Зависимость

      После составления протокола, в процессе которого я узнал имя своего врага, — Марк Фихман, — нас закинули в обезьянник, где уже находилось двое заключённых. Здесь жутко воняло. Запахи пота, обоссанных углов и смачной рвоты в самом центре камеры сливались в одну жуткую зловонию, от которой затошнило сразу же, как я оказался внутри. Просить, чтобы меня пересадили в другую камеру я не стал, да и вряд ли полицейские выполнили бы просьбу «малолетнего отморозка», поэтому, сдерживая рвотные позывы, я забился в угол, закрыл нос воротником, пропахшим Аштоном, и попытался исчезнуть.       Но на исчезновении сосредоточится не получилось. Меня нервировал трясущийся на полу наркоман. Нервировал мексиканец, бродящий из стороны в сторону и бубнящий какие-то проклятья. И тем более Марк Фихман, потому, что он был со мной в одной камере, сидел на лавке и не сдирал с меня взгляда, будто боялся, что, если посмотрит в другую сторону, я на него опять нападу. Может, и не зря боялся… Хотя сейчас я больше всего на свете хотел умереть и стать призраком, чтобы улететь к Аштону, чем снова марать об Марка руки.       Как там Аштон? От незнания делалось так невыносимо… Хотелось разорвать себе кожу, как будто это последнее, что могло бы меня успокоить.       В голову приходили самые страшные исходы. Аштон умер. Аштон не умер, но стал овощем. Аштон в коме, из которой никогда не выберется…       Так прошёл час.       Плечо и запястье были уже до крови расчёсаны. Меня это не остановило, и, не обращая внимания на боль, я продолжал чесать.       Шёл второй час. Решётчатая дверь камеры открылась, впуская внутрь тучного дежурного. Он одарил всех присутствующих неприязненным взглядом, особое внимание уделив мне, и затем остановил его на Марке.             — На выход, Фихман.       Что? Его уже отпускают? Такая несправедливость меня взбесила, но поделать я ничего не мог…       Покидая камеру, Марк показал мне средний палец, а я лишь пожелал ему скорейшей смерти и снова уткнулся лицом в колени. Меня одолевали смешанные чувства. Бешенство и злость на подкупную полицию, удивление и не понимание. Было грустно от того, что Марк не понесёт наказание за содеянное и продолжит избивать людей, которые не виноваты в том, что любят не противоположный пол. И кто вообще дал за него взятку? Вряд ли у него богатые родители, да и мажорки вряд ли на него посмотрят…       Утекал третий час. Сидеть в одной позе стало тяжело: затекли ноги, заболела спина и шея. Хотелось немножко размяться, но я продолжал сидеть, боясь привлечь внимание сокамерников — кто знает, чего от них ожидать. Особенно от этого мексиканца… Он до сих пор не угомонился, ходил вокруг рвоты, как будто совершая какой-то наркоманский обряд. Да, парень наводил жути.       И всё-таки желание отлить оказалось сильнее страха перед малолетними преступниками.       С трудом поднявшись, я снова сел на место, пытаясь сдержать рвоту: кровавый вкус давил на нёбо и к тому же зловония стала отчётливее, будто я упал в мусорный бак. Ещё такое чувство странное было… Я себя ощущал так, как только что пожарившая котлета, которую засунули в холодильник.       Так хотелось окунуться в холодную воду… Прополоскать ею рот, избавляясь от вкуса крови, обмочить лицо. Тогда вода была самым вожделенным и недоступным желанием, в какой-то момент я даже об Аштоне перестал думать — все мысли об воде.       Прикрыв нос воротником, я кое-как дошёл до решётки и постучал. Дежурный, сделав вид, что не услышал, продолжил увлечённо листать «playboy».             — Мне в туалет надо, — сказал я и добавил: — Срочно.       Дежурный недовольно вздохнул, бросил журнал на стол и лениво пошагал к камере. Пока он сопровождал меня до туалета, возмущаясь моей «воспитанности», не позволяющей поссать в углу, я подумал, что сбегу через окно. Как уже до этого делал.             — Когда меня выпустят? — спросил я дежурного.             — Никогда, — дежурный грубо затолкнул меня в туалет.       Мои планы потерпели крах сразу же, как я оказался внутри: помещение было маленькое, один унитаз и раковина, над которой крохотное окошко; ко всему прочему, дежурный закрыл собой дверь, и уставился на меня своим недовольным взглядом.             — Давай ссы, — бросил он. — И побыстрее, у меня морожено вот-вот растает.

