Глава двадцать шестая
31 августа 2024 г., 16:00
— Лемюэль, что случилось? — спросил Жорж, когда я вернулся. — Где Аштон?
От упоминания его имени сделалось настолько больно, что я, наплевав на стыд, упал на колени и разрыдался. Пустота пожирала. С каждой секундой поглощала мою только начавшуюся восстанавливаться душу. Приятные воспоминания, накопившаяся за год радость и любовь к жизни исчезали в прожорливой пустоте, из тёмных чертогов которой ничто ещё не выбиралось обратно, на свет.
Жорж растерянно сел рядом. Сперва он погладил меня по спине, а потом обнял. Прижал к груди, словно я был беззащитным созданием, которое хочется защищать и жалеть; может, в глазах Жоржа таким и являлся.
Он ничего не говорил. Молчал, даже тогда, когда я сквозь всхлипы и рыдания поведал ему, что Аштон меня бросил. Молчал, зная: ни одно слово поддержки не заставит принять потерю и успокоиться, не вернёт желания продолжать жить; а действия — красноречивее слов, и потому лишь обнимал, поглаживая волосы своей шершавой ладонью.
***
Неужели это конец? Две недели я пытался найти на этот вопрос ответ. Две недели я ждал и верил, что Аштон вернётся и всё объяснит. Две недели я провёл в невыносимой боли. Хотелось умереть, но я терпел, удерживаемый слепой надеждой в лучшее. Я ждал его. И он вернулся. В летний дождливый день. Наверное, его возвращению я обрадовался сильнее, чем встрече спустя четыре года. Поэтому, ослеплённый радостью, я не заметил, как сильно изменился Аштон за это время, крепко обнял его, наивно полагая, что получу взаимности. Он грубо меня оттолкнул и пошёл в нашу комнату. Тогда-то я и увидел, что от прежнего Аштона ничего не осталось… Взгляд пустой, выражение лица каменное, у него ни один мускул не дрогнул при виде меня. Из него словно высосали всю радость. И, возможно, так и было… Когда поднимался следом за ним в комнату, заметил среди побледневших синяков свежие засосы. На шее, руках. Не хотелось думать, что их поставил Майкл Роут, не хотелось верить, что Аштон снова главный герой его извращённых фантазий… Но… Так и было. Сидя на кровати, я наблюдал, как он собирается. Не складывая одежду, пихает её в сумку, небрежно бросает туда диски с видеоиграми, древние кассеты и всякие статуэтки. Комната стремительно пустела. Хотя, без Аштона, даже когда его вещи были на местах, комната казалась пустой и холодной… Я не мог понять, почему он пошёл на поводу у человека, который его насиловал и избивал, который попытался убить? Или… Или Аштон сам сделал выбор? Нет, это никак не вяжется с тем, что он сделал мне предложение! Разве предлагают помолвку человеку, с которым собираешься на следующий же день расстаться, или это какой-то новый уровень издевательств? — Аш… Пожалуйста, скажи мне правду, — слова выходили с трудом. — Тебя же Майкл заставил? На мгновение Аштон замер, словно посмотрел в глаза Медузы Горгоны, и эти секунды мне показались вечностью. Я надеялся, нет, я верил, что Аштон подтвердит и всё станет как прежде, мы снова будем вместе, просыпаться в одной постели и мило болтать спросонья. — Я тебе всё сказал, — наконец ответил Аштон. — Я тебя не люблю, ты мне не нравишься, я не вижу в тебе партнёра на всю жизнь. Я тебе и доверять-то не могу… Отвали. — Ты боишься Майкла! Делаешь то, что он тебе велит! Небось, и на Саре по его велению женишься? Аштон молчал. Теперь он бросал в сумку вещи, не разглядывая их. Я, уверенный в своей правоте сел возле него и схватил за кисти, державшие скомканные брюки. Аштон отскочил от меня, как ошпаренный. И сделал вид, что поднялся за статуэткой дракона, стоящей на столе. Когда дракон упал в сумку, Аштон застегнул её и, перекинув через плечо, направился к двери, и я за ним. Остановил его перед тем, как он бы вышел. Развернул к себе. Посмотрел в его чистые, как горные озёра, глаза и спросил: — Аштон, давай сбежим? Туда, где Майкл нас не достанет? Лицо Аштона оставалось бесстрастным, зато в глазах я видел истинные чувства — бурю эмоций, терзавшею