Зависимость

      Шла вторая неделя с тех пор, как я приехал в Метланд. Устроиться здесь оказалось проще простого: мне обещали полное финансирование, поэтому я бесплатно заселился в предоставленное университетом общежитие. Комната была небольшой. Однако, уютная, отремонтированная и с красивым видом из окна. За окном клумбы, фонтан в виде выпрыгивающих из воды дельфинов, декоративные деревья, а за всем этим стояло другое общежитие, женское.       Есть два минуса. В первую очередь это соседи, двое ботанов, с которыми общий язык так и не нашёл, и второй минус — один единственный стол. Этот стол и стал причиной раздора. Глупая причина? Я не хотел ходить в холл, где стоят много диванов, кресел и столов, и в библиотеку, поскольку в тех местах всегда куча народу. Ботаны тоже не согласились — там шумно. Поэтому мне приходилось заниматься либо во дворе, либо на кухне.       И хоть мне была известна истинная причина, мои комплексы говорили: парни не хотят с тобой дружить из-за внешности. За столом можно заниматься по очереди. По часу каждый. Но они, мало того, что не уступали мне, так ещё прикапывались к мелочам, и иногда это доходило до абсурда: то страницы громко переворачивал, то мылся слишком долго и тому подобное. Кажется, они меня ненавидели… Как и думал, я одним своим видом бешу людей.       В основном, всё хорошо. Преподаватели адекватные, однокурсники не издеваются — что ещё надо для спокойной жизни? Хотел бы сказать, больше ничего… Но… Мне необходим тот, с кем можно погулять, поговорить по душам, вместе позаниматься учёбой и пообсуждать интересные темы — то бишь, друг. Именно он… За две недели я ни с кем так и не подружился.       Сидеть до ночи за книгами, забывать поесть, недосып и одиночество, да, моя жизнь оставалась прежней с одним отличием — я в Метланде.       Так я жил. Чисто, чтобы скрасить будни, устроился на работу. Ожидал, что там мне удаться завести друга (или подругу), но отношения с коллегами заканчивались уже за порогом ресторана. Видимо, моя судьба быть одному.       Был бы Аштон рядом… Интересно, где он сейчас? Лишь за то, чтобы он был рядом, я бы отдал всё на свете… Мысли о нём постоянно забивали голову, и порой я бродил по дворам и корпусам, искал Аштона; будто он отказался от своей мечты и поступил сюда. «Когда окончу школу, поступлю в театральный», — помнил я слова Аштона. Не хотелось верить, что он действительно поступил туда...       Я столько усилий приложил для поступления сюда не для того, чтобы потом узнать, что мой лучший друг (и первая любовь) учится совсем в другом месте, в сотнях километрах от меня. Да и вообще, с чего я решил, что Аштон поступал именно сюда? Может он и вовсе никуда не поступал. Прошло немало времени с тех пор, когда я в последний раз говорил с Аштоном, и за это время многое могло измениться. Каким стал Аштон — я только гадал…       Наверно, даже хорошо, что Аштона здесь нет. У него, такого красивого и обаятельного, наверняка есть любимый человек, и их любовные шалости вызывали бы у меня зависть и боль. К тому же неизвестно, как изменился Аштон. Может из наивного, отзывчивого парня он превратился в лидера какой-нибудь хулиганской банды, в которой таких как я принято бить. Нет, вряд ли… Я слишком преувеличиваю. Максимум кем он мог стать, это таким же, как мои одноклассники, повышающими свою шаткую самооценку за счёт других.       Такой Аштон принесёт не меньше боли, чем его вторая половинка. Оскорбления от других я ещё был способен выдерживать, но если меня оскорбил бы Он, то серый, сырой асфальт — последнее, что я увидел бы.       И всё-таки, мне хотелось встретиться с Аштоном… Плевать, какой он, плевать на его возлюбленного человека, — лишь бы его увидеть, поймать на себе его взгляд. Важно ли остальное? Я буду счастлив, даже если меня отвергнут; даже если мой последний путь будет на крышу.       Чёрт… Я же самому себе поклялся, что перестану думать о суициде…

