Зависимость

      Зимние каникулы пролетели незаметно, и начался новый учебный триместр. Возвращаться к учёбе совсем не хотелось, тем более я за всё время не прочитал ни одну заданную книгу, откладывая их на завтра, пока не стало поздно. А поздно наступило внезапно. Казалось бы, только вчера проснулся после веселого праздника, и вот, на следующий же день — учёба.       Поэтому я всю ночь просидел за учебниками. Пока Аштон сладко посапывал в постели, обнимая вместо меня подушку, я готовился к предстоящему аду. Читал, перечитывал… И вовсе не жалел, что на неделю забросил учёбу. Каникулы были весёлыми, хоть я и провёл большую часть времени дома, играя с Аштоном и Жоржем в приставку. Но я был счастлив… Счастлив, как никогда прежде.       Аштон, узнав о моих завтрашних делах, уговаривал никуда не идти. По его словам, это опасно — возвращаться к учёбе, ведь Майкл Роут и его люди нас наверняка ищут и первое место, куда они отправятся на поиски будет университет после каникул. Но я его не послушал.       Согласился лишь на то, что выселюсь из общежития и останусь жить у Жоржа. Тот идею поддержал, вот и мне пришлось соглашаться, про себя решив, что буду помогать Жоржу по дому, а также с оплатой жизнеобеспечения.       Автомобиль остановился неподалёку от университетского городка. Утро выдалось пасмурным, шёл снег, и, глядя на ворота здания, в темноте кажущимися древними и заброшенными, я испытал тоску по Аштону. Сейчас он сладко спит, укутавшись в тёплое одеяло… без меня… Интересно, скучает ли он по мне? Будет ли? Хоть и мало времени прошло, но я уже ощущал себя наполовину раздробленным.       Я тяжело вздохнул. Ну, что поделать? Учиться же надо, я же хочу чего-то достичь в жизни. И к тому же собирался доказать тем тварям, которые глумились над мной, что я способен на многое, и достигну многого, больше, чем они.             — Ты уверен? — спросил Жорж, когда я открыл дверь.             — Угу.             — Может, лучше подумаешь? Вдруг Аштон прав, и люди Роута вас действительно ищут?       Я не сомневался, что ищут, правда, в тот момент совершенно не думал об этом — мне вообще не хотелось думать о Майкле Роуте и обо всём, что с ним связанно.             — Надеюсь, это не так.       Думать «лучше» не было времени. Я и так опаздывал на занятия, поскольку случайно заснул за учебниками и не услышал будильник. Да и Жорж торопился на работу, потому, что тоже проспал, и мало того, потратил несколько минут на то, чтобы дождаться меня. Хотел подвезти. Хоть я и говорил, что до университета дойду сам.             — Как скажешь… Удачи.             — И тебе.       Я неохотно выполз из машины, и, борясь с непреодолимым желанием побежать домой, поплёлся к воротам. Точнее, к вратам… К вратам Ада. Оказаться по ту сторону перестало быть для меня самым желанным в мире, как тогда, в первый день приезда. Тогда у меня не было ничего, кроме письма о зачислении и чемодана с вещами, и я даже не догадывался, как круто перевернётся моя жизнь, что учёба станет по значимости вторым местом.       Ворота были открыты. Повезло или нет? — я как раз забыл пропуск и собирался возвращаться домой. Скорее нет…       Пройдя через арочные ворота, я оказался в безлюдном дворе университета, видимо, занятия уже начались, и все студенты сидят в аудиториях, слушая скучные лекции старых и отупевших с возрастом профессоров. Снова рутина… Учёба, работа, сон. Правда, мне пришлось искать новую работу, так как на прежнею ходить было лень, и меня, должно, уволили за не посещаемость.       Пройдя вдоль аллеи, я вышел на площадь. Впереди возвышалось четырёхэтажное здание, похожее разве что на магическую академию, но никак на университет Джорджа Меира. Однажды я мечтал оказаться среди учащихся, войти в двери этого университета, и было время, когда я с большой охотой посещал занятия. И почему сейчас так не хочется? Ведь я так мечтал учиться здесь, и даже из кожи вылез, чтобы сюда поступить.       