Зависимость

      Жорж поставил на стол чёрный саквояж и достал из него вату, бинты и флакон с антисептиком. Я наблюдал за ним, сидя на диване в полусознательном состоянии, и совсем не помнил возвращения домой. Последнее воспоминание, это то, как залазал в машину. А затем пропасть. Темнота. Пустота.       И вот, я дома…       Голова кружилась, вокруг зрачков потемнело, я смотрел, как из двух чёрных туннелей. Простреленная рука онемела и не шевелилась. И лишь боль, дикая, словно разломанная кость впивалась в мышцы, напоминала об её присутствии. Хотелось плакать. Слёзы, казалось мне тогда, чуть усмирят боль. Но сил заплакать у меня не было, у меня вообще ни на что не осталось сил…       Я даже не мог позвать Аштона. Не знал, здесь ли он… Проведя здоровой рукой по дивану, который покрывала какая-то плёнка, и не обнаружив его рядом, я снова сжал своё несчастное плечо. Жорж тут же попытался её отцепить. Я сопротивлялся, хоть и понимал, что нужно остановить кровь и перевязать рану.       Неожиданно в гостиной запахло кофе, — это Аштон пришёл с двумя дымящимися кружками; поставив их на стол, он нежно взял за руку и прижал меня к своей груди, тем самым помогая Жоржу получить доступ к ране. А мне — пережить новую волну боли.       Жорж снял с меня рубашку. Ткань болезненно отлепилась от кожи, рану охватил неожиданный поток холода. Рубашку бросили на пол, и я с ужасом заметил, что от прежней её белизны не осталось и следа: добрая половина красная, остаётся только в мусор выкинуть.       Запах кофе смешался с запахом спирта. Через мгновение мокрая холодная вата прижалась к моему плечу, рана зашипела, кости будто сковало льдом. Я застонал.             — Потерпи, Лемми, — прошептал Аштон, гладя по волосам.             — Его стоит отвезти в больницу, — сказал Жорж, голос которого звучал так далеко и незнакомо. — Рана слишком глубокая, и у него сильное кровотечение, я не смогу помочь.             — Ты же медицинский окончил!             — Я на ветеринара учился.             — Это одно и тоже! — воскликнул Аштон.             — Я даже не знаю, задета ли у него артерия! Если мы не отвезём его в больницу, он умрёт от потери крови, либо от моей «помощи»! Ты смерти ему желаешь?             — Видимо это ты — желаешь! Раз не хочешь помочь и предлагаешь везти туда, где заведомо ничего хорошего его не ждёт. Мы не можем идти на риск! Майкл наверняка нас ищет, и я уверен, что первое, куда он отправится — больница.       Воцарилось молчание. Сперва показалось, что я уже теряю чувства. Однако… В этой тишине я слышал, как кровь льётся по венам. Как быстро стучит моё сердце, отбивая последние ритмы, как хрипы заполняют трахеи. Я ощущал себя трупом.             — Ты будешь виноват, если Лемюэль умрёт, — сказал Жорж.             — Лемми не умрёт.       Жорж убрал вату и зарылся в своём саквояже. Достав из него хирургические принадлежности, он снова протёр рану антисептиком и произнёс с заметной дрожью:             — Лемюэль, потерпи. Сейчас будет очень больно.             — Я… к этому привык…       Потому, что боль — моя вечная спутница. Сколько шрамов она оставила на теле — не счесть; а уж сколько на душе — и подавно. В детстве мне регулярно, раз в три месяца, накладывали швы, даже бывало, что гипс; и теперь мне казалось, что вся та боль, которую я выдержал в те годы, навалилась на меня, стоило Жоржу взяться за рану.       Я закричал. Иголка впилась прямо в мышцу, прошла через кровавую пропасть, впилась в другую сторону. И это повторялось, повторялось, повторялось… Невыносимая адская боль. Она заполняла всё тело, от кончиков пальцев до волос… Из-за неё, казалось, вот-вот порвётся сердце.       Не выдержав мучений, я отключился.       Последнее, что я успел подумать прежде, чем мгла охватила разум, было: «как жаль, что я вот так просто и нелепо сдох».             — Лемми! Лемми! — пробивался сквозь тьму голос.       И с каждой секундой он становился всё тише и тише, пока совсем не смолк.       Вот и всё?       Увы, нет…       Я очнулся из-за того, что кто-то похлопал меня по щекам. Открыв глаза, я увидел над собой испуганного Аштона, а позади него — не меньше испуганного Жоржа. Аштон нервно грыз ногти. Нет, похоже их он уже сгрыз и добрался до кожи — по худым пальцам струилась кровь.             — Я решил, ты всё, умер, — прошептал Аштон. И, будто боясь показать дрожь в голосе, так же продолжил шёпотом: — Так перепугался… Думал, сам вот-вот умру… Как себя чувствуешь?             — Мертвецом… — прохрипел я.             — Тебе ещё повезло, — сказал Жорж и взял в рот сигарету. — Пуля прошла по косой, и кость, вроде, не задела. Но ты потерял много крови… Ещё у тебя, кажется, ребро сломано.             Почуяв запах тлеющей сигареты, я подумал, что неплохо будет покурить после всего этого кошмара; да и никотин, как известно, отлично помогает успокоиться. Может, и от боли поможет… Я попросил сигарету. Жорж без вопросов протянул мне её, а вот Аштон спросил:             — Когда ты начал курить?             — Сегодня, — поджигая кончик сигареты, ответил я.             — Фу. Лучше бы кофе пил, который я для тебя сделал.       Я посмотрел на стол, куда Аштон поставил две чашки: одна уже выпита, другая ещё целая с тающими в кофе маршемеллоу. И стоило подумать, какой сахарный удар поджидает после каждого глотка, у меня сковало челюсть; мне вообще ничего не хотелось есть и пить, а уж сладкое — в первую очередь.       Но глядя на кофе, на маршмеллоу в нём, я поймал себя на мысли, что мечтаю также. Растворится, утонуть в тепле…       Я сделал затяжку. Дым обжёг горло и трахею, заставил раскашляться. Кашель принёс новую волну боли, правда на этот раз она шла не от руки, от рёбер, которые словно царапали лёгкие. Дым пошёл обратно. Полез из рта, из носа, что не остановило меня сделать новую затяжку.             — Лемюэль, расскажи, как всё было, — сказал Аштон, беря в руки чашку.       Я посмотрел на Аштона. Он слизывал пенку с кофе и о чём-то думал. Приглядевшись к нему внимательнее, я заметил, что у него покраснели и опухли глаза. Похоже, Аштон плакал… И плакал из-за меня, идиота такого… Я ощутил укол вины. За всё. Если бы я позволил Аштону пойти со мной, меня бы не подстрелили: и, что важнее — Аштон бы не плакал.       Больше всего я не желал видеть слёзы Аштона. Но, видимо, придётся: то, что удалось записать на диктофон, не должно пройти мимо него. Он должен знать… О всех тех ужасах, которые происходили с ним до потери памяти.             — Аш… В кармане моей куртки есть диктофон. Он кое-что записал…             — Ты об этом?       Проследив за тем, куда указал палец Аштона, я разглядел на столе знакомую форму, похожею на флешку.             — Да… О нём.             — Теперь понятно, зачем ты всю дорогу просил меня взять диктофон, — Аштон ухмыльнулся.       Он потянулся к диктофону, взял его в руки. Как бы мне не хотелось остановить его, отобрать диктофон и разбить, я не стал; да и не смог бы, учитывая моё состояние. Аштон включил его. Пошла запись. Я старался не слышать слова. Чего, разумеется, не вышло: в гостиной нависла такая тишина, что слух невольно сам сосредотачивался на голосах Майкла Роута и Ларса. Под ложечкой снова засосало. Затем перед глазами появились отчётливые картины тех страшных минут, и боль внезапно охватила всё тело. Чтобы хоть как-то отвлечь себя, я начал наблюдать за Аштом. За его реакцией.             — Урод… — прошипел Аштон.       Отчасти я надеялся, что диктофон записал не всё. Что он выключился, пока мистер Роут избивал меня, и Аштон никогда не узнает ту страшную правду. И, как обычно, надежды мои не оправдались… Запись шла, шла и шла. И вскоре достигла того момента, когда Майкл Роут с таким придыханием рассказывал об неоднократном изнасиловании Аштона. «Хоть бы запись оборвалась», — взмолился я Вселенной.       На скулах Аштона заиграли желваки. Он сжал диктофон с такой силой, словно собирался раздавить его.             — О каких фотографиях он говорит? — спросил Аштон. — Об каких блядь видео?..       Я не ответил, да и не ждал он ответа. Диктофон отлично записал даже звуки из тех злокачественных видео, которые и видеть не нужно, чтобы понять их сюжет.       «После этого Аштон долго рыдал», — последовал голос мистера Роута.       После его слов я инстинктивно дотронулся до больного места, на котором, казалось, до сих пор тлел сигаретный пепел.       «…Она позволила трахать своего сына…»       На лицо Аштона опустилась тень. Он откинулся на спинку дивана, закрыл рот ладонью, и взгляд его остекленел, стал пустым и безжизненным. У меня защемило сердце. Глядя на Аштона, я готов был расплакаться. Его боль словно передавалась мне, я полностью ощущал весь букет чувств, которые сейчас испытывал Аштон. И, если бы можно было, я бы забрал их все… до единой капли. Не только часть. Ведь нет ничего хуже, чем видеть, как плачет самый близкий человек на свете.       И осознавать, что плакать он будет не в последний раз; осознавать то, что я ни на что не годный, слабый и беспомощный, не способный защитить Аштона. Я и самого себя не смог защитить… «Эта мразь за всё заплатит», — клялся я.             — Лемюэль, какой ты безрассудный, — сказал Аштон. — А если бы Майкл выстрелил?       И только теперь я понял весь тупизм своих действий. Майкла Роута ничего не останавливало прострелить мою голову, и, если бы я умер, бедный Аштон остался наедине со своей болью… Его бы никто не защитил. Никто бы не разделил его боль, не утешил, не заставил забыть…             — Прости меня… Я и правда, такой дурак…             — Наконец ты это признал.       Запись подходила к концу. Аштон выключил её на моменте, где раздался его голос, и потом долго сидел, глядя в стену и молча допивал кофе. Затем он сказал:             — Я спать. Завтра поговорим, — и ушёл.       Я и Жорж остались наедине. Некоторое время я лежал на диване, решая, стоит ли мне идти за Аштоном. Вдруг он хочет побыть один? А если ему в этот тяжёлый период нужна моя поддержка? Не помешаю ли я… Хотя, чего тут думать? Я должен быть с ним!             — Жорж, спасибо, что зашил меня, — сказал я перед тем, как подняться и пойти к Аштону. — Я у тебя в долгу.       Жорж отмахнулся.             — Ты ничем мне не обязан. Я, как-никак, врач, поэтому должен безвозмездно помогать нуждающимся.       Я улыбнулся.             — Тогда помоги дойти до Аштона.             — Конечно.       Жорж помог подняться. Я перекинул через его плечи руку, он обхватил меня за талию. И так, опираясь об его сильные плечи, я похромал в комнату, где Аштона, возможно, пожирает депрессия.             — Легче было бы, если бы я взял тебя на руки, — произнёс Жорж.             — Я же не девка, чтобы меня на руках тащили, — ответил я.             — Ну ты, в принципе, не тяжёлый. Я нёс тебя в дом от машины, потому, что ты вырубился по дороге.             — Лёгкий потому, что из меня, наверно, вся кровь вылилась…       Доковыляв до комнаты, я прислонился ухом к двери; за дверью было тихо. Никто не ответил после стука, и мой вопрос, можно ли мне войти, был проигнорирован.       — Аш?       Тишина.       Я открыл дверь. Сказал Жоржу, что дальше дойду сам, и вошёл в комнату.       Аштон лежал на кровати. Через окно вливался свет фонарей, и по стенам расползлись причудливые тени деревьев и предметов. В призрачном свете ночи лицо Аштона сделалось ещё бледнее, и теперь напоминал вампира из готических книг. Такой же печальный, отчуждённый и холодный.       Он смотрел в потолок. Я, подбирая нужные слова, сел на краю кровати. Потом решил, что не нужны никакие слова, хватит и того, что я просто буду рядом с ним. Нет в мире таких слов, которые могли бы утешить раненную предательством душу.             — Ненавижу их… — сказал Аштон и… заплакал.       Пытаясь скрыть от меня слёзы, он начал стирать их тыльной стороной ладони. Но они текли серебристыми ручейками по его щекам не останавливаясь, текли и текли, как недавно из меня кровь.             — Ненавижу их… — всхлипывая, повторил Аштон. — Майкла ненавижу, маму ненавижу, Энн и Лео ненавижу… Всех их не-на-ви-ж у -у-у!..       Я обнял его. Крепко-прекрепко. Руки Аштона скрестились на моей спине, он уткнулся лицом в грудь и разрыдался, как ребёнок долго терпевший обиду. Я гладил его тёмные волосы. Шептал на ухо, что больше никому не позволю его обидеть. Целовал, и клялся, что убью Майкла Роута. Своими руками.             — Прости меня, прости, прости, — сквозь рыдания повторял Аштон. — Прости, прости…             — Ты ни в чём не виноват!             — Во ВСЁМ виноват! — воскликнул он.             — Я так не считаю!             — Если бы я не полюбил тебя, ты бы не страдал… Тебе бы не причинили боль. Твоя жизнь не было бы под угрозой… Это я тебя во всё это дерьмо впутал. — Его пальцы впились в спину. — Все, кого я любил, страдали. А тот парень, которого я даже не помню, пытаясь помочь мне, и вовсе… лишился жизни.       Я не ответил. Мне самому хотелось плакать, и, скажи я хоть слово, успокаивать пришлось бы уже меня.             — Лемми… Пожалуйста… Прости… Прости, что просил меня никогда не бросать… Я такой эгоист. — Аштон вытер щёки. — Ты должен был бросить меня уже тогда, когда Майкл нас избил…             — Никогда, — прошептал я ему на ухо.             — Я боюсь тебя потерять!.. Я не хочу, чтобы из-за меня опять кто-то умер…             — Аш… Я всегда буду рядом. Клянусь тебе.       В тишине слышен был лишь вой бурана. Я отстранился от Аштона, стёр с его щёк слёзы и поцеловал его, нежно, как мог. Аштон ответил на поцелуй. Затем улыбнулся, несмотря на текущие слёзы, и сказал:             — Лемюэль… Спасибо тебе за всё.