Зависимость

      Наступило долгожданное Рождество. Праздник, который никогда не приносил за собой ничего хорошего. Но в этот раз будет иначе, я чувствовал преддверие чего-то радостного, какого-то чуда, отчего меня переполняло неземное счастье. Казалось, что я вот-вот расправлю крылья и полечу… Взлечу высоко-высоко в небо, над пухлыми тучами, навстречу к звёздам; и может быть действительно бы взлетел, если бы на земле меня ничто не держало.       Держал меня Аштон. Человек, благодаря которому я жив. И ради которого живу до сих пор. И дальше буду жить лишь для него одного.       Хоть он и ленивый, и предпочёл провести весь замечательный день во сне, а не со мной, я всё равно любил его до пресловутых бабочек в животе. Да и то, что он дрых весь день, сыграло мне на руку. Вряд ли он остался дома, пока я с Жоржем ходили по магазинам, увязался бы за нами, тем самым мешая выбрать для него подарок. А поскольку его не было, я наконец кое-что нашёл.       Вернувшись с магазина, я и Жорж сразу же начали подготовку к празднику: испекли печенье и украсили их разноцветной глазурью, затем запекли индейку и взялись за гарнир. Было весело. Мы много болтали, слушали песни, которые записал Аштон до потери памяти. Я был погружён в его музыку, тонул в его сладком голосе, и потому отсутствие Аштона было не заметным, он будто был рядом, сидел напротив и пел, играя на гитаре.       Время пролетело незаметно. Казалось бы, только что смотрел на часы — было десять утра. Потом умылся, побрился, поездил по магазинам — и уже большая стрелка встала между шестёркой и семёркой, в который раз напоминая скоротечность жизни.       «Пора бы будить Аштона», — подумал я, наблюдая за румянившейся индейкой.       Однако, будить было уже поздно.             — Чего вы тут расшумелись?       Его недовольный, сонный голос обрадовал меня так сильно, что я кое-как сдержал себя, чтобы не запрыгнуть ему на руки и расцеловать всего.             — В отличии от тебя, мы делом занимаемся, — ответил Жорж. — Иди дальше спи.             — Как спать под убогую музыку? Жо, выключи этот понос и дай мне чего-нибудь вкусненького.             — А мне нравится, — сказал я и намеренно увеличил громкость на колонке. — Я считаю твою музыку прекрасной, и тексты твоих песен.       Я посмотрел на Аштона, который хоть и поморщил нос, был доволен моими словами, — что было заметно по с трудом сдерживающейся улыбке.             — Не льсти, — бросил он, отворачиваясь.             — А твой голос чудесным, — продолжил я, с улыбкой наблюдая за смущением Аштона.             — У тебя дурной вкус, Лемми.             — У кого дурной вкус, так это у тебя. А у меня он замечательный.       Аштон строго посмотрел на меня, — похоже понял смысл моей зря сказанной фразы, — и я, вспомнив, что он пообещал мне, если ещё раз назову себя уродцем, попятился назад.             — Опять ты за своё, — закатил глаза Аштон.       Затем бросил взгляд на Жоржа, смешивающего молоко со сливками, и спросил у него:             — Жо, докажи же, что Лемюэль красивый?       Жорж отвлёкся от своего занятия, устало посмотрел на Аштона, а потом одарил меня оценивающим взглядом, от которого мне стало жутко некомфортно.             — Красивый, — пробубнил он, возвращаясь к эгг-ногу.       Я покрылся краской, желая содрать кожу с черепа. Почему-то мне казалось, что парни издеваются над мной, называя красивым, и в тоже время понимал, как сильно и бессовестно ошибаюсь.             — Скоро придут, — подняв глаза на часы, сказал Аштон. — А я только встал… Блин! Вы что не могли меня раньше разбудить?       «Кто придёт?»             — Да тебя хер добудишься, — ответил Жорж. — Сирены будут выть, не разбудят. Думаешь, мы не пытались? К тому же у тебя в запасе ещё четыре часа, успеешь привести себя в порядок. И хватит жрать печенье, оно на стол!       Аштон, собирающийся отправить в рот очередную печеньку, положил её обратно.             — Ну и жадина ты, Жорж, — буркнул он, — Духов Рождества на тебя нет.       