***

      День начинался, как всегда: сначала тяжёлый подъём с постели, такой же неохотный путь в ванную и мытьё своего страшного ебала; потом быстрый завтрак, в процессе которого я перечитывал конспекты, сбор учебников и наконец — покидал общежитие. Дорога до нужного корпуса занимала двадцать минут, иногда тридцать, в зависимости от того, с какой скоростью я шёл. В ту пятницу, например, со скоростью улитки. Сегодня меня ждали не самые интересные лекции, потому не торопился. Мог бы вообще не идти… Но я знал по своему опыту — это быстро войдёт в привычку, и я перестану посещать не только скучные лекции по истории, так и все остальные.       С того момента, как начался учебный триместр, я, наверно, уже сотню раз пожалел о решении получить высшее образование. Зачем оно надо? Я до сих пор не ответил на этот вопрос. И самое неприятное, я не видел себя будущего серьёзным разговорчивым дядькой, который сидит в своём кожаном кресле и выслушивает человеческие проблемы. Мне бы самому психолога посетить…       Было солнечно. Несмотря на то, что осень уже как полмесяца взяла право над погодой, солнце обжигало кожу и до жара нагревало землю. Майка прилипла к вспотевшему телу. Жарко… Я ослабил галстук, расстегнул первые две пуговицы на рубашке и свернул с аллеи на протоптанную под кронами деревьев тропинку. Здесь, в тени, было чуть прохладнее, и пахло росой.       Тропинка вывела меня на площадь. Я не любил это место: оно объединяло в себя дороги в корпуса, чем на карте походило на озеро, в которое вливалось полдюжины рек; оно было центром маленького мирка университета. На площади всегда много людей. Разных характером, внешностью, разрезом глаз и цветом кожи, разных по культуре и предпочтениям. Они не смотрели на меня. Если глядели, то вскользь, после моментально забывали. Я, хоть и выглядел уродски, не тот человек, который привлекает внимание, но мне почему-то казалось, что ко мне прилипают взгляды студентов. «Какой мерзкий», — думали они, — «Я думал, я урод, а оказывается есть уродливее», — мысль какого-нибудь ботана, — «Ему можно в ужасах без грима сниматься», — студент с факультета режиссуры.       Кто-то смеётся — точно над мной. А тот студент, с которым мой взгляд случайно пересёкся сто процентов поморщился. Девушки проходили мимо. Наверняка они думали что-то вроде этого: «Если у него есть девушка, то она точно резиновая». Я опустил взгляд на потёртые мыски кроссовок, которые так явственно выдавали мою нищету и были ещё одной причиной осуждения. Нет, меня никто не презирал. Меня даже не замечали. Ведь... Я фон. Меня нет.       «Может отдать свою ненужную обувь этому бомжу?» — наверно так подумал парень в лощёных лоферах. «Ну и бомж», — мысль кого-то из компашки, когда я проходил мимо. Разумеется, я выдумывал. Интересно, похожи мои выдумки с истинными мыслями?       Третья и четвёртая развилка огибали спортивный зал, откуда доносился глухой стук мечей об пол. Так не отрывая взгляда от земли, я свернул на четвёртой.       Поворот.       Чьи-то чёрные ботинки…       Я в кого-то врезался.       Удивлённый «ай!».       