжёлое и тёмное. Но эти шутливые слова согревают его замёрзшее сердце. Рис измеряет его температуру, всякий раз получая рекордно низкие показатели. Колет какую-то ерунду — бесполезную, но, к счастью, безвредную. Пользуясь своим статусом медицинской аномалии, Деклан всё же позволяет себе совершать гигиенические процедуры самостоятельно. По идее, этих движений слишком мало, чтобы Джек мог отследить его. Иногда он думает: относилась бы Рис к нему так же, если бы ей приходилось выносить за ним судно? Пищу Деклан тоже принимает из её рук самостоятельно — кормят, конечно, отменной гадостью, но это хотя бы не зонд. Впрочем, и зонд — далеко не самое страшное, если вспомнить пытки эрготамином в Сэнсид. Рис придерживает стакан воды, пока Деклан пьёт — внимательно глядя в его глаза. Как же мучительно сложно не выдать себя, не ответить на этот взгляд, полный… не жалости, нет — искреннего участия. Касаясь руки Деклана, Рис не вздрагивает — очевидно, давно привыкла. Когда она приходит на следующий — наверное — день, Деклану в ней чудится некая странная перемена. Этой широкой, похожей на оскал улыбки никогда не было в её арсенале. И уж точно никогда раньше Рис не наклоняла голову под почти прямым углом, вкрадчиво шепча кому-то за спиной: — Ну вот и всё. Ужин готов.