Зависимость

      Это были худшие две недели в моей жизни.       С тех пор я с Аштоном не виделся, и не находил себе места, не зная, всё ли с ним хорошо. Тревожные мысли об Аштоне не отпускали меня, не давали спать, отвлекали от учёбы и работы; оценки снизились, но мне впервые было плевать и ещё больше — на грядущие экзамены. К ним я даже не готовился.       Как там Аштон? — я боялся задавать себе этот вопрос. Потому, что перед глазами моментально всплывали образы избитого Аштона и мистера Роута, державшего окровавленную биту.       В ту неделю я достиг пика самоненависти. Из-за меня, моей тупости, пострадал Аштон: не остался бы я у него в тот вечер, ничего подобного не случилось. Мы бы вместе сбежали. Я бы всё ему рассказал, обо всём, что услышал… Аштон вряд ли бы стал медлить, собрал необходимые вещи и на время поселился в мою комнату. Да, так всё должно было случиться…       Но я дурак. Дебил. Идиот. Я всё просрал. Я не защитил Аштона. Обещал, да… и не смог. Потому, что я никчёмный. Трус и слабак. Жалкий и ничего из себя не представляющий сопляк, который, испугавшись за свою жизнь, извинился перед своим врагом. Перед врагом! Человеком, который пытался убить Аштона!       Мне так хотелось наказать себя за тупость, никчёмность, слабость, за то извинение и сильнее всего — за невыполненное обещание.       И я это делал. Наказывал себя. Проводил вдоль запястья бритвенным лезвием, оставляя после него кровоточащею ранку. От этого действительно становилось легче, ведь теперь Аштон страдает не один, мне тоже больно. Хотя, того было недостаточно… Чтобы стало «достаточно» мне нужно нарваться на бешеного амбала или броситься под машину.       Встать возле раскаченной качели тоже как вариант… Сиденье железное, неплохо так разъебёт мою тупую башку.       С такой мыслью я толкнул сильнее. Энн радостно взвизгнула.       С ней я встретился случайно, когда возвращался домой после занятий. Разумеется, я сделал вид, что не вижу её, а она взяла и окликнула меня; и, поскольку я не глухой, пришлось обратить на неё внимание. Так и попал… Разумеется, я не хотел с ней гулять. Но, стоит сказать, встреча с Энн меня обрадовала, ведь я могу узнать, как Аштон.       Энн сказала, что он в порядке. Испытал ли я облегчение? Нет. Я подумал: стоит ли ей верить? Аштон её недолюбливает, значит, есть за что; возможно, она заодно с отцом.             — Не знаю, чего папа так взбесился, — сказала Энн. В её голосе промелькнули нотки вины. — Всё же хорошо было… На дне Благодарения он даже хвалил тебя за успехи и в пример ставил. Наверно, он был не в настроении.       Вот и оправдания насилия.             — Ничего себе… Не в настроении!             — Извини его! Насколько я знаю, у него в тот день акции прогорели…             — Но это не давало ему права избивать нас.             — Ну с кем не бывает? Он правда не хотел делать тебе и Аштону больно. Поверь, он на самом деле очень хороший.             — Очень? — я ухмыльнулся.       Стоит ли Энн рассказывать об его угрозах? О том, как он за «прощение» предлагал отсосать в машине? Или о том, что он виноват в амнезии Аштона? Вряд ли она поверит. Может, обидится, что наговариваю на её любимого папочку, и я потеряю последнею связь с Аштоном.             — Очень! Я понимаю, тебе с трудом в это верится… Но… — Энн запнулась о чём-то задумавшись.       Нависла тишина. Не нарушал её ни скрип качели, ни хруст снега под ногами прохожих. Я продолжал качать её, и сам думал: как же хорошо было бы, окажись на месте Энн Аштон. Он бы сидел здесь, болтал и болтал… Пробовал на вкус снег. Потом он начал бы бросаться снежками, повалил меня в снег… Да, с Энн скучно. Одни разговоры ни о чём. Сплетни о людях, которых я не знаю; обсуждение образов знаменитостей и парней; монологи о просмотренных ею мелодрамах. И даже не бросить в неё комок… Обидится.       Я подставил лицо навстречу падающим снежинкам. Начало декабря выдалось снежным и холодным; каждый день идёт снег, обеляя серые городские улицы. Теперь серость не удручает. Напротив, выходишь утром на улицу и на мгновение слепнешь из-за отражающей солнце белизны. Однако, меланхолия в снежные дни только усилилась. Когда ночами воет буран, я ною вместе с ним, ведь в такие ночи хочется прижиматься к кому-нибудь тёплому, кто взаимно обнимет. И снеговиков лепить не с кем… в снежки играть не с кем. В такие дни уместно рождественское настроение? Как бы не так… Я вообще не уверен, что буду его отмечать.             — Не знаю, чего тебе Аштон наговорил про моего папу, — сказала Энн. — И знать не хочу! Он врёт. Папа хорошо с ним обращается. Всегда с ним доброжелателен и идёт на уступки. Не понимаю, за что Аштон так его ненавидит? Что сейчас, что до потери памяти…       «Есть за что», — чуть не слетело с языка.             — Лемюэль, вот ты бы ненавидел человека, который тебя и твою мать вытащил из нищеты?             — Не такими уж они были нищими…       Тем более у миссис Кливенд был собственный цветочный магазин, с которого она имела не такой уж маленький заработок. Это если судить по тому, что она часто ездила на курорты.             — Ну, для тебя не нищими. Для меня — да. Так что, ответишь на вопрос?             — Смотря, как ко мне бы относились.             — К тебе хорошо относятся: дают деньги, дарят дорогие подарки.             — И запрещают любить кого хочу?       Энн раздражённо на меня покосилась.             — Разве Аштону запрещают?       «Если я продолжу стоять на своём, то наверняка с ней поссорюсь», — подумал я. Чего стоило бы избежать. По крайней мере до тех пор, пока я снова не увижу Аштона.       Смахнув снег с соседней качели, я сел рядом с Энн.             — Так бывает, — сказал я. — Если Аштон плохо ведёт себя с твоим отцом ещё не значит, что он его ненавидит. Просто… Он же подросток. Насколько я знаю, он и с Оливией ведёт себя точно также. С возрастом пройдёт.             — Да, наверное, ты прав.       Энн задумчиво начала разглядывать свои покрасневшие из-за холода руки.             — А знаешь… Аштон до того, как потерял память, был терпимее. Более благодарным, что ли…             — Правда?             — Да, почти. Конечно он продолжал оскорблять меня и Оливию, а вот папу моего перестал. Был тихим рядом с ним. Слушался его. И при том, что мой папа его не запугивал! И не бил! Он его никогда не бил! В тот вечер, можно сказать, впервые ударил…       «Она врёт», — понял я. Это легко читалось по её мимике и поведению. Говоря, она не поднимала глаза, а когда поднимала — ловила на себе мой взгляд и снова опускала. Она переплетала пальцы между собой, теребила пуговицы. Покусывала свои пухлые губки.       И было в её словах что-то такое, что заставило меня беспокоится сильнее.             — Как-то так. — Она выдавила из себя улыбку.             — Понятно.             — Я ещё кое-что должна тебе рассказать… Аштон говорил же, что попал в аварию? Так вот, я считаю, это было самоубийство. В последнее время, — до аварии, — он был сам не свой, на удивление тихий и задумчивый. Я замечала… Но… — Энн поджала губы. — Что же с ним такого произошло, что он решил себя убить?       Она задала вопрос с такой интонацией, будто я мог знать ответ. И я знал. Правда не тот ответ, на который Энн надеялась. Истина ей не понравится.             — Подростковый возраст… Не надо причин, чтобы самовыпилиться.             — А у тебя, Лемюэль, тоже не было причин?       Я непонимающе взглянул на Энн: о чём она?             — Твоя левая рука покрыта шрамами, — объяснила Энн. — Помнишь, когда мы переспали? Вот тогда я обратила внимание.             — А…       Я положил ладонь на левое запястье, словно пытался спрятать то, чего бы Энн всё равно не заметила из-за рукава куртки. Похоже, она меня детально разглядывала… Как ещё объяснить, как она заметила еле заметные шрамы, которых даже Аштон не видел, хоть мы спали уже не раз.             — Пытался убить себя?             — Нет…             — Почему…             — Не твоё дело.       Слова прозвучали слишком резко, но тогда я об этом не задумывался. В голову полезли воспоминания о том страшном осеннем дне, когда действительно у меня не было другого варианта, кроме как лишить себя жизни.             — Извини. Не стоило мне лезть.       Девушка обняла меня. Я, растерявшись от такого излияния чувств, обнял её в ответ. Так мы просидели очень долго, наблюдая за кружившимся в воздухе снежинками, и молчали — говорить совсем не хотелось.       Первая отстранилась Энн. Она посмотрела на экран телефона и тяжело вздохнула.             — Уже двенадцать…             — Домой?             — Да… Уроки надо делать. Ещё к экзамену подготовится. — Она поморщила носик. — И вот нафига папа отправил меня учится? Нафиг мне это всё надо?       Я пожал плечами.             — Ну ладно, я пошла. Пока, котя.       На прощанье Энн поцеловала меня в щёку. След её поцелуя теплел на коже до тех пор, пока её розовая куртка не растворилась во тьме; и продолжал греть ещё тогда, когда автобус вместе с ней не покинул остановку.       Я остался наедине со своими мыслями.