Под ноги упал белый стакан, и остаток его содержимого расплескался по тротуару и немного попал на кроссовки. Запахло кофе. Парень, в которого я врезался, зашипел, оттягивая от тела рубашку. На её белоснежной поверхности расползалось большое коричневое пятно, от воротника до самых нижних пуговиц. У меня засосало под ложечкой.             — Извините, — промямлил я. Попытался вспомнить, есть ли у меня влажные салфетки.             — Глаза из жопы вынь и смотри, куда прёшь, — раздражённо сказал парень. — Тупица.       «Ну обзываться не обязательно», — обидчиво подумал я.             — Если у меня ожог, тебе пизда.             — Из…       Меня вдруг переполнил трепет.       Голос знакомый.       Перед мной — Аштон?!       Я поднял голову, и правда — напротив стоял высокий темноволосый парень.       Бледная кожа, с которой сильно контрастировали чёрные брови; прямой нос и слегка пухлые нежно-розовые губы; и глаза, — самые красивые глаза в мире, — совмещающие в себе оттенки зелёного и голубого, под стать драгоценным камням. Таким был Аштон. Он совсем не изменился с нашей последней встречи.       Впервые за четыре года я испытал радость на грани эйфории, которая затмила голову, оглушила и ослепила; я видел и слышал только Его, своего Аштона. Такая неожиданная встреча… До сих пор не верилось, что стою напротив него.       Аштон смерил меня ненавистным взглядом, который у многих значил — ты сейчас огребёшь люлей. Я этого не заметил. Еле сдерживая порыв обнять его, я продолжал лыбиться как кретин.             — Аштон! — его имя вылетело из рта вместе с воздухом. — Я так рад тебя видеть!       Хмурое выражение лица сменилось озадаченностью. Когда он попадал в замешательство, то всегда приподнимал одну бровь и приоткрывал рот. Я это помнил. Только вопрос: что его озадачило?             — Ты откуда знаешь моё имя? — спросил он. — Кто ты такой?       Я улыбнулся, будучи свято уверенным в том, что он шутит.             — Только встретились, а ты уже подшучиваешь над мной. Это очень на тебя похоже.             — Я понятия не имею, кто ты. — С такими словами он проигнорировал протянутую руку.       Радость начала испаряться. То есть, её начала поглощать пустота, которая появилась во мне после переезда Аштона, и которая доселе поглощала любое проявление радости.             — Не узнаёшь меня? — голос дрогнул.       Как и предполагалось, у Аштона нет больше желания продолжать общение со мной. Я его отлично понимал: он красивый и богатый, у него много друзей; я… а я что? — кусок дерьма. Зачем такому, как он, дружить с таким, как я?             — Это ведь я — Лемюэль!             — Не знаю никаких лемюэлей, — раздражённо сказал Аштон.             — Мы раньше… — я осёкся.       Зачем я навязываюсь? Аштон дал ясно понять, что не собирается иметь со мной дело. Какой же я самонадеянный придурок, ожидал, что наша дружба пробудится после долгой спячки и мы, как прежде, будем беззаботно болтать на разные темы. Вот ведь идиот.       — Ладно, как…       В наш разговор влился звонкий женский голос, не давший мне окончить фразу:             — Аштон, вот где ты!       К нам подошла милая девушка с копной сиреневых волос, с броским макияжем и в большой, явно ей не по размеру, кофте. Как и все, она скользнула по мне равнодушным взглядом и повернулась к Аштону. Ахнула.             — Ну ты поросёнок! Новая рубашка, а ты уже умудрился её испортить!       Аштон моментально потерял ко мне интерес. Я не стал навязываться, — это всё равно ничего не даст, пустая трата времени, — и побрёл на уже начавшуюся лекцию. На душе было хреново. Видимо, сегодняшние лекции я прослушаю, занимаясь более важным делом — самоненавистью.

