Зависимость

      Я проснулся и не обнаружил рядом Аштона. Раскрыв глаза, и тут же закрыв их из-за ослепительного утреннего света, я уловил запах какао, а потом сквозь ресницы увидел его — улыбающегося, протягивающего мне кружку.             — Как спалось? — спросил Аштон. — Ничего не болит?             — Отлично, — ответил я, принимая кружку. — Ничего.       Отпив какао, я одновременно улыбнулся и поморщился. Поморщился потому, что вкус у него просто отвратителен, а улыбнулся — этот вкус заставил вспомнить об одном приятном воспоминании моего не самого счастливого детства.       «Утро. Детство. Мне и Аштону восемь. Мы стоим на кухне у столешницы в одних пижамах, сонные и растрёпанные. Аштон готовит какао. Я внимательно слежу за его движениями. Болтаем.       На дворе лето. Через открытое окно пахнет цветущей яблоней, которая растёт прямо у дома друга. Янтарные лучи заливают кухню и создают впечатление, будто всё здесь сделано из золота, даже воздух. Вскоре к сладкому запаху цветов добавляется шоколадный. Какао готово.              — Не клади мне столько сахара, — говорю я, наблюдая, как в моей кружке исчезает очередная ложка. Чувствую, как сводит зубы. — Кариес же будет.             — Не будет! — успокаивает Аштон. — А если будет — зубы же потом выпадут, и вырастут новые! У меня так уже несколько раз было.       Аштон скалится, обнажая челюсть, и показывает языком недавно выросший зуб на месте выпавшего.             — Не переживай! — Улыбается.       Мне хочется сказать, что он не прав, и зубы, которые коренные, не выпадают, и, если выпадут — на их месте новые не вырастут, но молчу. Покорно принимаю протянутую чашку и делаю глоток. Морщусь.             — Отвратительно.             — Ничего ты не понимаешь, Лемюэль, — с нотками обиды говорит Аштон.       А я отлично понимаю. Восемь ложек сахара — это отвратительно.»       Вот бы Аштон вспомнил об этих тёплых моментах.       И тут по телу прошёл озноб из-за возникшего в голове вопроса: «А что будет, если он всё вспомнит?» За ним последовали следующие. Обрадуют ли его наши отношения? Или он видел во мне лишь друга, и не хотел, чтобы наша дружба становилась чем-то большим? В таком случае, простит ли он меня за враньё? А вдруг и вовсе порвёт со мной все контакты? Ведь я для него друг, и до этого момента он мечтал возродить нашу дружбу…       Я потряс головой и отпил приготовленный для меня какао, отгоняя тревожные мысли. Нет, Аштон со мной не порвёт. Он меня любит. Доказательство тому — его подаренный на прощание поцелуй. И ещё, с человеком, который вообще не нравится, и сексом никто заниматься не будет. Так? Так.             — Какие планы на день? — спросил я.             — Погулять по магазинам, — ответил он, садясь рядом. — Потом поедем на вечеринку к моему другу. Помнишь, какой сегодня день?       Я метнул взгляд на настенный календарь. Под изображением ухмыляющихся тыкв было тридцать первое число и красный квадратик, наклеенный на тридцатом октябре — вчерашней дате. «Хэллоуин», — вспомнил я.       Совершенно забыл о грядущем празднике. Оно естественно — уже четвёртый день провожу с Аштоном, совсем не глядя на календарь. Даже на учёбу болт положил. Да и тыквы мы с ним не вырезали, как принято на Хэллоуин, дома сидели, почти не выглядывая на улицу.             — Согласен провести с тобой только первую половину дня, — сказал я.             — Почему? — Аштон приподнял бровь.       Потому, что я ненавидел вечеринки. Во-первых, шумно, во-вторых, вонюче, в-третьих, приелось ещё в детстве. Насмотрелся уже на блюющих людей. Надышался уже перегаром. Был уже неоднократно избит бухими свиньями. Всего этого на всю жизнь хватит.       Но чтобы не показаться занудой, ответил:             — Мне учиться надо. Второй день прогуливаю… Экзамены на носу… Ну и…       Аштон приложил к моим губам палец, тем самым заткнув.             — Расслабься, Лемюэль. Учёба никуда не денется.             — Тебе легко говорить. Меня могут исключить за прогулы, а я туда всю жизнь мечтал поступить.       Я врал. На самом деле я был согласен с Аштоном. И на учёбу, когда он рядом, мне было совершенно плевать. Аштон важнее. Важнее всего на свете. Я бы наверно даже бросил университет, чтобы быть рядом с ним подольше. Если бы он попросил…             — Короче, Лемми. Сейчас мы завтракаем и идём по магазинам покупать тебе новые шмотки, а потом на вечеринку. — И прежде, чем я успел что-то сказать, он запихнул в открытый рот вчерашний сэндвич. — Я не потерплю возражений.       И я не стал возражать. Раз Аштон желает одеть меня, то пусть одевает. Раз желает идти со мной на вечеринку — пусть, я не смею ему отказывать.

