Зависимость

      Я проснулся и не обнаружил рядом Аштона.       Его место было холодным, следовательно, ушёл он давно. Я перевернулся на спину и прислушался: ни шума воды, ни разговоров, ни телевизора не слышно. В доме царила тишина. «Неужели они ушли?» — подумал я.       Часы показывали три дня.       Я поднялся, и тут же лёг обратно: в глазах потемнело, словно в мозг ударил фонтан крови. Заражение? Да, только его мне не хватало перед самым Рождеством… Я проверил пульс — не учащённый, потрогал лоб — не такой уж горячий; из возможных симптомов я ощущал лишь изнеможение, и жажду, которая прошла после первого стакана воды.       Затем я вспомнил, что у меня так всегда. Как и у многих, наверное, при резком поднятии с постели темнеет в глазах.       На тумбе обнаружилась записка. На ней было написано размашистым витиеватым подчерком:

      Лемми, мы тебя не бросали! Мы уехали по делам! Завтрак ты найдёшь здесь же,

покушай, тебе нужно набраться сил! Кстати, это я приготовил

      С любовью, Аштон <3

      Я умилительно улыбнулся, и вместе с тем испытывая лёгкую обиду, какую, должно, испытывает ребёнок, когда родители не взяли его в какое-нибудь интересное место. Решили не брать, потому, что опять достану своим нытьём? Ну и ладно…       Так же на тумбе стояла тарелка, накрытая крышкой. Аппетита у меня не было, даже мысли об еде вызывали лёгкую тошноту, но не притронутся к приготовленному Аштоном завтраку я просто не смел. Не хотел расстраивать его.       Подняв крышку, я поверил, что завтрак действительно готовил Аштон. Яичница с подгоревшей корочкой, с беконом и сосисками, и к дополнению этому — несколько вчерашних копчённых рёбрышек.       С трудом позавтракав из-за боли в челюсти, я сел за учебники. Точнее лёг, ведь сидеть было сложно, поскольку последствия от кровопотери ощущались сильнее. Однако, даже лёжа у меня не получалось сконцентрировать внимание на тексте, мысли снова и снова уносили во вчерашний день, и меня накрывало злобой и ненавистью к Майклу Роуту. Те же чувства я испытывал и к себе.       К себе потому, что только сейчас додумался, что я должен был сделать. Должен был убить мистера Роута. У него был пистолет, который он, закурив, бросил на стол. На мне — слабые наручники, с которыми я запросто расправился; и будь я хоть немного умнее, сделал бы это раньше. После — схватил пистолет и застрелил бы ту гниду. И Ларса за компанию.       Хотя, мгновенная смерть слишком лёгкое наказание за истязания моего Аштона. Я поставил бы лишь точку в этой жестокой игре, но не получил бы никакого удовлетворения, как от наблюдения за разрушающейся жизнью бизнесмена. Хуже, чем опуститься на дно, ничего нет. Особенно для него, Майкла Роута.       А вообще, хватит о нём. Завтра Рождество, не хочется осквернять такой светлый праздник мыслями об какой-то гниде. Лучше заняться полезным делом: поделать заданные на каникулы уроки, чтобы не обленится и не отупеть; или сходить в магазин, найти наконец подарок для Аштона.       Последнее звучало наиболее привлекательно. Однако, стоило мне подняться, я понял, что лучше оставаться дома. Вряд ли я смог бы дойти до двери, что уж говорить об походе до магазина и долгом-долгом поиске подарка. Да и учёбой заниматься я не мог… Бездельничать — тем более.       Поэтому взял книгу, которую читал Аштон. Книга вызвала недоверие уже на аннотации, поскольку оказалась про подростков, идущих против системы; а это уже многое говорило об качестве. Но делать нечего. Пришлось читать. За другой книгой я бы всё равно не смог спуститься, упал бы и не встал больше…       «Может, не так плохо?» — подумал я, открывая портал в постапокалипстический мир монстров, жестокой диктатуры и системы, в мир, где нет выбора, и жить надо по написанному сценарию.       