***

      Поздно ночью кто-то вошёл в отделение. К тому времени на меня навалилась дремота, хотя я все силы приложил, чтобы не заснуть в компании наркомана и странного мексиканца, и слышал лишь шаги и два мужских голоса. Они что-то обсуждали. Слова я не разбирал, да и голоса казались незнакомыми, будто слышал их впервые. Впрочем, меня не интересовало кто говорит и о чём, я слишком устал для проявления интереса, хотелось одного только: выбраться отсюда; правда, измученное тело имело другое желание — спать. И оно оказалось сильнее…       «Кого-то притащили», — подумал я, засыпая.       Вдруг меня кто-то потряс за плечо, вынимая из сладкого омута сна. Я приоткрыл глаза, не осознавая, что это мог пристать кто-то из сокамерников, и увидел перед собой бледный овал с жёлтыми кругами вместо глаз. По телу пробежал холодок. По мере исчезновения дремоты, овал принимал знакомые черты: раскосые глаза, острые скулы, вздёрнутый нос; жёлтые круги оказались очками, которые сползли на переносицу. Пухлые губы искривляла ухмылка. Издевательская ухмылка, какую я не раз видел на его лице.       Я соскочил с места, полностью узнав в этом человеке своего опекуна — дядю Кирка. Тот не смотрел на меня строго или хмуро, а как обычно — выжидающе и с надменностью, словно я должен был упасть ему в ноги и благодарить за то, что приехал за мной. Он же за мной?             — Ну здравствуй, Лемюэль. Как жизнь? Гляжу, ты не плохо так оторвался!             — Тебе что надо? — Я отошёл назад и уткнулся спиной в решётку, за которой стоял дежурный.             — Ты не рад своему дядюшке? — Кирк издевательски хохотнул. — А ведь он так старался, чтобы на тебя дело не завели! — Затем его выражение сделалось серьёзным, и он добавил: — Отрабатывать будешь те деньги, которые пришлось потратить, а это не мало.             — Не буду ничего отрабатывать! Я тебя об этом не просил!             — Будешь, малыш. Куда денешься? Стряхивая воображаемую пыль с леопардовой шубы, Кирк подошёл ко мне, и, не успел я отбежать к противоположной стене, как он схватил меня и вытолкнул из камеры. Я чуть не упал. Однако, Кирк вовремя сжал ткань моей футболки, опасаясь, что убегу. Затем он поблагодарил дежурного, вернувшего мой рюкзак, и, так не опуская меня, пошагал прочь из отделения.       Мы вышли на улицу. Ночная прохлада окутала тело, взбадривая. Дремота вовсе улетучилась — появилось немного сил, чтобы убежать от Кирка и найти в конце концов Аштона.             — Кстати, тебе что тот бизнесмен плохого сделал? — спросил Кирк.             — Не твоё дело.             — Как раз-таки моё. Я же обязан опекать тебя до твоего совершеннолетия. Поэтому всё, что касается тебя — касается и меня.             — Тебе всегда было на меня плевать.             — А зачем я тогда за тобой приехал? Зачем договорился с Майклом, чтобы тот снял с тебя обвинения? И, кстати, он снимает, когда я выполню свою часть сделки: заберу тебя обратно в Нэтдвилл и не выпущу. У меня для тебя даже работа есть.             — Я не хочу иметь дело с твоим бизнесом!       Отцепив его пальцы от футболки, я отобрал рюкзак и приготовился бежать, как Кирк снова в меня вцепился.             — Меня не волнует, что ты хочешь, а что нет. Будешь выёбываться, станешь самой дешёвой шлюхой, какую смогут позволить даже подобные твоему отцу нещеброды.             — Как будто ты другую участь предлагаешь.             — Другую. Но, смотрю, тебе больше блядствовать нравиться… — Кирк засмеялся. — Весь в матушку!       Заметив под фонарным столбом знакомую машину, я остановился. Окно было приоткрыто, и оттуда свисала рука, держащая сигарету, похоже, Кирк прихватил своего мужа в дорогу. «Если я побегу, и он решит поймать меня, то сделает это быстро», — подумал я. Аарон был спортивным и каждое утро бегал по несколько километров.             — Прошу, — Кирк открыл дверь автомобиля и жестом пригласил внутрь.             — Да пошёл ты!       Крикнув эти слова, я понёсся прочь от Кирка и Аарона, и бежал так быстро, словно за мной гнался наряд полиции, гнались собаки или чудовища… И может гнался сам Аарон. Дышать было больно, делать вдохи — ещё больнее. Колени нехотя сгибались, на шею как будто повесили набитый камнями мешок, который тянул к земле. Попробуйте-ка побегать после избиения… Но я не останавливался, бежал, хватая ртом воздух, снова ставшим битым стеклом.       Ничто не могло меня остановить. Я хотел увидеть Аштона, хотя бы узнать, что он жив; и это желание было сильнее и нетерпимее боли.       В глазах темнело. Приходилось останавливаться, чтобы переждать. И, каждый раз останавливаясь, я чувствовал, что вот-вот грохнусь без сил. Потом представлял Аштона. Его тело, лежавшее под лестницей. И продолжал бежать, отгоняя плохие мысли, не обращая внимание ни на боль, ни на усталость.       Сердце яростно колотилось. Я бежал-бежал-бежал. Через безлюдный сквер, через школьный двор, мимо безликих зданий, мимо набережной и театра. Бежал до тех пор, пока не достиг её. Городской больницы.       Долго не думая, я вошёл в здание. В нос тут же ударили запахи антисептиков и моющих средств. В тёмном коридоре было пусто, и царящею тишину нарушал лишь шелест бумаг, которыми занималась девушка за ресепшеном. Она не обратила на меня внимание.       Я подошёл к ней и узнал, что Аштон здесь, он в реанимации, двадцать седьмая палата.             — Можно его увидеть? — спросил я с надеждой.             — Вы кем ему будете?             — Я… Я его друг.       Почему-то постеснялся сказать, что я — его парень. Хотя, даже так мне вряд ли позволили бы навестить Аштона…             — К сожалению, навещать могут лишь родственники. Мне жаль.             — А как он? С ним всё хорошо?             — Как сказать… Его привезли в тяжёлом состоянии, у него сотрясение мозга, перелом нескольких рёбер и фаланг, а также отбита печень. Но, к ночи его состояние нормализовалось. Думаю, всё обойдётся.             — Спасибо…       Девушка смерила меня взглядом.             — Вам случайно не нужна помощь?       Я проигнорировал её вопрос и, понурив голову, поплёлся прочь из больницы. Я мог наплевать на правила, побежать к Аштону вдоль зелёного коридора, но понятия не имел, как найти нужную палату в огромной больнице. Ну… Он, хотя бы, в порядке.             — Лемюэль? — раздался знакомый голос как раз перед тем, как я бы вышел.       Обернувшись, я разглядел знакомое пятно, которое стремительно ко мне приближалось — это была Энн.             — Привет… — поздоровался я.             — Привет. — Девушка остановилась в нескольких шагах от меня. — Ты пришёл к Аштону?             — К нему.             — Пойдём.       Она протянула мне руку, ожидая, что я возьму её — ведь мне ни капли не обидно за Аштона, за те слова, которые Энн ему наговорила. Оскорбляя его, она оскорбила и меня.       — Пойдём, — я прошёл мимо Энн.       Войдя в палату, я тут же подбежал к лежащему Аштону. Его голову обматывал бинт, пропитавшийся на виске кровью; на губе, щеке и брови приклеены пластыри. Всё его тело было в пластырях и бинтах. Там, где их не было — синяки и гематомы, сильно контрастирующие с бледной кожей. При виде Аштона мне сделалось плохо, хотелось плакать и вместе с тем меня пробрала такая злоба, что, окажись тут Марк, я бы ещё раз его избил. «Он заплатит за это», — подумал я, сжимая ладонь Аштона.       