С выражением глубокой обиды на лице Аштон поднялся из-за стола. Затем схватил меня под локоть и поволок из кухни, и весело, как будто никто ему не запретил есть печеньки, проговорил:             — Пошли в ванную, быстрее!             — Я недавно мылся.             — Ты успел испачкаться. Нужно помыть голову, побриться, сделать маску… Ну, и, разумеется, потрахаться! — Аштон искрился счастьем, заражая им и меня. — Какой праздник без секса?       Последнею фразу он сказал намеренно громко, чтобы Жорж услышал, словно хвастался перед ним. А я покраснел. Теперь Жорж знает, что мы идём заниматься любовью… От этого мне почему-то сделалось ужасно стыдно, будто перед всей роднёй признался, что сейчас займусь сексом.       Вода ванной уже была набрана — Аштон постарался. Он бросил в воду несколько бомбочек, те зашипели, и на поверхность поднялись пузыри и синяя краска с дебильными блесками. Я хотел спросить, не станем ли мы синими после такой воды. Собрался даже пошутить на тему одного популярного фильма… Но не успел. От заведомо неудачной шутки меня спас поцелуй Аштона.       Я встрепенулся и стал пылко отвечать на его поцелуи, на прикосновения, жаждал отдаться в его власть как можно скорее. Он чувствовал моё желание. Прижав к двери, Аштон снял с меня футболку, и его холодные ладони прошлись вдоль худого, покрытого синяками тела. Его пальцы больно сжали соски, заставляя кровь в моих жилах стремительно потечь вниз, а затем нежно погладил напряжённое, разгорячившееся место.             — Хочу хорошенько отыметь тебя, — прошептал он своим возбуждающим шёпотом. — Чтобы ты стонал, как последняя сучка.       Я вызывающе посмотрел ему в глаза.             — Давай, попробуй.             — Будешь умолять остановиться.             — Посмотрим кто ещё умолять будет, — покусывая губы.       Ухмыльнувшись, Аштон разделся и залез в ванну, откуда бросил на меня выжидающий взгляд. Я же, хоть и видел его обнажённым достаточно много для того, чтобы пялиться на него, как возбуждённый девственник, всё равно замер, как каменное изваяние, не в силах оторвать от него взгляд. Сегодня Аш был особенно красив.             — Ты идёшь? — спросил Аштон и откинулся на бортик ванны. Он упёрся подбородком об сложенные руки и стал похожим на русалку, показавшеюся из воды, чтобы соблазнить, и после сожрать, какого-нибудь озабоченного рыбака. И у него отлично выходило. Аштон бы одним лишь взглядом заставлял рыбаков, и не их одних, прыгать в воду.       Стянув брюки вместе с трусами, я залез в ванную и даже не успел прикоснуться до Аштона, как тот развернул меня к себе, заставил выпятить задницу и сильно по ней шлёпнул. Я вздрогнул от неожиданности. Было больно. Однако, приятно, и мне хотелось, чтобы Аштон шлёпнул меня ещё раз. И, желательно, посильнее. О чём я и попросил его после нескольких последующих шлепков.             — А если я слишком больно ударю?             — Я и прошу…             — Тебе что, нравится, когда тебя бьют?             — Так ты же не бить меня будешь.             — А зачем просишь «посильнее»?             — Потому что приятно…             — Потом не ной, если будет очень больно.       И он шлёпнул. Сильно. Так сильно, словно всю силу собрал в этом шлепке. Я вскрикнул, — просто не смог сдержать крик, — и из глаз брызнули слёзы. Место удара пылало жаром. Приятная боль теплом распространилась по всей ягодице, и потекла к напряжённому члену, из которого уже выделялась перламутровая жидкость.             — О чём я и говорил, — укоризненно сказал Аштон, поглаживая ягодицу.             — Всё хорошо, — отозвался я. — Пожалуйста, продолжай.             — Ага, чтобы Жорж подумал, что я тебя тут убиваю?       Но несмотря на вопрос, который на первый взгляд означал ответ «нет», Аштон снова меня шлёпнул — даже сильнее, чем в первый раз. По телу прошлась новая волна удовольствия, после которой мольбы члена об ласке стали настолько нестерпимы, что животная похоть вытиснула разум, и я ни о чём не мог думать, кроме как о сексе. И об удовольствии, получаемом в процессе.       Чтобы не начать дрочить, я сильнее сжал бортики ванны, повторяя: «без рук, без рук…» Аштон, снова угадав моё желание, дотронулся до члена, пощекотал пальцами возбуждённую головку, вырывая из меня стон.       