Зависимость

      Утром я оказался в постели с Энн.       Сперва я подумал, что это Аштон обнимает меня сзади. Погладив руку, которая лежала на моей груди, я сквозь сон удивился её маленькому размеру. Потом нос уловил незнакомый запах. То есть, знакомый, но просыпаться и чувствовать его рядом было непривычным. Персики… Сад спелых персиков…       Перед тем, как погрузиться в сон про персиковые сады, я повернулся с желанием обнять Аштона. И увидел Энн.       От неожиданности я соскочил с кровати. В глазах от такого резкого движения потемнело, и я, не удержав равновесия, врезался в напротив стоявший шкаф. Какого хрена? Какого хрена я делал в постели с Энн? Что произошло? Вечер помнился туманно, но одно было точно: я и Энн вместе пили.       Хотя, чего я волнуюсь? Я же гей. Девушки меня не возбуждают, и потому я не мог её трахнуть. Тем более, у меня есть парень. И в своей гомосексуальности я уверен на все сто, а также уверен, что не изменил бы Аштону даже будучи бисексуалом.       Или, всё же, изменил?..       Прижимаясь спиной к холодному шкафу, я смотрел на Энн. Она мирно спала, и её присутствие казалось неестественным, нарушающим привычный ход моей жизни. Почему она здесь? Вместо неё должен быть Аштон, а сама она — в постели с каким-нибудь красавчиком. Точно уж не со мной…       Как так вышло?       Надо сваливать, пока Энн не проснулась и не обнаружила меня… Ведь только с её уст я мог узнать правду о прошедшей ночи, чего я, конечно, не хотел. Если изменил? Как потом жить с этим знанием? Я в глаза Аштона посмотреть не смогу, что уж говорить о том, чтобы лечь с ним в одну постель.       Ещё бы вспомнить, куда я бросил свою одежду. В полутёмной комнате, и с моим ужасным зрением, найти свои тряпки не представлялось возможным; но делать было нечего — пришлось ползать по комнате, сощурив глаза до китайского разреза. Главное, не шуметь.       И почти тут же раздался грохот, я стукнулся головой об тумбу со стоящим на ней телевизором. Телевизор, слава вселенной, не упал, однако позади послышалось недовольное фырканье, скрип кровати, а потом сонный голос:             — Лемюэль? Уже проснулся?             — Ага…       Зажегся свет — это Энн включила настольную лампу. Янтарный свет слегка осветил комнату, и я наконец смог обнаружить свои штаны и рубашку, валяющиеся на самой кровати.             — Ты что-то потерял? — спросила Энн.             — Да. Теперь всё нормально, нашёл.       Нависло напряжённое молчание. На языке вертелся вопрос, но задавать его я не решался. Просто сидел на полу, ожидая первых слов от Энн, и делал вид, что мне очень интересно разглядывать свои погрызенные ногти; девушка же не срывала с меня своего взгляда, отчего было вдвойне неловко.             — Лемми, доброе у…             — Что произошло? — само вылетело из уст.       «А… Она же всего-то хотела сказать доброе утро», — понял я.             — Да так, ничего… Тебе не холодно там? Пол ледяной, иди на постель.       Я послушно поднялся, и прикрывая от Энн своё достоинство, сел на кровать. Здесь и правда было намного приятнее моей заднице. Девушка же совсем не стеснялась своего оголённого тела, и её даже не смутило, что я нагло пялюсь на её пышную грудь со взбухшими алыми пиками; и на засос на ключице, которого, готов поклясться, вечером не было.             — Ты как? — спросила она. — Голова не кружится? Не тошнит? Ты вчера столько выпил!             — Нет, всё хорошо…             — Хочешь попить? — Энн протянула мне бутылку минералки.       Я принял воду, только сейчас осознавая, как сильно хочу пить.             — Так что случилось? Почему мы в одной постели?       Энн смущённо отвела глаза.             — А ты не помнишь? Мы… Ну, мы занимались сексом.       Я опешил и поперхнулся водой, которую в это время пил. Чем мы занимались? Сексом? Она сказала, что мы занимались сексом? Не может быть! Энн, заметив мои недоумение и испуг, поспешно добавила:             — Это по-дружески! Многие друзья трахаются! Ты ничем мне не обязан, Лемми.       «Когда я стал твоим другом?» — подумал я, чувствуя, как к горлу подошёл ком. Я изменил Аштону. В такой исход с трудом верилось, или я просто не хотел верить. Не хотел верить, что, нажравшись как свинья, опустился до уровня родителей, и самое страшное — предал Аштона.             — Лемми?             — М?             — Ты расстроен? — Энн прижалась ко мне. — Не бойся, я Аштону не скажу. Пусть останется между нами.             — Пусть. Если Аштон узнает, он убьёт меня.             — Не убьёт. Он ничегошеньки не узнает! А вообще, зная его, с уверенностью могу сказать: он будет не против. Тебе дать таблетку?             — Нет, спасибо.             — Так много выпил, и никаких последствий? Завидую. Я вот совсем чуть-чуть, а голова страшно раскалывается!       