Кардиомонитор размеренно пищал. Я гладил Аштона по волосам, мысленно умоляя его поскорее очнуться. Сейчас для меня существовал лишь Аштон, и я совершенно забыл о стоящей за спиной Энн и даже не слышал её дыхания.       Затем дверь в палату открылась. Я не поднял взгляд, ожидая, что пришёл кто-то из врачей. Поднять его заставил знакомый голос, который сперва произнёс моё имя, и затем сердито спросил у Энн, зачем она меня сюда притащила. Энн проигнорировала вопрос. Она покинула палату, оставив меня наедине с Оливией.       Несмотря на её презрение и ненависть, которые были настолько сильны, что стали ощутимы, я не вышел следом за Энн.             — Спрашиваете, зачем я здесь? К вам тот же вопрос.             — Я его мать! Какая ещё должна быть причина? — Оливия подошла к постели Аштона. — А ты ему никто.             — Прекратите строить из себя заботливую мать. Мы знаем, какая вы на самом деле, и что Аштона вы совсем не любите.             — Что ты такое говоришь?!             — Любящая мать никогда не подложит своего сына под мужа, и тем более не будет снимать на видео, как его насилуют, — я наблюдал, как бесстрастное лицо искажает злость. — Никакая мать такого не позволит!       Лицо женщины побагровело, и гадать не пришлось из-за чего — злости или стыда, — ведь когда стыдно, человек не сжимает кулаки и не скалиться.             — Замолчи! — закричала истерично Оливия. — Замолчи! Заткнись! Да что ты можешь знать?!             — Я достаточно знаю! — Я поднялся, чтобы смотреть на эту жалкую женщину сверху, — Вы изверги, и я заберу у вас Аштона!             — Не смей!       Женщина подскочила ко мне и замахнулась, чтобы ударить, но я успел перехватить её руку. Она брезгливо отпрянула.             — Ты не достоин Аштона, — процедила сквозь зубы. — Я желаю для него самое лучшее, а с тобой у него никакого будущего не будет. Ты утащишь его за собой. Дети маргиналов обычно идут по стопам родителей. И кончают так же.       В висках начало пульсировать от злости. Вместе с тем от её слов сделалось настолько обидно, что появилось желание выброситься в окно.             — Желаете самое лучшее? — Я ухмыльнулся. — Тогда оставьте его в покое, позвольте ему самому решать, кем быть и кого любить.             — Я — его мать. Мне лучше знать, что с ним делать!             — Снимать с ним порно, так?             — Выметайся прочь! — её истошный крик разлетелся по палате. — Прочь! Немедленно!             — И ведь не стыдно вам после такого называться матерью…             — Убирайся!             — Как раз-таки с вами у Аштона не будет будущего…             — Ты… Ты жалкий, уродливый червь!       Покрасневшая Оливия, взглянув на меня с превеликой ненавистью, села на стул около кровати. Она сделала глубокий вдох. Громко выдохнула.             — Так, спокойно, Олли… Спокойно. Нервы способствуют старению, спокойно… — Поправив подол чёрного платья, Оливия отчеканила: — Лемюэль, если ты сейчас же отсюда не уберёшься, то я позову охрану.       Я выпустил ладонь Аштона и неторопливо вышел в тускло освещённый коридор, сел на кожаное кресло и стал дожидаться утра. Время четыре утра. Возвращаться домой не имело смысла, да и не хотелось оставлять Аштона одного. Моё решение было уверенным, и меня не пугал Майкл Роут, который, несомненно, придёт сюда; не пугало и то, что он со мной сделает, когда увидит. Пусть хоть убьёт…       В полутьме по зелёным стенам расползлись тени от кресел и растений, от оставленной кем-то двух яростной коляски. Тени сгущались, зашевелились, стали принимать очертания и устрашающие форм, и единственные звуки — пиканье, вздохи и храпы из других палат, доносились дальше и дальше. Пока совсем не исчезли.       Голова упала на грудь, и я больше не смог противиться сну.