Пока шагал по очищенной мощённой дороге, невольно посмотрел в сторону, где находились общежития и спортивный зал, возле которого я встретился с Аштоном после долгой разлуки. Я вспомнил, как неловко это вышло. Улыбнулся. Интересно, будь у меня хорошее зрение, я бы с ним встретился? Или прошёл мимо, не обратив внимание?       В здании пахло книгами. Было тихо, и слышно было лишь голоса уборщиц. Я неторопливо шагал по широкому пустому коридору, искал аудиторию, где шла лекция по биологии, как вдруг меня охватило странное, необъяснимое чувство. Я остановился. В голове тут же прозвучал голос Аштона, упрашивающий не ходить на учёбу.       «Майкл нас ищет. Он пошлёт своих людей в твой университет, и тебя поймают. Пожалуйста, оставайся дома.»       И даже так я не послушал Аштона. Не развернулся, не пошёл домой…       А ведь он был прав.       Повернув за угол, я чуть не врезался в директора — мистера Нельсона, который смерил меня своим обычным презрительным взглядом. Я бросил ему невнятное извинение и, желая скрыться с его глаз как можно скорее, пошёл дальше, как он схватил меня за руку и сказал, что искал меня и велел идти за ним в кабинет. Я сразу понял, что дело плохо. Вряд ли он собирался отчитать меня за опоздание.       По коже прошёл озноб, хотя я наивно верил, что причина — в опоздании, и никакой стрёмный мужик не дожидается меня в его кабинете.       Кабинет находился на первом этаже. Спускаясь по лестнице, я успел подумать, что выпрыгну в окно, если там действительно ждёт человек Майкла Роута. Или же он собственной персоной.       Я боялся задавать вопросы, и поэтому молча следовал за мистером Нельсоном. Когда же мы дошли до двери кабинета, и директор открыл дверь, я чуть не задохнулся — воздух резко стал стекловатой.             — Заходи, — мужчина подтолкнул меня внутрь.       Я бы мог убежать, — мистер Нельсон хоть и здоровый, вряд ли догнал бы меня в силу своего возраста, — но послушно вошёл внутрь. Как безропотная овечка, позволяющая вести себя на убой.       Внутри было пусто. В просторное помещение вливались предрассветные лучи, подчёркивающие силуэты всех находящихся предметов. Поэтому я мог быть уверен, что никого, кроме нас, в кабинете нет, если конечно человек Майкла Роута не спрятался в шкафу или не залез под стол, чтобы устроить неожиданный и неприятный сюрприз.       «Может, действительно просто отчитает?», — успел расслабиться я.       Мистер Нельсон же заявил, что меня отчисляют. Он сел за стол, положил перед мной ходатайство с размашистой подписью декана, и я, не веря своим ушам и глазам, взял заявление в руки. Отчисляют? В смысле? Просто берут и выгоняют? Я же… У меня же высшие баллы… А насчёт провала на экзамене — я же пересдал!             — Ты меня очень разочаровал, — сказал мистер Нельсон. — В начале года ты показывал огромные успехи в учёбе, да и на АОТ ты набрали наибольшее количество баллов. Что с тобой стало? После ноября твоя успеваемость снизилась, ты провалил экзамен. Ещё это… — Он внимательно поглядел на меня. — Ты нуждался в деньгах?             — Нет… — Мне не хотелось перед ним оправдываться. Зачем, почему я это сделал? — вряд ли он признает ответы на эти вопросы.             — Ты ведь в курсе, что находишься в розыске?       Я удивлённо поднял глаза.             — За попытку ограбления и за покушение на жизнь… Боже мой! Я считал тебя совсем другим человеком! — мистер Нельсон бросил на стол папку с моими документами, — Я уже позвонил, куда надо, так что ждите добровольно, не сопротивляйтесь, авось и наказание помягче будет. Не беспокойтесь, это не полиция. С ним, думаю, можно договориться, если пойдёте на уступки.             — Хорошо, что не полиция… — Я усмехнулся.       Значит, меня будет пытать сам Майкл Роут… И в этот раз я не отделаюсь синяками и небольшой потерей крови. Он убьёт меня, как обещал. Забьёт насмерть, ибо я не скажу, где искать Аштона. Заколет своей обожаемой отвёрткой, и вывезет куда-нибудь на свалку, где никто не учует запах разлагающегося тела — так ведь и так вонь неистовая. Я умру, и Аштон останется один… Будет ждать меня, а я никогда к нему не приду, будет плакать, думая, что его бросили. А потом вернётся к Майклу…       Этого не должно случится.       