Голова начинала кружиться.       Аштон прижимался ко мне, его естество упиралось между бёдер. «Войди… Войди в меня наконец!» — говорил я ему мысленно, наслаждаясь тем, как нежно он сжимает мой член, как кусает шею и нежно целует перевязанное больное плечо, как его горячее дыхание дотрагивается до кожи.       Затем он выжал на ладонь из ни от куда взявшеюся смазку. Два его пальца с лёгкостью скользнули в колечко мышц, и, побыв там без движения несколько секунд — Аштон будто наслаждался теплотой и пульсацией внутри меня, — надавили на простату. Я сильнее выгнулся, издав громкий стон.             — Как думаешь, Жо нас слышит? — Аштон протиснул третий палец и ещё раз надавил на «сладкую точку». — Поди сидит в туалете и дрочит на твои стоны. Давай громче?       Меня распирало от возбуждения, и мне было совершенно плевать, слышит ли нас Жорж, дрочит ли он на стоны, сидя на унитазе. Хотелось одного только — трахаться. И думал я лишь об этом.             — Ты весь трясёшься от возбуждения, — заметил Аштон.             — Выполни уже своё обещание, — уже не в силах ждать пролепетал я.       В ложбинку упёрся твёрдый орган, который начал медленно входить, растягивая податливую плоть; а когда вошёл наполовину — начал ритмичные движение, растирая, словно собираясь нагреть до искр. Аштон сжал мои ещё приятно пульсирующею болью ягодицу. Другой рукой взял в охапку волосы и потянул, поднимая голову, так, что анус сжался, стал теснее — и тем самым принёс ещё больше удовольствия и мне, и Аштону.       Всё происходило, словно во сне. Мне казалось, что я больше не хозяин своего тела, оно теперь принадлежит Аштону — и это дико возбуждало.             — Я хочу видеть твоё лицо, — сказал Аштон и перевернул меня на спину.       Он прижал меня к спинке ванны и, подняв мои ужасно-худые бёдра, вновь вошёл внутрь. Я скрестил руки на его шее. Я опрокинул голову на плечо, позволяя кусать ему мня за шею. Я бы всё ему в этот момент позволил, Аштон мог бы делать со мной всё, что пожелал бы… Я ведь принадлежу ему. Он вправе распоряжаться моим телом, даже в праве подложить меня под кого-нибудь, и наблюдать, как этот кто-нибудь меня трахает.       Такие мысли возбудили сильней.       Всё внутри напряглось, я ощущал себя гитарной струной, которая вот-вот лопнет. Мне хотелось поскорее избавится от этого странного ощущения, и в тоже время желал, чтобы оно продлилось как можно дольше. Аштон испытывал то же самое. Поэтому его движения стали быстрее и резче, и дыхание обрывистым.       Свет стал бледнее. Я утопал в оргазме, как тонул в бирюзовых глазах Аштона.       После ванны Аштон долго стоял перед зеркалом. Он собирался сделать маску, но стоило ему протереть зеркало, как процедура отошла на второй план. Аштон сосредоточено разглядывал своё лицо. Проводил по нему ладонями, тыкал пальцами в щёки и оттягивал кожу, словно боясь обнаружить морщинки в свои семнадцать лет.       Я наблюдал за ним, всё ещё находясь в ванне. И завидовал ему, его красоте и тому, что он подолгу может смотреть в зеркало. Не боясь разбить его. Разбить и в слезах перерезать осколками вены. Невольно я опустил взгляд на свою руку, на которой изгибался уродливый горизонтальный шрам — как раз подаренный зеркальным осколком.             — Кажется, пора садиться на диету, — вынес вердикт Аштон.       Его милое личико исказилось болью.             — Ты не толстый, — сказал я.             — Пока что. После Рождества точно разожрусь, буду потом как свинья.       Я попытался представить Аштона толстым, и почему-то не смог; как будто толстый Аштон — что-то противозаконное, неестественное.             — Вряд ли, — сказал я, вылезая из воды.       Пока я вытирался, Аштон продолжал разглядывать себя в зеркале. Теперь он принялся за зубы, белоснежнее которых я прежде не видел, и пытался в них что-то найти. И так ничего не обнаружив, наконец взялся за маску.             — Ты такой милаха, — глядя на меня через зеркало, с того ни с сего сказал Аштон. — У тебя такая чистая кожа, без чёрных точек, без прыщей, без шрамов… У тебя она даже не жирная, и не сухая. Просто — идеальная. Странно, что ты считаешь себя уродом.       