***

      Ощутив сквозь сон чьё-то прикосновение, я вздрогнул, раскрыл глаза и принялся уже обороняться, как разглядел Энн. Она сказала с улыбкой:             — Аштон очнулся!       Я соскочил с кресла и, невзирая на боль, распространившеюся по всему телу, побежал к Аштону. Энн почему-то попыталась остановить меня, схватила сперва за рукав, потом за руку, но удержать не смогла — и я вбежал в палату.       Радость тут же улетучилась.       Стало понятно, почему Энн пыталась остановить — здесь был Майкл Роут.       Лежащий на постели Аштон отвернул голову к окну и не обратил на меня внимания; а мистер Роут обратил — повернулся, и его лицо искривила ухмылка. По коже пробежали мурашки.       Через раскрытое окно в палату вливались янтарные жарящие лучи. Вливался тёплый ветерок, приносящий аромат цветущих во дворе яблонь и совсем немножко запах бензина. Выдался хороший день… Разве может что-то плохое произойти в такие дни?             — Понял? — спросил мистер Роут.       Покусав губу, Аштон кивнул. Мне показалось, он выглядит каким-то смиренным, так, как обычно выглядят люди, потерпевшие поражение в битве всей жизни. О чём они говорили? Страшно подумать…             — Не слышу.             — Да. Я понял.             — Отлично. Надеюсь, ты не наделаешь глупостей.             — Не наделаю.       Лицо мистера Роута сделалось удовлетворённым, и он пошагал прочь. Пока шёл до двери, намеренно задел меня плечом — а я даже не отпрянул от него, не испугался, что он схватит меня и утащит куда-нибудь убивать. Молча смотрел на Аштона.       Когда дверь за мистером Роутом захлопнулась, Аштон обратил на меня внимание. До сей поры я собирался обнять его и поцеловать, сказать, что сильно волновался и рад, что с ним всё хорошо. Но его пристальный взгляд… беспокоил. Почему — сложно сказать. В глубине души я чувствовал, что-то не так. А что именно понять не мог, ответ либо ускользал, либо я сам не хотел его видеть.             — Лемюэль… — голос Аштона дрогнул. — Ты… Ты нафига припёрся?             — Разве не должен?       Аштон промолчал и снова отвернулся к окну. Я стоял нескольких шагах от него, смотрел растерянно и боялся заговорить, как и подойти поближе. Аштон был сам на себя не похож. Его как будто подменили, ведь Аштон, которого я знал, обрадовался бы мне. Он бы и мистера Роута не стал слушать и уж тем более так покорно отвечать на его вопросы, обозвал бы его как-нибудь и послал его на детородный орган.       Первым молчание нарушил Аштон:             — Зачем наврал? Насчет того, что мы встречались.             — Потому, что хотел быть с тобой, — ответил я.             — А ты спросил, хочу ли я быть с тобой?             — Серьёзно? Ты решил об этом поговорить? Ладно… Я думаю, что хотел, раз сам предложил встречаться, — помолчав немного, я добавил: — Какая разница? Ты же любишь меня, даже предложение вчера сделал.       Всё-таки я осмелился подойти к Аштону и положить на его кисть ладонь. Затем потянулся к волосам, намереваясь убрать с глаз чёлку, скрывающею истинные чувства Аштона. Тот неожиданно отдёрнулся. Отмахнулся от меня. Попытался подняться, но не смог, повалившись обратно на подушку.             — Нет, Лемюэль. Я тебя не люблю. Никогда не любил.       После этих слов внутри меня всё похолодело, и холод этот, видимо, пробрался наружу, потому, что я замер, как ледяное изваяние. Послышалось? Или Аштон действительно сказал, что меня не любит? Нет, такого не может быть!             — Тебя Майкл заставил это сказать?             — Он тут не причём.             — Ты говорил с ним, когда я вошёл. Если он поставил перед тобой какие-то условия, если даже эти условия касаются моей жизни, забей на них! Аш, не иди у него на поводу! Вспомни, что он с тобой делал!       На скулах Аштона заиграли желваки.             — Я сам принял такое решение.             — Врёшь! Ты поклялся, что никогда меня не бросишь! Помнишь? Любовь до гроба! Ты мне предложение сделал с кольцом, на котором написано «любовь победит всё»!             — Какой же ты жалкий, Лемюэль. Я встречался с тобой из жалости, как ты этого до сих пор не понял? Думаешь, такой, как я, — он смерил себя жестом, — будет встречаться с тобой из-за великой любви? Я ничего к тебе не испытывал. Кроме раздражения. А в последнее время ещё и отвращение появилось. Но пришлось терпеть тебя из-за чувства вины…       Слёзы душили, и вскоре сдерживать их стало невыносимо. Как и стоять на ногах — я упал на колени, и, уткнувшись в матрас, заплакал.             — Ты врёшь. Пожалуйста, скажи, что врёшь…             — Лемюэль, ты мне отвратителен.       Я не нашёл, что сказать, да и если нашёл, не смог бы выдавить из себя хоть слово. Я сидел на холодном полу, закрывал рот ладонями, приглушая всхлипы, и чувствовал, как внутри меня всё стремительно умирает от расширяющейся пустоты.             — Уходи, я не хочу тебя больше видеть, — Аштон что-то бросил на пол. — И эту херню с собой забери.       Я поднял «херню» и моментально узнал в ней свой подарок Аштону — серебряного рака на цепочке. Вот значит, как… Значит, расстаёмся по инициативе Аштона. Рак и цепочка блеснули в свете солнца и скрылись в изумрудной шелестящей листве. В общем, и мне не нужна была эта дорогущая, не стоящая своих денег «херня», даже как память об Аштоне.             — Прощай, — сказал я.