Аштону вроде нравилась… Хотя, обычно то, что Аштон оценивал, у меня вызывало пренебрежительную ухмылку. И наоборот.       Но в этот раз, несмотря на своё первичное пренебрежение, я полностью погрузился в книгу. Её на первый взгляд примитивный сюжет полностью захватил меня, заставляя переворачивать страницу за страницей; а персонажи, которых я посчитал картонными, оказались отлично прописанными и так мне полюбились, что даже пустил слезу, когда один из них умер.       Я так увлёкся книгой, что не заметил возвращения Аштона и Жоржа. Во время их возвращения я был на очень интересном моменте, где на митингующих против режима выпустили «псов», после чего безобидный митинг превратился в кровавую бойню. Я полностью был захвачен этой сценой. Реальность перестала существовать вместе со своим звучанием.       Внезапно книжное наваждение растворилось из-за вопроса, который заглушил крики, и даже взрывы, все звуки кровавого митинга.             — Лемми, ты до сих пор спишь?       Я поглядел на вошедшего в комнату Аштона через края книги.             — А, ты читаешь… И читаешь в полной темноте! Лемми, ты сдурел? Совсем зрение хочешь испортить?       Я виновато улыбнулся. И тут же зажмурился, закрыв лицо книгой. Пока прятался от света, как вампир, Аштон подошёл ко мне, и, отобрав книгу, потрогал лоб.             — Ты как? — спросил он. — Всё хорошо?             — Хорошо… — неуверенно ответил я, — Если не шевелиться, то хорошо.       Аштон сел на край кровати, и, вертя в руках книгу, сказал:             — Я так беспокоился за тебя… Думал, как ты? Может тебе нужна помощь, а нас дома нет. Надо было Жоржа оставить с тобой, — он слегка улыбнулся. — Солнце, которое не греет. Хорошая книга, правда?             — Пойдёт.       Он искоса на меня посмотрел.             — Главный герой тебя напоминает. В начале такой же забитый тихоня, а по ходу сюжета раскрывается, как глубокая личность; он меняется, и от прежнего него остаётся одно лишь имя… Он превозмогает себя; он боится, но идёт вперёд; падает, встаёт, снова падает… А ещё он готов был до последнего стоять за свою половинку… которая потом его предала, — Аштон тяжело вздохнул и небрежно бросил книгу на тумбочку.       «Ты унизил его, сравнив со мной», — хотелось сказать мне. Но, вовремя вспомнив, что Аштон не любит моего самобичевания, проглотил эти слова, как обиду. Вместо этого сказал:             — Надеюсь, меня та же участь не постигнет?             — Я разве похож на Дитту? — Аштон ухмыльнулся, потрепав мои волосы: — Пошли жрать, пока Жорж один не слопал все вкусняшки.       Помогая мне подняться, Аштон решил, что и вовсе способен донести меня на руках, и, обняв за плечи одной рукой, а другой просунув под колени, он поднял меня над кроватью. Из-за неожиданности я вцепился в спину Аштона, отчего затихшая боль в руке вновь проснулась. Да и не только в руке…             — Аш, отпусти меня, — сказал я, глядя на пол через его плечо. — Уронишь же… Или мы вместе пизданёмся…             — Ты лёгкий, — Аштон покрутился вокруг своей оси, тем самым показывая, что ему не тяжело. — Я тебя даже подкинуть могу, если захочешь.             — Не надо, Аш, — я инстинктивно сжал ткань его клетчатой рубашки, словно поверил, что Аштон и правда возьмёт и подкинет меня к потолку. — Отпусти, мне немножко больно…       Конечно, не немножко. Но зачем зря беспокоить Аштона? К тому же он испытает вину, ведь он стал причиной пробуждения боли.             — Прости… — Аштон усадил меня на кровать. — Давай тогда потащу тебя на спине?             — Нет. Я не девушка, чтобы меня на руках таскать. Аш, вообще-то мне обидно, что ты не воспринимаешь меня, как парня…             — Ты считаешь плохим желание помогать своему любимому? — Аштон нахмурился. — Что плохого в том, что я хочу облегчить твою боль, окружить тебя заботой, сделать так, чтобы тебе было комфортно? И не потому, что не вижу в тебе парня.       