***

      Я не возражал. Поехал с ним по магазинам, хоть и был против, чтобы он покупал мне одежду. Мне было стыдно за себя, что я не могу себе ничего купить, и это приходится делать Аштону, тратя деньги своих родителей.       А вот насчёт вечеринки я изменил своё мнение пока ехал до торгового центра. Мне придётся там присутствовать. Аштон ведь такой няшечка, у которого до меня было куча партнёров, и вряд ли не найдётся тот, кто захочет с ним переспать, и ещё маловероятнее — что Аштон откажется. Меня же рядом не будет. Вдруг он вообще кого другого встретит? И меня бросит, потому, что влюбится по-настоящему… Не отпущу его одного.             — Добрый день! Вам что-нибудь подсказать? — спросила продавец, стоило нам приблизится к вешалам.             — Мы как-нибудь сами, — ответил Аштон, даже не взглянув на подошедшею девушку.       Девушка, на лице которой мгновение назад светилась лучезарная улыбка, помрачнела, и, закатив глаза, пошла донимать новоприбывших.             — Вечно слетаются, как мухи на дерьмо, — сказал Аштон и сам же посмеялся от своей шутки.             — То есть, мы дерьмо? — Я ухмыльнулся.             — …Как мухи на мёд. Так лучше?       Аштон сказал мне брать всё, что понравится, а на деле брал он. Я лишь кивал, притворяясь, что нравится, и он, довольный, относил вещи в примерочную, в которую мы вошли спустя добрый час гуляния по магазину. Драные брюки, яркие футболки и футболки с «бабским» принтом, майки… Всё подобрано на вкус Аштона. Единственное, что мне нравилось из всего этого — пальто и рубашка в клетку. Остальное я бы никогда в жизни не надел, но раз Аштону нравится, и, надо сказать, он сам одевается в похожие тряпки, то… почему бы и нет? Главное, чтобы на мне смотрелось так же хорошо, как и на нём. Хотя, это вряд ли. Я в любой вещи выгляжу как вешалка.             — Потом посмотрим тебе обувь, — заталкивая меня в примерочную, сказал Аштон.       Обувь мне была просто необходима. Единственные кроссовки, в которых я ходил и зимой, и летом, начинали уже разваливаться.             — Обувь я сам куплю.             — Я же сказал, не терплю возражений.       Он задёрнул шторы и, сложив руки на груди, пристально на меня уставился. Мне даже стало как-то неловко. Хотя, он же видел меня голым… Я снял древнюю куртку, футболку и потянулся к понравившейся рубашке, как Аштон неожиданно меня развернул к себе. Его лицо оказалось так близко к моему, что я почувствовал запах мятной жвачки.             — Лемюэль, не хочешь прямо здесь? — спросил он, облизнув свои без того влажные губы.             — Прямо здесь?..             — Да. Тебя это смущает?             — Нас могут услышать.             — Ну и что? Но раз тебя это беспокоит, постараемся быть потише.             — А тут нет камер?..             — Какая разница? Просто садись на колени и открывай ротик.       Я послушно сел на колени, и, прежде чем открыть рот, стянул брюки с Аштона. Тот припустил резинку боксёров, вываливая в свет своё естество, которое я после обхватил рукой. Вялая плоть моментально напряглась.             — И как я должен это сделать? — спросил у Аштона.             — Как сам хочешь, чтобы тебе сделали. — Потом, вспомнив, что я вчерашний девственник, добавил: — Ты же смотрел порнуху? Вот вспомни, как там было, так и делай. Можешь представить, что леденец сосёшь. Лично у меня не возникло трудностей, но это наверно скорее потому, что я и до этого… эм… сосал… Ну, короче, ты понял. Начинай.             — Я не понял…             — Как-нибудь уж сделай. Тебе самому понравится — вот увидишь.       «Как сосу леденец», — повторил сравнение Аштона, и, неуверенно прикоснулся губами до его естества. Легко сказать… Прежде я так и думал, что минет — то же самое, что сосать леденцы. Сейчас, сидя на коленях перед возлюбленным, я вдруг осознал, что не то же самое — здесь нужно доставить удовольствие, а не просто сосать. Но как? Я ведь даже не знаю, как бы хотел, чтобы мне отсосали…       Надо расслабиться и следовать интуиции.       