Предприняв тщетные попытки открыть пакетик с маской, он отдал его мне, а сам продолжил докапываться до своей прекрасной и, действительно, идеальной внешности. На этот раз разглядывал шрам. Откинул назад упавшие на глаза мокрые волосы и с искренним отвращением провёл пальцем вдоль изгибающейся линии.             — Боже, какой же я урод, — пробубнил под нос Аштон. Вряд ли он хотел, чтобы я услышал это, но ванная была слишком маленькой, чтобы не разобрать слова с другого конца комнаты.       Я недоумённо посмотрел на Аштона. Где он урода рассмотрел? Он — само совершенство! Центр всего прекрасного во Вселенной! Действительно, какой же у Аштона плохой вкус, меня считает милахой, а от себя нос воротит…             — Ты не урод, — я протянул ему открытый пакетик, — шрам тебя совсем не уродует.       Мрачность с лица Аштона сползла, и он сказал с натянутой улыбкой:             — Не воспринимай слишком серьёзно, я частенько так, просто очень к себе критичен. Был бы я реально уродом, Майкл бы не снимал на камеру, как ебёт меня… Он бы вообще меня не ебал.             — Ты так легко об этом говоришь…             — Я этого не помню, поэтому и легко. — Аштон натянул на лицо зелёную маску, разгладил поверхность так, что та стала второй кожей, и теперь выражение его лица стало трудно понятным. — Просто представляю, что это не со мной было.             — Понятно… — Я поджал губы.             — Не хочу, чтобы память вернулась. Надеюсь, никогда этого не случится. Пусть тот кошмар останется за гранью моего разума. Я не представляю, как буду жить, если вспомню, какие извращения со мной вытворял Майкл. Наверно, я просто повешусь.             — Ясно…       Хорошо ему — не помнить.       Я вот отчётливо помнил, как отец пытался меня изнасиловать. Настолько хорошо врезалась в память та ночь, во всех красках и подробностях, что, вспоминая её, я ощущал холодные руки, державшие запястья, слышал пьяный голос, тошнотворный запах перегара и испытывал ужасную боль, — скорее душевную, чем физическую. Разумеется, я ту ночь намеренно не вспоминал. Напротив, старался зарыть её, залить бетоном, чтобы она не вылезла, даже ставил на надгробие валуны… Но воспоминание порой выбиралось. Дожидалось момента, когда я остаюсь один, и вылезало из-под земли, как древнее чудовище, и начинала истязать меня, ковырять только-только заживающие раны.       И почему-то именно сейчас это воспоминание вылезло из своей могилы. Накрыло меня, вцепилось своими щупальцами, и я снова вспоминал, каково — ощущать себя слабым, беспомощным и грязным.             — До сих пор не верю, что со мной так жестоко обращались. — Голос Аштона был каким-то далёким. — А ты говорил, моя мама очень хорошая.       Я не ответил. Смотрел в пустоту, ведь моя душа снова унеслась в ту злополучную ночь. Когда отец в очередной раз ворвался в мою комнату, выбив замок, и, придавив меня к постели, начал всюду трогать. Всё тело обляпал своими грязными холодными руками. Потом раздел, нет, точнее разорвал на мне одежду, поднял руки над головой, крепко их сжал и принялся дрочить свой хрен. Обзывал всяко разно. Говорил, что я в мать пойду — буду шлюхой, с хуя на хуй перепрыгивающей.       И всё под сладкие стоны мамаши, доносившиеся из гостиной.       Хорошо хоть, что гнида был слишком пьян, и спасением для меня стала бутылка, которую он грозился засунуть мне в задницу, как только допьёт своё священное пиво. Допил. И повалился с постели. А я закрылся в ванной и просидел там до утра.       Погружённый в жуткое воспоминание, я не заметил, как Аштон взял меня за руку и подвёл к зеркалу, в котором сфотографировал.             — Супер, — довольно сказал он. — Хорошее фото, согласен?       Я опустил взгляд на экран телефона, равнодушно кивнул.             — Это, между прочим, наше первое совместное фото. Надо показать его подписчикам.       «Подписчикам?», — повторил я. И наконец вернулся в реальность.             — Ага… Пусть смеются. Мне не привыкать быть для всех посмешищем.             — Кто над тобой смеётся? Никто!       В голосе Аштона проскользнуло раздражение, которое после плохого воспоминания сильно меня задело. Я захотел накричать на него. Выдержал, вспомнив, что сегодня, как-никак, Рождество. Поэтому молча вышел в коридор, прохладный воздух обволок моё тело, и внезапно из глаз ручьём полились слёзы.       Разумеется, из-за чёртового воспоминания. Но я почему-то обвинил Аштона, ощущая на него глубокую обиду.       Вытирая слёзы, я направился в нашу комнату. Поскольку я был слепой, и к тому же пелена слёз застила глаза, я не заметил оказавшегося на пути Жоржа и врезался в него. Чуть не упал. Жорж вовремя схватил меня под локоть, и я уткнулся лицом в его грудь. Его рука, такая большая и горячая, легла на спину, погладила, почти так же, как гладила бабушка, и я вдруг испытал спокойствие, почувствовал себя в безопасности… Даже чудовище, никак не могущее успокоится, в страхе убежало.             — Лемюэль, что случилось? — спросил он.             — Ничего… — Я отстранился и стыдливо отвёл глаза.             — Ты плачешь.             — Нет, я не плачу… Глаза на холоде заслезились.       И, чтобы избежать дальнейших расспросов, которые неминуемо бы последовали, скрылся в дверях комнаты.       А через несколько минут в комнату вошёл Аштон. К тому времени пустая обида на него прошла, я успокоился и даже ощутил укол стыда, что вообще посмел беспричинно на него обижаться. Повёл себя, как тупая малолетка. Истеричка.       Аштон не заметил моего тупого поведения, лишь спросил, почему я до сих пор не оделся. И собираюсь ли вообще одеваться, ведь уже половина девятого, и через полчаса к нам придут гости, и к тому моменту мы должны быть готовы их встретить.             — Какие гости? — спросил я.             — Какие придут.             — Я думал, мы будем втроём отмечать.       Аштон демонстративно закатил глаза.             — Я же от скуки сдохну с вами — двумя занудами.             — Так ведь до сих пор не сдох.             — А сегодня сдох бы. Одевайся давай.       У меня появилось желание лечь на кровать и сказать Аштону, что не буду отмечать Рождество; пусть он со своими друзьями отмечает, раз я такой зануда, с которым скучно до смерти. Но сдержался. Рождество, как-никак. Да и портить настроение Аштону, за эту неделю пережившего такую ужасную боль, такое потрясение, было бы с моей стороны непростительно. Он заслужил праздник.       Молча расстегнув сумку с вещами, я вытащил из неё растянутый свитер с зимним узором и брюки. Аштон, заметив, во что я собираюсь одеваться, тяжело вздохнул, и, назвав мой свитер дедушенским, достал из шкафа свой и протянул мне. Я переоделся, особо не видя разницы между моим «дедушенским» и его свитерами. И, честно, мне было плевать во что одеваться… Урод хоть в дорогущем тряпье уродом останется.       Зато для Аштона было важным, как буду выглядеть я, и тем более — как он; поэтому несколько раз заставил меня переодеться, оценивающе разглядывая на мне свои шмотки. На таком уроде, как я, должно, всё смотрелось ужасно… И, наверно, Аштон бы долго мучился, подбирая мне одежду, и меня бы мучил, пока я не сказал, что оденусь в свой «дедушенский» свитер, если он не отстанет.             — Хорошо, остановимся на этом, — буркнул Аштон. Затем чуть веселее добавил: — А тебе идёт больше, чем мне.       Я посмотрел на себя в зеркало и впервые подумал, что выгляжу вполне неплохо: розовый безразмерный свитер словно скрыл все недостатки моего тела.       Затем Аштон занялся собой. На удивление, это заняло у него гораздо больше времени. Он перерыл весь шкаф, одевался, крутился перед зеркалом и, раздеваясь, разбрасывал одежду по комнате и ныл. Ныл как девчонка, собирающаяся на самую важную в её жизни вечеринку и понимающею, что все красивые вещи — в магазине. Я находил это забавным. Время шло. Стрелка часов стремительно приближалась к десяти. Аштон начал нервничать и на этой почве начал психовать, выкидывая свои дорогущие тряпки из шкафа и пиная их по полу. После заявил, что не будет отмечать.             — Пошло всё нахуй! — выпалил Аштон, и обиженный на свой гардероб, повалился на постель.       Через пару минут он снова любовался на себя в зеркале. Ещё через несколько минут тишину нарушил звон, и до ушей долетел сначала звук открывающегося замка, затем радостные голоса и смех. У меня неожиданно засосало под ложечкой. Естественно я испугался, ведь буквально только что узнал о гостях, и не успел мысленно подготовиться к их приходу. Настроение вмиг испортилось.       Мне действительно хотелось провести праздник втроём — я, Аштон и Жорж. Я так ждал этот день как никогда, чтобы в последний момент вдруг узнать, что будет ещё кто-то, кого я даже не знаю. В горле встал ком.       «Вот бы ты ничего подходящего не нашёл и совершенно твёрдо решил не праздновать», — сказал я мысленно страдающему Аштону.       Разумеется, всё моим желанием идёт наперекор, и тот раз не был исключением, — Аштон всё-таки решил, что одевать и стоял теперь перед зеркалом и красил глаза, напевая рождественскую песенку.       «Нахрен так наряжаться», — подумал я.             — Всё, я готов! — Аштон улыбнулся себе в зеркале.       Я лениво сполз с кровати и, схватив Аштона за рукав такого же безразмерного свитера, как на мне, поплёлся за ним следом. Интересно, его друзья в курсе меня? Или это станет для них сюрпризом, что Аштон встречается с парнем? Вроде, должны привыкнуть, ведь, по словам самого Аштона, у него было много так и девушек, так и парней. Может, примут…       Но спускаясь с лестницы, я вдруг ощутил, как меня схватывает паника, и начинает тянуть обратно в комнату. Из гостиной слышались незнакомые голоса, один из которых травил глупые анекдоты, над которыми все, почему-то смеялись, даже Жорж хохотал, хотя и не любил туалетный юмор. Веселье шло во всю. От этого мне сделалось не по себе… Я представил, как вхожу в гостиную, и гости обращают на меня внимание, а тот шут, не стесняющийся в выражениях, находит новую жертву для потех — уродливого меня.       Именно так и будет. Я такой урод, что грех не поиздеваться. Всегда так было, на каждой школьной вечеринке, на которые меня постоянно тащил Аштон, и всегда так будет. Я урод. И ничего с этим не поделать. А сейчас, с синяками и ссадинами на лице, и вовсе выгляжу чучелом.       Отпустив рукав Аштона, я остановился. Аштон тоже остановился, вопросительно посмотрел на меня, и было открыл рот, чтобы задать резонный вопрос, как я на него ответил:             — Мне что-то плохо стало…             — Не дури, Лемми! — Он схватил меня под руку. — Идём!             — Не могу…             — Почему? Ты моих друзей боишься? Не беспокойся, они хорошие!             — Ты что? Я не… — Глупо было отрицать, что я действительно боялся его друзей.             — Никто над тобой смеяться не станет. Если начнут — уебу их и выгоню.       «Посмотрим», — мысленно сказал я, и больше не стал упираться — послушно спустился со ступенек, и, прячась за спиной Аштона, вошёл в гостиную. Здесь было темно. Единственное освещение было от огня из камина и мерцающей гирлянды. Блики разноцветного света ложились на лица гостей, и они стали настолько непонятными моему слепому взору, что попросту стали невидимыми. Правда, взгляды гостей я, всё-таки, ощущал.             — Привет, обрыганы, — сказал Аштон, направляясь к столу, за которым сидели гости, — давно не виделись.       Парни дружно поздоровались, одновременно подмечая, что Аштон в своём репертуаре, а тот туалетный шут сказал ему в наигранно обиженной манере, что он сам обрыган, и все начали смеяться. Потом к Аштону подошёл смуглый парень. Он сперва протянул ему руку, а потом, решив, что того недостаточно, крепко обнял его и, кажется, поцеловал в щёку. Я напрягся.       Парень отстранился от Аштона и смерил меня взглядом. Теперь я нахмурился, ожидая, что он начнёт меня гнобить, но тот дружелюбно улыбнулся.             — Ты ведь Лемюэль?       Я кивнул.             — А я Мэтт.       «И кто ты Аштону?»             — Он мой бывший, — будто прочитав мои мысли, сказал Аштон, — Когда-то давно, до потери памяти, я с ним встречался.             — А сейчас мы всего лишь друзья.