Раздался треск — Энн выковырнула таблетку из пачки. Я отдал ей воду и задумался на не очень приятную тему: неужели мне передались гены родителей, позволяющие бухать, как в не себя? — и при том не мучиться от последствий. Хотя, в данный момент последствия есть. Энн. Я не помню, точно ли я её трахнул. И стоит ли ей верить? Хотя… Зачем ей обманывать? Тем более меня, уродца, с которым ей мерзко сидеть на одной постели. Интересно, что она думает на сей счёт?       Однако, меня смущало то, что я ничего не помнил. В прошлый раз, напившись с Аштоном, я запомнил некоторые эпизоды, хоть и были они похожи на те, что обычно происходят во снах. С Энн же я помнил только то, что целовал её…       Целовал её?       Блядь. Даже если мы не занимались сексом, я всё равно изменил! И, помнится, мне хотелось целовать Энн, и ещё более мерзостно — желал её, когда у меня есть замечательный парень!             — Ты уверена, что мы… этого… того…             — Ну вот, посмотри. — Энн указала на свой засос, и затем тыкнула мне в грудь.       Я опустил глаза. На груди оказались пятна от помады и несколько свежих засосов. «Это ещё ничего не значит!» — пытался подбодрить себя, хоть уже всё стало ясным.             — Лемми, повернись ко мне. У тебя ещё на губах помада.       Перед тем, как Энн приложила к моим губам влажную салфетку, я провёл по ним пальцем, и, действительно, на нём оказались остатки красной помады.             — Всего тебя перепачкала. — Хихикая, Энн убирала с меня следы своей испорченности. — Кстати, сколько времени?       Она схватила меня за руку, на которой был браслет с часами и подняла на уровень своего лица.             — Полдевятого. Одевайся, Лемми. Скоро по домам.             — Хорошо.             — Поможешь застегнуть лифчик? Пожалуйста.       Выйдя из комнаты следом за Энн, я поморщился от ударившего в нос перегара, и несмотря, что похмелье обошло меня стороной, захотелось проблеваться. Ещё лучше — скорее покинуть вонючий дом.       С Аштоном мы встретились в коридоре, где он прощался с друзьями. Он быстро нас заметил, поскольку лестница, откуда мы спускались, была самым видным местом, и, весь святясь от радости, подошёл к нам. Внутри меня всё сжалось. Да, я был рад видеть Аштона, так рад, как будто четыре года его не видел. Одновременно с этим появилось желание убежать и больше никогда не попадаться Аштону на глаза; ведь я изменил ему, а значит больше не достоин быть рядом.       Вдруг Аштон узнает? Или знает… Мы же не запирали комнату. Туда кто угодно мог зайти, и Аштон в том числе. Что, если он вошёл? Увидел меня со своей сестрой… Или кто-то из его друзей вошёл, и потом ему рассказал.             — Доброе утро, Лемми! — Аштон обнял меня.       Я неуверенно скрестил на его спине руки.             — Доброе, — ответил я.             — Утречка, Аш, — сказала Энн, и была проигнорирована.       Аштон даже не глянул в сторону сестры, словно её здесь не было.             — Как вечер провёл?             — Нормально.       «Если бы я провёл его с тобой, были бы мои слова правдой», — мысленно добавил я.             — А у сестры ничего не хочешь спросить? — вмешалась Энн.             — Ты мне не сестра. Что тебя спрашивать? Я уже знаю твой ответ.       Закатив глаза, Энн ухмыльнулась. Аштон тут же забыл о её присутствии, начал делиться впечатлениями, оставленными прошедшим вечером. Я, разумеется, его не слушал, поскольку не интересовало кто как блевал, кто кого трахнул или бил; на подобное я насмотрелся ещё в детстве. «Сам ты никого не трахнул?» — собирался спросить я. Но меня остановило то, что в данный момент вопрос прозвучит слишком лицемерно, поскольку я сам изменил. Что, конечно, маловероятно. Я не мог, — просто не мог! — трахнуть девушку.             — Лемми, ты куда: в общагу или ко мне? — вызвав такси, спросил Аштон.             — Как бы я не хотел к тебе, мне надо учится.             — На кого учишься? — Энн снова влезла в разговор.             — На психолога.             — Я тоже!             — Значит, мы на одном факультете.       Аштон прижал меня к себе.             — Не слушай её, Лемюэль. Она лишь числиться в университете, и нихуя не учится. Она двоечница, не дружи с ней.             — На себя погляди, Аш! Сам без образования, и со школы после девятого ушёл!             — Бэ-бэ-бэ.       Аштон показал ей язык.             — Какой же ты ребёнок!       Она глянула на Аштона так злобно, как родитель на непослушного ребёнка. Энн явно собиралась сказать пару ласковых слов, разбавленных благим матом, но, когда её лисьи глаза перекочевали на меня, она смягчилась.             — Пошли уже, — сказала Энн и, громко стуча каблуками, покинула дом.       Мы последовали за ней, и вскоре все вместе ехали в автомобиле со вчерашним надоедливым мексиканцем.