Поэтому я подбежал к окну, раскрыл его и выпрыгнул. И понёсся со всех ног к воротам, наплевав на забытую папку с документами и не обращая внимания на матерные крики директора.       Я бежал так быстро, как никогда прежде. За мной словно гналась стая разъярённых бешеных собак, и я был для них желанной добычей. Я не оглядывался назад, не смотрел куда бегу, хотел лишь одного — убежать как можно дальше, в самую глубину города, где найти меня будет сложно.       Затем я запрыгнул в первый попавшийся автобус и куда-то поехал. Салон как обычно в утренние часы был переполнен, и я облегчённо выдохнул — вряд ли меня найдут в этой консервной банке с кильками; и, будучи запыхавшимся, как от тяжёлой физической работы, и с дико бьющимся сердцем, я сел в угол автобуса прямо на пол, чтобы перевести дыхание.       Вышел на конечной — на Райан-Стрит. Я и сам не понял, почему решил здесь остаться, а не пересаживаться на другой автобус и ехать до следующей. Да и с чего я решил, что меня кто-то преследует? От стресса, наверно…       Если меня действительно преследовали, то оставаться на Райан-Стрит верное решение. Здесь всегда много людей, и потеряться среди них проще простого, что я и сделал: загладив отросшею чёлку назад, я начал бесцельно шляться по людным местам.       Сегодня было пасмурно. Небо затягивали перламутровые тучи, и шёл снег. Я бродил по улицам, погружённым в серую тоскливую мглу, а дующий со всех сторон ветер так и пытался сорвать с меня одежду. На душе было пусто. Эта пустота расширялась, выжирая всю накопившеюся радость и всё желание жить. Я не мог противостоять ей, попытки всегда были тщетны, ведь депрессии ничего не стоит высушить из меня весь запас сил.       Она шептала на ухо: ты ничтожество.       У тебя нет будущего, ты не добьёшься, чего хочешь. И свою никчёмную жизнь ты завершишь у мусорного бака, ведь Аштон бросит тебя, ты ему не нужен. Кому, что ты хотел доказать? А, помню: тем крутым ребятам, что ты тоже чего-то стоишь? Увы… Майкл Роут правду говорил, как и все они — ты дно, и тянешь за собой Аштона!       Её беззвучный голос не смолкал, а я…       Я сдался. Ходил и думал: какой способ самый безболезненный?       Я не любил и боялся боль, которая преследует меня везде и всюду, и хотелось хотя бы последний день провести без неё. Завершить без неё жизнь.       Скрывать вены я уже пробовал — больно и к тому же не эффективно. Нажраться таблеток — тоже, в прошлый раз я всё выблевал и обошлось даже без комы; повеситься я не пробовал, но, по-моему, это некрасиво и неприятно.       Я посмотрел на небоскрёбы. Моментальная смерть… Разъебусь об ледяную землю и сдохну, ничего не почувствовав. Дворник, которому придётся отскрёбывать меня от асфальта и проклинать, и зеваки, снимающие на телефоны процесс, никогда не узнают, каким уродливым ничтожеством я был.       Правда, я сомневался, что сделаю шаг в пропасть. Я и прежде пытался, но никогда не прыгал, то ли испугавшись высоты, то ли, как ни странно смерти. Словно боялся, что действительно умру, ведь прыжок с тридцатиметровой высоты ещё никого в живых не оставлял...       Да и некрасиво — быть в фарш разъёбанным. Мёртвому мне, конечно, будет плевать на состояние тела, которое и при жизни красотой не блистало. Так же насрать и на пакет, в который меня переложат, чтобы отвезти в морг на опознание, и на то, что на асфальте всё равно останется мой отпечаток.       Не наплевать мне было на Аштона. Несложно было представить, как он отреагирует на мою смерть. Аштон и так много боли пережил, которую хоть и не помнит, но она продолжает терзать его, а тут ещё его любимый человек умер… Вдруг он решит уйти следом? Вряд ли Аштон поймёт причину. Он будет искать её в себе, и так не отыскав, наложит на себя руки. А я ведь ради него сдох, чтобы на дно не утянуть, где мы вряд ли будем счастливы и разделим одну участь…       Раздался гудок, извещающий о новом сообщении.       Я вытащил из кармана телефон и улыбнулся — сообщение прислал Аштон.