его душу. На мгновение мне показалось, что Аштон согласится… — Нет такого места, Лемюэль. — Я стану таким местом! Я поцеловал его. Ожидал, что Аштон ответит тем же. Но вместо желаемого получил смачную оплеуху, давшею наконец понять: между нами всё кончено. — Не смей меня трогать, — процедил он сквозь зубы. Аштон покинул комнату, а я остался. По щекам струились слёзы, весь воротник футболки уже был мокрым, но я не спешил их вытирать. Что я не так сделал? Почему, за что мне всё это? Было так больно, что я готов был разорвать себя на части. Из коридора послышались голоса. Слов я не разбирал, хоть и стоял у раскрытой двери. В общем, я не горел желанием слушать их разговор, в тот момент мне вообще ничего не хотелось… Это конец. Я не смогу жить без Аштона… Он смысл жизни, моя зависимость, мой лучик света, ведущий через темноту. Лучик, который внезапно погас. И теперь вокруг меня — не просветная тьма. Я в ней потеряюсь. Оступлюсь и начну стремительно погружаться на дно… И ничто не спасёт, никто не выведет меня из темноты к свету. Смерть — выход. Смерть — свет. Я никогда не боялся смерти. Готов был в любую минуту её принять, чтобы избавиться от тягостного существования. Сейчас, когда смерть приближается, ощущается уже её холод и могильный запах, мне стало страшно и не понятно — почему. Я же ждал её… Все свои семнадцать лет мечтал умереть… Может быть потому, что год, проведённый с Аштоном — самый счастливый в моей жизни. Аштон многому научил меня, в том числе любить и ценить жизнь; он показал мне, что мир не такой ужасный, и ночи на самом деле не страшные, и наступление утра — счастье. Люди бывают хорошими. Алкоголь — не зло, если им не злоупотреблять. И вот, полюбив жизнь, я снова возненавидел себя и желал умереть. Я изменил отношение к жизни, а сам не изменился, так и остался закомплексованным нытиком, не представляющим жизнь без Аштона. Своего Ангела. Я долбанный наркоман. Правда, наркотик мой — Аштон. Вдруг меня осенило, и я побежал вниз по лестнице. Аштон уже выходил из дома, и я, не обувшись, выбежал следом. На улице лил дождь. Дул холодный пронизывающий до костей ветер. — Аштон! — закричал я. Он не остановился, даже не обернулся. Шёл к трясущейся из-за раскатов грома калитке, за которой припарковался знакомый мерседес. — Аштон, не уходи! — закричал ещё громче. — Помнишь, что я говорил? Я убрал с лица намокшею чёлку и продолжил: — Я убью себя, если ты уйдёшь! Я снова буду резаться! Глотать таблетки! Я с крыши брошусь! Аш! — Делай, что хочешь. Ты мне никто, и мне похуй. — Ты будешь виноват. Наконец Аштон остановился. Я догнал его, схватил за холодные руки. Затем обнял, будучи готовым отдать ему своё последнее тепло. Он снова меня толкнул. — Почему ты до сих пор не понял, что я тебя не люблю? — Он сжал в руке мои волосы и потряс. — Хоть искорка разума в этой тупой голове есть? — Умоляю, Аштон… извини меня… я больше никогда-никогда тебя не обману!.. — Ты мне не нужен. Я увидел его лицо. В серой тьме, заполнявшей улицы, оно не показалось мне бесстрастным. Печаль и боль — вот что оно выражало. Поэтому капли, стекающие с его длинной чёлки сперва показались мне слезами… а может они и были. — Аштон, давай останемся друзьями? — Нет. Отцепив меня, Аштон пошёл к автомобилю и вскоре в нём скрылся. Автомобиль тут же двинулся с места, и я опустошённо следил, как красные огни стремительно гаснут за дождевой стеной, стоял и смотрел ему в след даже тогда, когда они и вовсе погасли. Потом стало больно дышать. Легкие словно заполнились стеклом. Я упал на колени прямо в лужу, схватился за грудь, пытаясь безболезненно вдохнуть. Слёзы лились. Звуки, любые звуки, даже собственные всхлипы, растворились в чём-то невидимом. Пустота разъедала меня, — вот почему вдохнуть было тяжело, — расширялась в геометрической прогрессии, лишая последних сил и желаний. — Лемми, пошли домой, — послышался из далека голос Жоржа. — Домой… Да, пошли, Жо. И почему от этого слова больше не тепло?