Сгорая со стыда, я покрылся краской. Опять я сморозил глупость… Язык бы мне оторвать и в задницу засунуть, чтобы больше всякую херню не молол.              — Аш, не обращай внимание. Я просто дебил.             — Я знаю, — Аштон поцеловал меня.       В гостиной, куда Аштон притащил меня, работал телевизор. На столе стояли красно-белое ведро с куриными крылышками и картошкой, соусы и тарелка с эклерами и тарталетками. Аштон посадил меня на диван. Затем плюхнулся на него сам, как уставший работник, и растянул руки по мягкой спинке. Жорж принёс три банки кока-колы.             — Привет, Лемми, — сказал Жорж. — Как твоя рука?             — Бывало и лучше… По крайней мере, не отвалилась, и то хорошо.             — Я рад, — он облегченно улыбнулся.       Из шкафа Жорж достал горизонтальную коробку, и следом за ней — квадратную. Я быстро догадался, что в них, ведь бабушка тоже хранила искусственную ёлку и ёлочные игрушки в таких же коробках. И так же в шкафу.       Стало быть, Жорж решил подготовить свой дом к Рождеству? До сего момента я не обращал внимания на отсутствие ёлки в доме, просто потому, что это было в порядке вещей: родители её никогда не ставили, да и опекуны особо не следовали рождественским правилам. А вот наряжать ёлку я любил. Бабушка всегда звала меня к себе, чтобы наряжать вместе. И, после того, как Аштон уехал в другой город, эти часы размышлений над тем, куда повесить тот или иной шарик, стали самыми счастливыми за весь год.       И как же восхитительно было потом лежать под сверкающей ёлкой! Лежать на мягком ковре, в полной темноте, наслаждаться спокойствием и удовлетворением от проделанной работы, и любоваться мерцающими разноцветными бликами. Мне так хотелось пролежать под сенью ёлки целую вечность… В тишине. В покое. В мечтах.       Но потом за мной приходила пьяная мамаша. Кричала на бабушку, не желающею меня отдавать ей на растерзание, оскорбляла её, и в итоге меня забирала. Я сам к ней выходил. Не мог терпеть такого обращения к своей любимой бабушке.       И, будто в наказание за то, что я посмел почувствовать себя счастливым, было то, что мать избивала меня, как только перешла порог своего бичевальника. А за что — никогда не говорила. Просто так. Просто за то, что я появился на свет.       Теперь я лежал на холодном полу, смотрел на серый-серый потолок и думал, как хорошо было бы — умереть. Я боялся. С ужасом дожидался возвращения отца. Он тоже приходил пьяным, и к тому же избитым, и если ему показалось, что в доме грязно, то в первую очередь он шёл избивать меня. А дома у родителей всегда было грязно.       Я не находил ответа на вопрос — почему? — и возможно уже никогда не найду.             — Ёлку решил ставить? — уплетая эклеры, спросил Аштон.             — Угу.             — А что раньше не поставил? — поинтересовался я.             — Думал, не буду праздновать, — рассеянно ответил Жорж и открыл коробку украшениями. — Не люблю этот праздник. Впервые за пять лет ставлю ёлку. И то, потому, что вы пришли, и будет эгоистично лишать вас рождества.             — Как трогательно, — Аштон смахнул с уголка глаза воображаемую слезу. — Прям до слёз…             — Да иди ты, — Жорж фыркнул.       По телевизору началась просмотренная до дыр «Рождественская история», и Аштон моментально переключил на неё своё внимание. Мне же гораздо интереснее было собирать с Жоржем ёлку. Пусть и двигался я с большим трудом…             — Я уже и забыл, какие у меня тут украшения, — разбирая коробку, сказал Жорж. — В последний раз я украшал ёлку ещё когда с Ларсом встречался… Даже не верится, что с того дня пять лет пролетело.             — Прошло пять лет, а ты до сих пор не можешь забыть об Ларсе. Даже его фотографии до сих пор хранишь. — Аштон ехидно улыбнулся. — Не удивлюсь, что и его вещи не выкинул.             — Заткнись, Аш. Тебе не понять.              — Да, куда мне…       Я понял, что стоит сменить тему, и спросил у Жоржа:             — Ты к родителям не поедешь?       Жорж тяжело вздохнул, опустил взгляд, и стало ясно, что я задел его очередную больную тему. Будто специально… Я собрался было извиниться, как Жорж ответил:             — Вряд ли они захотят меня видеть… Я для них никто, перестал быть им сыном, когда они узнали, что я гей. Сами сказали, чтобы я больше никогда не появлялся на пороге их дома. Вот и не появлюсь, даже тогда, когда кто-то из них будет на смертном одре.       «Похоже родители-мрази далеко не редкость», — подумал я.             — Извини… Не стоило спрашивать об этом…             — Ничего. Это старые раны, давно зажившие. Мне уже давно плевать, у меня новая жизнь, я даже рад, что от меня отказались. — Жорж прикрепил ёлку к полу и посмотрел на меня. — Ты тоже не поедешь?       У меня не осталось никого, к кому можно было бы приехать в гости на праздник. Бабушка умерла. Родители спились и, вероятно, меня не узнают. А опекунам я зачем? — дядя Кирк свой долг выполнил, дотянул меня до того возраста, когда я научился самостоятельности, и отправил в свободное плавание пенделем под задницу. Но об этом ни Жоржу, ни Аштону знать не обязательно.             — На хрен их всех. Мне и без них хорошо.             — Они настолько ужасные, что даже открытку им не отправишь?             — Обойдутся.             — Ясно.       Было заметно, что Жоржу сделалось неловко, и, чтобы разрядить обстановку, он предложил:             — Давай потом испечём печенья?             — Давай, — охотно согласился я.       В принципе, лишним не будет уметь печь печения. Аштон их очень любит, и иногда можно порадовать его вкусняшками собственного приготовления.             — Только не добавляйте изюм! — сказал Аштон. Затем пробубнил под нос: — И зачем это дерьмо пихают куда только можно?             — Мы тебя поняли, — улыбаясь, сказал Жорж. — Специально для тебя и положим.       Украшая ёлку, я ощущал себя очень счастливым. Мне до сих пор не верилось, что мои мечты сбылись: я уехал в другой город, поступил в медицинский, у меня появились друзья; и самое главное — чувства к Аштону взаимны. Я был словно во сне. В долгом, приятном и ярком сне, от которого никогда не хочется пробуждаться.       Нет ничего ужаснее, чем проснуться в грязной, холодной комнате из-за пьяных криков, грохота и треска от разбивающихся об стену бутылок; снова дышать перегаром и сигаретным дымом, запахами, которые пропитали меня до самых костей. Проснуться и вдруг вспомнить, что Аштон далеко, а бабушка — в тяжёлом состоянии, умирает в больнице. Осознавать, что скоро не останется человека в этом мире, который меня любит. Плакать и думать о смерти. И с ужасом слышать приближающиеся шаги отца, решившего наказать меня за то, что просто существую.       Такое бывало часто. Грубо говоря, каждый раз, когда я ночевал в их доме. Он врывался в мою комнату, стаскивал меня с постели и избивал, наслаждаясь своим превосходством над слабым и беззащитным ребёнком.       И однажды он сильно ударил меня об угол кровати. Так сильно, что я очнулся лишь утром в луже собственной крови. Перед глазами красно и двоилось. Потрогав голову над ухом, я вляпался в кровь, которая, хоть и слабо, всё ещё струилась.       Я надеялся, что умру. Встать было тяжело, тошнило, слабость накрыла невозможная… Но в школу я всё равно пошёл, где и возникли вопросы насчёт раны на голове, и так узнали, что происходит со мной дома. После этого моя жизнь немного наладилась. Родители лишились прав, бабушка забрала меня к себе, жалея, что не сделала этого раньше.       Я боялся, что однажды открою глаза и пойму, что мне всё приснилось. Я снова буду лежать на полу. Мне снова четырнадцать.