Привет, моё солнышко ~~

Как ты? Не соскучился?

Вот я умираю от скуки… Без тебя так плохо, и в доме пусто ((

      Какой же я идиот.       Четыре года страдал без Аштона и теперь, когда мы пара, решил умереть. Как я посмел думать о смерти после клятв, что никогда его не оставлю, после слов про то, что живу ради одного Аштона? Подумаешь — отчислили. Поступить можно заново, а вернуться к жизни — нет.

***

      Возвращаясь домой, я поймал себя на мысли, что больше не жалею об отчислении. Мне так даже стало спокойнее. Больше никаких учебников, бессонных ночей и стрессов. В следующем учебном году поступлю в другое место, а эти восемь месяцев проведу с Аштоном, поживу в своё удовольствие.       Но обида никуда не делась. Столько стараний и мук — и всё в пустую! И за АОТ очень обидно, вряд ли мне ещё раз повезёт написать настолько проникновенное сочинение.       Ну, да ладно… Какая уже разница?       Поднявшись на крыльцо, я позвонил в дверь. Ответа не последовало, и, решив, что Аштон уснул, — час как-никак прошёл после его сообщения, — я сел на ступеньки. Подожду пару часиков и опять позвоню…       Сквозь тучи просочились солнечные лучи, заливая заснеженный газон. На небе появились лазурные островки, и стало заметно теплее — по крайней мере, без ветра было тепло.       Я достал из рюкзака жёлтую пачку «camel». Не тронутая, потому, что неосторожно пообещал Аштону, что перестану курить. Мне тогда казалось простым просто взять и прекратить, и не думать о сигаретах после каждой стрессовой ситуации. Но оказывается нелегко…       Я собрался раскрыть пачку, как дверной замок щёлкнул. Дверь открылась, я обернулся и встретился взглядом с Аштоном.             — А, это ты, — сказал он, зевая. — Я думал, послышалось. Ты сегодня рано.             — Меня отчислили.             — Тебя тоже в розыск объявили? Я видел только о себе… Ну, вообще, я говорил, что не стоит никуда ходить, сейчас мы бы в кровати нежились, или трахались.             — Аш, что нам делать? — Я посмотрел на Аштона так, будто тот уже всё обдумал.       Аштон растерялся, и, не найдя нужного ответа, схватил меня за руку и затащил в дом, и затем — в комнату. Здесь я всё ему выложил. Рассказал об мистере Нельсоне, точнее об его звонке «нужному человеку». О Майкле Роуте, который либо сам пришёл в университет за мной, либо его человек, и об его обещании, которое он исполнил. Не забыл упомянуть и об суицидальных мыслях.       Сейчас желание выпилиться казалось таким далёким, будто и не мне оно принадлежало. В другом состоянии я бы не рассказал о нём Аштону, но сейчас мне было плохо и хотелось, чтобы он погладил по голове, прижимая к себе.             — Прости… Я во всём виноват. Если бы не я… Если бы ты умел слушать…       Аштон уселся на постель и задумчиво уставился на свои ногти.             — Ты ни в чём не виноват. Это я… Если бы я тогда не попался, то ничего бы не случилось.             — Моя идея была.             — И я её испортил.             — Нет. Она изначально была плохой. Стоило оставить всё, как прежде… Я бы никогда не узнал, что Майкл меня насиловал, а мать это снимала; а тебя не били бы и не угрожали расправой. Ведь, если подумать, не так ужасно мы жили до этого… — Он улыбнулся. — Знаешь, как мы должны были поступить? Я только сейчас пришёл к этому… Мы должны были убежать! Куда-нибудь, далеко-далеко! Есть же место, где Майкл нас не достанет?             — Я не жалею. Мы всё правильно сделали, и не должны останавливаться.       «Этот урод заплатит за всё!» — подумал я. Мне вспомнились те фотографии, то страшное видео, слова мистера Роута, и я неосознанно стиснул кулаки так сильно, что ногти впились в кожу. Мистер и Миссис Роут такую боль причинили Аштону, сделав из него секс-игрушку и истязали по-всякому, они убивали его изнутри, и меня раздражало, что их никто не наказал, не дал испытать того же самого. В этом мире нет справедливости…       Мы сидели на постели. По полу были разбросаны вещи и книги, которые я в спешке разбросал. На подоконнике выстроились в ряд жестяные и пластиковые бутылки от лимонадов и энергетиков, на столе разбросаны тетради, книги, ручки с карандашами. Несмотря на бардак, комната была уютная. Хотя, это потому, наверное, что рядом был Аштон — с ним везде уютно и комфортно.             — Ещё раз подумаешь о самоубийстве, я тебя ударю, — сказал Аштон. — А если наложишь на себя руки, то и мне придётся. Ты ведь не желаешь мне смерти? Вот и я не хочу, чтобы ты умер… Как мне жить без тебя?       Он взял мою руку и оттянул рукав, обнажая уродливые шрамы. Он нежно, без отвращения, провёл вдоль них пальцами, и поднял бирюзовые глаза.             — Это не кот тебя царапал. Я сделал вид, что поверил. На самом деле я знал, что резать руки тебя заставило что-то плохое… или, даже ужасное. А ещё я знал, что о таком лучше не спрашивать. Когда-нибудь ты сам расскажешь. — Аштон поцеловал изуродованную руку. — Извини, если напомнил…       Возвращаться мыслями в тот осенний день было больно, но я твёрдо решил рассказать. Скрывать своё прошлое от самого близкого и дорогого человека непростительно, Аштон обязан знать, как и хорошие моменты, так и самые плохие.             — Вообще, это был далеко не первый и не последний раз… Но, когда я резался, то действительно хотел умереть. У меня и надежд не было, что всё обойдётся, и я выживу, как много раз до этого. Намеренно резал как можно глубже.             — Почему?             — Потому, что не видел причин жить…       Сложно ответить, кто виноват — родители, школа или моя бывшая — Элеонора? Может, все сразу. Правда, раскаялась одна лишь Элеонора. Я имел неосторожность признаться ей в своей гомосексуальности… И она, решив, что я использовал её, чтобы быть ближе к её старшему брату, рассказала об этом в школе. Школа была маленькая, и сенсация, что никчёмное создание, — Лемюэль Римэнн, — ещё и гей, быстро разлетелась, — я положил голову на колени Аштона, и его рука тут же начала гладить, успокаивая разбушевавшеюся во мне боль. — Я и так был для всех посмешищем и пустым местом… Над мной и так все издевались, и избивали за школой…       Школа стала настоящим адом. На меня смотрели, как на опустившегося, с таким отвращением и призрением… Особенно учителя. Если среди учеников и были те, кому было плевать, то учителя поголовно испытывали ко мне отвращение. На уроках было невыносимо, они делали вид, словно меня нет, не спрашивали даже тогда, когда я норовился ответить, не слушали мои ответы и просто так лепили двойки. Одна училка прямо сказала, что я ненормальный и ей противно на меня смотреть.       Слух быстро разнёсся по школе. Разумеется, всем, кто меня не знал, было насрать. Но я боялся, что он дойдёт до бабушки — единственного человека, которая меня любила. Она негативно относилась к подобному… И говорила, что мужчина, любящий других мужчин — ненормальный; и порицала своего сына, дядю Кирка, за гомосексуальность. А если презирает сына, то и внука будет. А я не хотел, чтобы бабушка меня презирала и ненавидела, и жалела, что заботилась обо мне и практически усыновила…       Я боялся стать для неё позором. В тот момент ничего ужаснее не было, чем увидеть на её лице отвращение. Та училка, которой я был противен, на каждом своём уроке выливала на меня ушат дерьма, и последней каплей стали вот эти слова: твоей бабушке за тебя очень стыдно. Тогда я понял, что бабушка уже знает…       А узнала она, когда пришла в школу разбираться. Я каждый раз возвращался домой избитый и весь в грязи, и врал, что записался на секцию единоборства. Она лишь сделала вид, что поверила… Потому, что такой сопляк, как я, не осмелился бы с кем-то драться.       