***

      Лекции наконец закончились. Вечерело.       Я возвращался в общежитие по той же дороге, по которой почти каждый день шёл на лекции. Настроение было паршивым. Оно и ясно, после такого-то паршивого начала дня… Вечерняя прохлада и свежесть, умиротворяющий шелест листвы — ничто не успокаивало, и слёзы не передумывали литься. Сдерживать их уже невыносимо. Я так долго прикусывал губы, что на них появились кровоточащие ранки.       Было обидно. До сих пор не верилось, что Аштон так поступил. Раньше мы были лучшими друзьями, и это были его слова о вечной дружбе, — о самой крепкой дружбе, — которой даже тысячи километров не помеха. С того времени прошло четыре года… Аштон перестал быть тем Аштоном, которого я знал и любил. Все меняются.       И, к сожалению, не всегда в лучшую сторону.       Я шёл, боясь поднять голову. Лучи протискивались через кроны деревьев и падали алыми островками на землю, кусты и серые стволы. Пахло сыростью и настигающей природу смертью.       Хотелось спать. Сейчас казалось, что сон — единственная панацея от меланхолии, и с пробуждением она уйдёт вместе со вчерашним днём. Вот только троица, — самоненависть, депрессивные мысли и неприятные воспоминания, — с которыми я проводил чуть ли не каждую ночь, не дадут быстро заснуть. Сегодня ожидается их визит… Обычно я приглушал их чтением, и читал до тех пор, пока глаза сами не закрывались, но поступок Аштона отбил всякое желание читать.       Похоже, только смерть спасёт…       Миновав аллею и двор, я наконец остановился у общежития. Трёхэтажное здание заливал свет гаснущего солнца, и стоило посмотреть вверх, как отражающиеся от стёкол лучи ослепили глаза. Откуда-то доносилась ругань. Из чьего-то открытого окна шёл вкусный запах готовившегося ужина, и у меня невольно заурчал живот. Правда, аппетита не было.       Не обращая внимания на сидевшего на скамейке парня, я прошёл мимо и начал подниматься по лестнице. Вдруг меня окликнули. По спине пробежали мурашки, и я замер перед раскрытой дверью. Мне не надо было поворачиваться, чтобы узнать кто меня позвал, — Аштон — его голос я узнавал из тысячи. Что ему нужно?             — Лемюэль, — повторил он, будто боясь, что я скроюсь в подъезде.             — Что?             — Надо поговорить.       Поговорить? Обида вдруг улетучилась. Снова та радость, граничащая с эйфорией. Совершенно не задумываясь, почему Аштон так поступил со мной, я спустился к нему со ступенек и сел рядом на скамейку. Мир вокруг, с утра казавшийся блеклым, приобрёл свои истинные яркие краски, и теперь я заметил георгины, расползающимися алыми пятнами по клумбе.             — Давно мы так вместе не сидели, — сказал я.       Не получив ни единого слова в ответ, я ощутил себя идиотом. Лучше молчать, пока не спросят…             — Лемюэль, а кем мы были друг другу?             — Ты не помнишь? — я нахмурился.       Подобные вопросы задают не тогда, когда избавляются от старого знакомого. Похоже, Аштон не врёт. Он меня забыл. Но я не испытывал злости или печали, напротив, был счастлив, ведь ничего нет лучше, чем спустя долгое время сидеть рядом с ним под сенью деревьев и слушать шелест листвы.       Аштон искоса посмотрел на меня. Его указательный палец ткнулся в бровь, потом провёл по воображаемой линии до виска и скрылся под волосами. Он указывал на шрам. Неумело скрытый под слоем штукатурки, он привлекал внимание любого зрячего человека, — совсем противоположный эффект того, чего Аштон пытался достичь.             — Год назад я попал в аварию, — сказал он. — Вот откуда у меня такой шрам.       Сердце подпрыгнуло. Я догадывался, к чему ведёт Аштон, однако не хотел в это верить.             — Я потерял память, — подтвердил догадку Аштон. — От прежних воспоминаний остались только обрывки и размытые образы, которые не получается собрать воедино; а ещё некоторые люди кажутся знакомыми. Обычно, так и есть. Вот ты, например, показался мне знакомым. Но я совершенно не помню, кто ты и кем мы друг другу были.       «Хорошо, что ты хоть жив остался», — подумал я.             — Сочувствую.             — Ты ответишь на мой вопрос?       Я задумался. Было над чем: соврать или сказать правду? Я давно мечтал стать для Аштона больше, чем просто другом, и вот, наконец, мне выпал такой шанс. Разве я мог его упустить? «Мы встречались, мы были парой», — эта ложь вертелась в голове, как приставучая песня.       