***

      «Вроде, не так всё плохо», — с этой мыслью я осушил второй стакан виски и потянулся за бутылкой, чтобы наполнить его ещё раз. Не шутят над мной, и хорошо… Да и Аштон был рядом, обнимал за плечи. Правда, не обращал на меня внимания, общаясь с Мэттом и двумя парнями, имена которых я забыл. Те упорно делали вид, что меня не существует. Сперва было обидно, и я порывался уйти, потом решил, что оставаться незамеченным — верное решение.       Парни разговаривали о своём. Из их разговора я узнал, что они тоже были частью музыкальной группы Аштона. Они интересовались, собирается ли он продолжать, и громко возмущались, получив отрицательный ответ, ведь они сколько добились, и останавливаться на том — непростительно, их ожидают новые вершины. А шут не забыл упомянуть о сотнях мокрых трусиках, которые девушки кидали им на сцену.       Говорить с ними мне было реально не о чем. В общем, я и не стремился влезать в их разговор, считая, что Аштон и так устал от общения со мной. Пусть отдохнёт…       Не я один ощущал себя лишним в компании. Девушка одного из парней ощущала тоже самое, потому, наверно, улыбалась как дурочка и с выражением полного пофигизма слушала всякие идиотские рассказы. И смеялась ради приличия. Я же не мог заставить себя смеяться, хоть и был уже слегка пьян.       Вскоре мне надоело сидеть, и, отыскав взглядом Жоржа, который сидел одиноко в кресле у камина, и пошёл к нему.       Он обрадовался. Его ледяные глаза засверкали, как у ребёнка, и неожиданно стали такими тёплыми, что я был готов доверить ему самые сокровенные тайны. Стало понятно, что он собирался мне рассказать что-то, и я, разумеется, очень хотел послушать очередную его историю, поэтому взял из ящика бутылки и, разместившись на ковре, стал слушать.       Рассказывал Жорж такие необычные истории… В какие обычно не веришь, однако слушаешь, раскрыв рот.             — Будешь? — Жорж протянул сигарету.       Я взял её и потянулся лицом к протянутой зажигалке. Язычок пламени мгновенно напал на сигарету, и приятно запахло никотином, я глубоко вдохнул дым, выдохнул серые клубы. В то же время кто-то начал играть на гитаре. Меланхоличная, чистая мелодия… Я узнал её и понял, кто взялся за гитару. С улыбкой обернулся — и правда, Аштон держал в руках свою гитару, а его пальцы теребили струны.       Он запел также внезапно, как начал играть.       И ничего прекраснее я в жизни не слышал, чем его поющий голос, впитывающий в себя музыку, становящийся музыкой… Дыхание замерло. У всех собравшихся оно замерло. Все взгляды были прикованы к Аштону, который явно наслаждался игрой и пением, — его глаза слегка прищурились, и он качался в такт музыке.       Вот он какой — истинный талант. От него трепещет сердце, чувствуются за спиной крылья… Музыка, рождённая талантом, трогает, вызывает искренние эмоции, в ней хочется раствориться. Но, увы, растворится может лишь его владелец.       Когда он закончил, нависла тишина, не нарушаемая ни треском пламени, ни всхлипами растроганной девушки.

***

      Оставив ребят в гостиной, я и Аштон вышли на крыльцо. Перед тем, как покинуть дом, он заботливо накинул на меня куртку, о которой я совсем забыл, будто на дворе был тёплый майский денёк, а не конец декабря.       Падал снег. Мы сели на вычищенные ступеньки, прижавшись к плечу друг друга. Аштон смотрел на чёрное-чёрное небо, где сквозь тучи просвечивался лунный диск, я — вдаль, на мерцающие огни над коттеджами. Откуда-то доносилась рождественская песенка.             — А говорил, что плохо поёшь, — взяв в рот вторую за вечер сигарету, сказал я.             — А ты говорил, что не куришь, — заметил Аштон, и отобрав у меня сигарету, сделал глубокую затяжку, и выдохнул дым мне на лицо. — Советую бросить пока зубы не пожелтели.             — Сам давно бросил? — Я ухмыльнулся.             — Когда понял, что это нифига не сексуально.       Аштон улыбнулся, демонстрируя белоснежные зубы.       Потом мы некоторое время молчали, думая о своём и слушая, как весёлая рождественская песенка сменяется на завывающий хор, который приглушил гром фейерверков.             — Лемюэль.       Я посмотрел на Аштона. Он достал что-то из кармана, какую-то крохотную коробку. В полутьме я решил, что это пачка сигарет и удивился, ведь Аштон недавно только сказал, что курить бросил.       Наши взгляды встретились. У меня перехватило дыхание — до чего у него красивые глаза! Особенно ночью, когда они становятся такими прозрачными, что в них отражаются звёзды, целая Вселенная, со всеми своими тайнами и загадками. Особенно сейчас красивые.             — С Рождеством.       