***

      Вернувшись в общежитие, я сразу пошёл в душевую. Хотелось поскорее смыть с себя персиковые духи и весь прошедший вечер, забыть о нём, как о страшном сне. Сначала Жорж. Затем Энн.       Чего они ко мне прикопались? И если с Жоржем понятно, то с Энн — загадка. Я же урод, и даже посмотрел в зеркало перед тем, как войти в душевую, и там, надо сказать, отражалось прежнее чучело.       Чем Энн руководствовалась, отдаваясь мне? И правда ли секс был дружеский, по обоюдному согласию? Вдруг он был против её воли? Маловероятно… Но кто знает? Меня гомофобный отец один раз чуть не изнасиловал, когда в очередной раз напился. Хорошо, что пришёл дядя Кирк. Единственное его появление, которому я был несказанно рад.       Вспомнив о тех временах, я чуть не разревелся; у меня даже заболела рука, которую отец сломал, пытаясь посвятить меня прелестям мужского секса. Тогда мне было пятнадцать…       По сравнению с тем временем, прошлый вечер перестал казаться таким ужасным. Я вообще радоваться должен, что сейчас здесь, в Метланде, радоваться каждому дню, проведённым с Аштоном и без него не в зависимости какое дерьмо меня поджидает. Дерьмовее чем в Нэтдвилле уже не будет. Так ведь?       Да.       После душа я сделал себе кофе и пошёл в пустующею комнату. После бурных дней и очень бурного вечера царившая в квартире тишина была отрадой для ушей. Соседи, видимо, ушли на курсы. Мне бы стоило последовать их примеру и прийти ко второму курсу, однако я решил сегодня пройти все пропущенные темы за минувшие три дня.       Сосредоточится не получалось. Буквы размывались, а слова, которые я всё-таки смог прочитать, не имели никакого смысла. Почему-то клонило ко сну, и я, не сдержавшись, провалился в сладкие неги тьмы; учебник упал мне на лицо, пряча меня от утреннего света.       Наверно, я спал долго. Меня разбудили голоса соседей, обсуждающих что-то на кухне. Знаю, подслушивать чужие разговоры плохо и невоспитанно, но я ничего не мог поделать, услышав своё имя, промелькнувшее среди призрачных слов.             — Ты гляди, Ники, кто вернулся! Неделю где-то шастал, а теперь заявился! Неужто за ум взялся? — говорил язвительный голос Эндрю. — Или ему ночевать негде? Ха! Вполне вероятно! Сейчас отоспится и дальше пойдёт пьянствовать и блядствовать.             — Возможно, — равнодушный голос Ника.             — И как такой человек поступил? Да с такими льготами! Видать, отлизал у кого надо. Или отсосал… Вот и приняли его. Не понятно только, зачем ему это надо? Я бы понял, если бы он учится хотел. Но нет же! Знаешь, что ещё странно? Это то, что он хорошие оценки получает! А ведь у нас преподаватели не подкупные!       — Да, странно.       Парни вошли в комнату и, не включая свет, сели за письменный стол. Свет, вливающийся в комнату был бледным, зато его вполне хватало, чтобы читать без ламп.             — Я считал его нормальным парнем, — продолжал Эндрю. — В каком-то смысле восхищался им.             — Понятно.       Я перевернулся на бок, и парни притаились. Подождав несколько минут и убедившись, что я сплю, они продолжили лить на меня помои.             — Такие люди, как он, обычно плохо кончают. Сначала перескакивают с члена на член, жизни радуются, а потом дохнут от передоза в каком-нибудь закоулке. — Эндрю хмыкнул. — Скоро он отсюда вылетит! Сотку даю!             — И хер с ним.       Я лежал и слушал. Как всегда — принимал оскорбления молча. Почему я боялся заступиться за себя? Отстоять своё достоинство? Почему я не встал и не сказал этим уродам, что они не правы? Просто лежал и плакал. Тихо, как научился в детстве, чтобы никто не услышал.