Я сомкнул на возбуждённой головке губы и взял в рот ровно столько, сколько поместилось за щёку. Затем, обхватив рукой свой «предел», начал ритмические движения, то наклоняясь к паху парня, то поднимаясь обратно — к пику его естества, который успевал щекотнуть языком прежде, чем спуститься обратно. Зубы тёрлись об горячую плоть. Язык прижимал его к нёбу, отчего время от времени приходилось сдерживать рвотные позывы. Хорошо ли я это делаю? — не покидал меня данный вопрос. Меня беспокоило, что Аштон ещё не издал ни стона.       Как леденец… Я выплюнул из себя возбуждённый орган и нежно провёл языком вокруг уретры, и слизал с неё выделяющеюся предсемяную жидкость. Пососал её, заставляя выделить ещё жидкость. Потом вспомнил, как он, когда ласкал меня, помассировал мошонку. И, снова взяв в себя фаллос, я легонько сжал его яички, помял их, тем самым заставив Аштона издать стон.       Взглянув на возлюбленного исподлобья, я обнаружил его с закрытыми глазами. Руки, которые прежде лежали мирно на моей голове, вдруг сжали волосы, и начали прижимать моё лицо к паху. Член упёрся в щёку так плотно, будто собирался её порвать, а потом вдруг соскользнул в самое горло, заставив меня инстинктивно заглатывать.       Это было больно, и я поспешил убрать из своего горла инородный объект.             — Лемюэль, бери глубже, — сказал Аштон сквозь прерывистое дыхание.       Он прикусывал губу. Один из признаков того, что ему чертовски нравилось. И меня внезапно переполнила радость от осознания, что я делаю приятно своему Аштону.       Несмотря на болезненный первый раз, я снова позволил Аштону войти в меня по самые яйца. Глаза слезились, слёзы затекали в нос и в рот. С подбородка на одежду капали слюни. Я не мог позволить себе остановиться, хоть очень хотелось вдохнуть воздуха, хоть и было неприятно… Неприятно в начале. Потом мне неожиданно начало нравиться. Не само действие, а то, что Аштон имеет меня в рот, и вот-вот он будет полон его спермой. В паху от этого сделалось жарче. Меня просто распирало от дикого возбуждения.             — Лемюэль… Можно в тебя?       Аштон вышел из меня, оставив только головку, которую я начал усердно ласкать. Вскоре из неё началось семяизвержение. Сперма заполняла рот, но я продолжал посасывать член, выдавливая её остатки, и перламутровая жидкость стекла с подбородка, испачкав не только торс, но и брюки. Наконец я её попробовал. На удивление безвкусная, даже солоноватого привкуса нет. А я думал, будет отвратно… Слизав остатки спермы с обмякшего члена, я взялся за ту, что была на теле.             — Лемми… Прости, я всего тебя испачкал.       Через мгновение наши взгляды встретились — Аштон сел на колени напротив меня. Сначала он взял мои пальцы, которыми я стёр с подбородка семя, и направил их прямо себе в рот, вызвав у меня дрожь по всему телу. «Зачем он это делает? Ему не мерзко?» — подумал я, наблюдая за Аштоном. Ему, видимо, было плевать, что у меня грязные руки. Или он забыл, что мы находимся в магазине, а не в постели, где мы оба чистенькие?       Но я не мог отдёрнуть руку. Слишком уж возбуждающим было зрелище. Аштон сосёт мои пальцы, это так странно и одновременно эротично, хочется и дальше смотреть на это. А что насчёт нежеланных жителей заднего прохода… Ну с кем не бывает?       Выпустив из рта пальцы, Аштон наклонился и дотронулся губами до выпирающей ключицы. Затем, целуя и слизывая своё семя, спустился ниже — к солнечному сплетению, после снова поднялся — но уже вместо того, чтобы лизать, укусил за сосок. Я невольно вскрикнул.       Неизвестно сколько бы мы тут просидели, если бы не внезапно открывшаяся штора. Аштон, как и я, вздрогнул, и с глупой улыбкой повернулся к стоящей на входе продавщице. Та скривилась и задёрнула штору обратно.             — Молодые люди! Вы не в отеле, так что держите свои извращения при себе! — крикнула она.             — Хорошо, мэм, — ответил ей Аштон.       Его, кажется, совершенно не смутило то, что нас застали с поличным. А мне же хотелось провалиться под землю, и я невольно уткнулся в грудь Аштона, пряча покрывшееся краской лицо.             — Ладненько, Лемюэль, — поглаживая меня по волосам, сказал Аштон, — продолжим на вечеринке.