Аштон протянул мне ту коробку. Я принял её, зная, что это подарок, но какой — не догадывался. Когда же на неё упал свет фонаря, я раскрыл рот и в состоянии шока не заметил, как выпала сигарета; присмотревшись к коробке, мне и вовсе захотелось вернуть её обратно. Айфон последней модели… Я не мог принять такой дорогой подарок.             — Я… Я… — хорошо, что тогда я не смог сказать и слово, ведь если бы сказал — ощущал бы себя дебилом до конца жизни. Что значит не могу принять? Аштон специально для меня купил, он старался, хотел обрадовать… а я тут со своим «не могу».       Шок быстро сменился радостью. И радовался я вовсе не айфону, самому факту подарка. Прежде я получал подарки от одной бабушки, и после того, как её не стало, больше никто для меня не старался. Да и родных, кроме бабушки, у меня оказывается и не было…             — Спасибо! — воскликнул я и обнял его. — Огромное-преогромное!             — Хорошо, что тебе понравилось. Я боялся, что ты опять начнёшь свою триаду о том, что тебе такое не надо, обойдёшься и бла-бла-бла.       Мне сделалось неловко, что когда-то говорил такое. Неловко и смешно. Я рассмеялся, и Аштон подхватил смех.       Затем я засунул в карман руку, нащупал подарок для Аштона, который искал целый месяц, и мне стало так стыдно, как будто собирался подарить завёрнутое в красивую упаковку говно. Почти так и было… Я подарю Аштону бесполезный и банальный подарок. Правда, та штука была очень красивой, не какой-то сраной китайской поделкой, и за неё я отдал всё своё сбережение.       Если бы не айфон… Было бы гораздо проще это подарить.       Аштон, видимо, не ждал от меня ответного подарка (от нищеброда-то), поэтому предложил вернуться в дом.             — У меня тоже кое-что для тебя есть, — сказал я, вытаскивая руку из кармана.       Висящий на серебряной цепочке рак блеснул в свете фонарей. Я следил глазами за его раскачиваниями из стороны в сторону, и внезапно понял, почему подобная безделушка стоит недёшево. И вспомнил, чем она мне приглянулась. Рак выглядел как настоящий, была проработана каждая деталь, каждая крохотная лапка и усик — казалось, он вот-вот начнёт шевелиться и клацать клешнями. В магазине кулон мне очень понравился. То, что у Аштона знак зодиака — рак, повлияло на решение купить кулон.       Вряд ли Аштону понравится… У него подобных штук и так навалом.       Аштон тоже смотрел на качающегося рака. Я ждал разочарование и снисходительную улыбку, отказ, и никак не искреннею радость, озарившею его лицо. Эмоции были самыми искренними. Этой безделушке он радовался намного сильнее, чем я айфону.             — Как ты узнал? — Аккуратно, будто боясь сломать, Аштон сжал крохотное тельце рака между большим и указательными пальцами, и посмотрел на него с такой любовью, как обычно смотрят на то, о чём давно желали и наконец получили.       Я пожал плечами.             — Я и не знал. Просто понравился, и я подумал, что и ты оценишь. С Рождеством.       Улыбка Аштона стала шире и по-детски очаровательней. Я в свою очередь подумал, что буду делать для него всё-всё, чего бы он не пожелал, дабы ещё раз увидеть такую улыбку. Самую прекрасную. Самую родную.             — Поможешь застегнуть?       Я услышал его слова, и одновременно нет. Звуки в тот момент затихли, исчез мир, пропали все чувства. Я мог лишь смотреть на Аштона: на то, как легкий ветерок шевелит его волосы; как редкие снежинки путаются в чёрных прядях; как радостно сияют его бирюзовые глаза, как поднимаются и опускаются ресницы.             — Ау?             — Да, сейчас…       И вместо помощи припал к его губам. Я просто не мог не поцеловать Аштона, таким красивым он был в тот момент, и какими желанными — его губы. Аштон ответил на поцелуй. Его пальцы зарылись в мои волосы, и он прижал меня к себе, не желая прерываться. Я тоже не желал, и целовал его так пылко, будто встретился с ним после долгой, мучительной разлуки; и клялся, обещал себе и Аштону, что больше никогда, никогда мы не расстанемся.       На мгновение всё затихло. А затем тишину разразил гром, от внезапности которого пришлось разорвать объятия. В небе над нами взрывалось тысяча разноцветных огней, разлетались на снопы искр, они ярко сверкали и переливались. Будто космос открылся перед нами… И мы замерли. Смотрели фейерверк — в то Рождество он был нереально красивым.             — Ну так застегнёшь? — спросил Аштон. — Мне не терпится его надеть.             — Ага…       Я перекинул цепочку через его голову, застегнул.             — Тебе правда нравится? — спросил я, хоть и видел перед собой счастливого Аштона, смотрящего то на разноцветные искры в небе, то на сверкающего рака.             — Да, это лучший подарок, — ответил он с улыбкой.       Впервые я узнал, каково быть — самым счастливым человеком на свете.