Возвращаться домой было страшно. Я боялся не наказания — бабушка никогда меня не била, — а её разочарования и презрения. Теперь я для неё урод. Я для всех урод. Никому не нужны, такие, как я.       Когда я всё-таки вернулся, бабушку дома не обнаружил. Вспомнил, что сегодня родительское собрание, на котором, наверное, её высмеивают, ведь вырастила педика.       Я был в полной безысходности. Не хотелось думать, но мысли сами лезли в голову. Бабушка, должно, меня ненавидит, жалеет, что не позволила людям из опеки забрать меня в приют; себя тоже ненавидит, ведь из неё вышла плохая родительница, раз вырастила второго педераста…       Поэтому я решил уйти из жизни, считая, что будущего у меня всё равно нет. А так избавлю бабушку от второго позора… И к тому же…       Смерть — освобождение.       Это был не первый раз. В первый раз у меня не получилось… Сейчас я знал, как нужно резать: вдоль вен.       Я разбил зеркало, где отражалось моё уродливое, в крови и грязи лицо. Взял осколок, залез в ванную, чтобы не пачкать пол и не доставлять бабушке лишних хлопот, и просто херанул им в руку.       Много крови было… Она текла, текла и текла… И вместе с ней утекала и жизнь. Я не хватался за неё, расслабился, отдаваясь объятиям смерти.       Умирать оказалось приятно.             — Поэтично, — пробубнил Аштон. — Смерть — это не освобождение — это гниение и вечный холод.             — У меня тогда не было других вариантов. Я даже убежать не мог, потому, что некуда, и жить не на что. Но выбраться из кошмара очень хотелось…       И я на мгновение выбрался. Я погрузился во тьму, в бесконечную и такую тёплую и приятную… Словно снова оказался в материнском лоне. И звуки все затихли. Сперва доносились, как через толщу воды, а затем стало очень тихо. Только что-то гудело, но тишину не нарушало.       Я облизнул пересохшие губы.             — К сожалению, бабушка меня вовремя нашла и вызвала скорую.             — Почему — к сожалению?             — Тогда я очень жалел, что меня вернули. Там, куда меня унесло, было хорошо и легко, и свободно… а здесь, внизу, ждала меня одна боль. И я бы остался там навсегда… Но услышал плачущий голос бабушки, молящей меня к ней вернуться.             — Она приняла тебя?             — Приняла. Когда кого-то очень любят, сказала она, то принимаешь его любым, и недостатки таковыми не кажутся.             — У тебя хорошая бабушка. Я благодарен ей, что она спасла тебя. Не представляю, как бы я жил, если рядом не было бы тебя…             — Это было не обдуманное решение. Сейчас я понимаю, что должен был хотя бы поговорить с ней… Потом, правда, я снова пытался себя убить. После её смерти, ведь остался совсем один — чего я сильней всего боялся…       Аштон сжал мою ладонь.             — Лемюэль, поклянись: ты больше никогда не будешь думать о смерти!             — Не буду, пока ты со мной. Ты тоже поклянись, что никогда меня не бросишь.             — Клянусь.       Я поднял взгляд на Аштона.             — Любовь до гроба?             — До гроба!