Нет, идиотская затея… С чего я решил, что Аштон поведётся на мою ложь? С чего решил, что, солгав о наших отношениях, я стану парнем Аштона? Не станет же он ради уродца, с которым встречался по юношеской глупости, расставаться с красивой девушкой. Хотя, есть у меня одна идейка…       А вообще, в чём проблема сказать правду? Для меня уже дружба с ним являлась небесным даром. Если начну жадничать, лишусь и её… Хотя, на её счёт у меня тоже тлели сомнения: для Аштона я стану тем знакомым, с кем он будет обмениваться приветствиями, когда увидит на улице. За столько-то времени вряд ли наша дружба осталась прежней.       Но правда не обречена на провал. Есть вероятность, что я стану для Аштона другом, а не просто знакомым для «приветов». Я ведь многое знал об его жизни в Нэтдвилле, я нить, связывающая его с тем прошлым; Аштон наверняка захочет обо всём узнать.       Я помог бы ему вспомнить прошлое. Рассказал забавные и постыдные истории, о его бывшей Элле, о себе и о нём самом. Общаясь друг с другом, мы даже не заметим, как наша дружба вновь загорится, и вскоре мы начнём дружить, как прежде. Перерастёт ли она в нечто большее? Я не знал. Если тот поцелуй действительно было признанием в любви, то его спящие ко мне чувства пробудятся…       Я должен сказать правду.             — Мы встречались, — само самой слетело с уст.       Аштон нахмурился, бросил на меня оценивающий взгляд и ухмыльнулся, скрывая растерянность. Мне захотелось исчезнуть.             — Ясно, — сказал Аштон.       Спустя несколько секунд невыносимого молчания, он добавил:             — Я думал, ты меня с кем-то спутал. Все мои друзья и знакомые в курсе, что я попал в аварию. А ещё меня смущало то, что ты мне ни разу не писал, и твоего номера у меня нет. Тогда я спросил у мамы — был ли у меня знакомый по имени Лемюэль? — и она подтвердила. Показала мне старые альбомы. Она говорила, ты был моим лучшим другом. А оказывается… В общем, не удивительно. Ты был очень милым. Когда мы начали встречаться?             — В тринадцать, — краснея, ответил я.             — Ясненько.       Он поднялся со скамейки и потянулся.             — Значит, ты мой бывший?       Вот и настало время применить свой замысел.             — Нет. Мы не расставались. Ты… Ты обещал, что мы будем всегда вместе.       Аштон снова ухмыльнулся.             — Ты всё это время думал обо мне? А ты не подумал, что, когда мы встретимся в следующий раз, у меня будет кто-то другой? И то, что я больше тебя не люблю? Пора расставаться, Лемюэль.       Его слова ножом резанули в самое сердце. Перед глазами всё стало мутным и размазанным, и, стоило единожды моргнуть, как по щекам потекли слёзы. На что я надеялся? И какого хрена обижаюсь на Аштона? Он не обязан встречаться с тем, кому однажды дал обещание. Тупая идея. И сам я дебил.             — Не ной, Лемюэль, — сказал Аштон. — Дам тебе один совет: не зацикливайся на одном человеке, а то никогда не обретёшь счастье.       «Ты прав», — согласился я.             — Давай хоть… останемся друзьями?       Почему я не признался во лжи? Потому, что я идиот, который решил и дальше отыгрывать роль возлюбленного Аштона.             — Извиняй. Я предпочитаю не контактировать с бывшими.       Не согласился?.. Его слова с трудом переварились в голове, а как только я осознал их смысл, почувствовал, как пустота внутри выжрала последние кусочки плоти. Теперь ничем её не заткнуть. Ничто не заставит дыру зарасти. Ни одно чувство, ни одна эмоция не задержатся внутри, будут исчезать, растворяемые прожорливой пустотой. Останется только одно, чувство этой пустоты — ненависть.       Я себя ненавидел.             — Прощай, — сказал Аштон.       Он легонько похлопал меня по плечу и пошагал прочь, по главной аллее. Я смотрел ему вслед до тех пор, пока его спина не скрылась за поворотом, и потом опустил взгляд на мыски кроссовок. Слёзы высохли. Так хреново мне ещё не было… Я ощущал себя провалившимся в пространстве, одним и никому не нужным, никем не замечаемым. Хотелось исчезнуть. Раствориться в воздухе, как туман в лучах солнца. Рассыпаться в прах, как сухой лист между пальцев. Существовать невыносимо. Существование причиняет боль.       Смерть выход. Она избавит от страданий.       Вот оно как — умереть внутри.