Дети Майера

— Эрдоль?! — М-м-м-м? — Эрдоль, скажи мне честно, не как мужчине, а как врачу — ты была когда-нибудь беременна? — Нет, наверное. Не знаю… — Видимо, у тебя просто аллергия на гоблинов. Может, и к лучшему. — Дядь Май, а у тебя самого есть дети? — Есть конечно. Только ни я о них не знаю, ни они обо мне.

      Доктор Майер относился к жене как к предмету интерьера. С той лишь разницей, что с этим предметом можно поговорить и он всегда даст дельный совет.       Супружество — всегда испытание чувств и характеров. Страсть неизбежно уходит, и какими будут новые радости, зависит уже только от личной зрелости брачевавшихся. Записной холостяк Иегуда Майер понятия не имел, как он раньше засыпал без жены. Ежевечерний ритуал отхода ко сну сделался для старого гоблина квинтэссенцией брака, его единственной истиной. Не важно, с кем ты спишь, важно, с кем ты хочешь засыпать. Десять лет супружества убедили герра Майера, что он сделал правильный выбор.       Домой зам главного врача центрального нэландского госпиталя нередко возвращался заполночь. Отперев дверь своим ключом и не зажигая света, старый гоблин неслышно проходил по лестнице на второй этаж, переодевался и умывался в ванной для гостей и проскальзывал в супружескую опочивальню. Фру Майер видела десятый сон, и сквозь эту ночную безмятежность проступала Эрдоль Вёснева: всё тот же пятнистый от веснушек высокий чистый лоб, тонкий, незаметно длинноватый драконий нос с чувственно вырезанными ноздрями и злым кончиком, длинный, даже несколько жабий, рот, мягкие солоноватые губы. И только волосы больше не пепельно-русые… Герр Майер улыбался, откидывал со лба жены белую прядь и неслышно укладывался рядом. Обтянутый сорочкой, не потерявший своей крепости зад больше не вызывал головокружительного желания, только радость возвращения домой. Старый гоблин осторожно присоседивался рядышком, аккуратно обнимал жену и засыпал, уткнувшись носом в белоснежную терпкую макушку. Мыться почаще Эр так и не начала. Доктор Майер любил этот полынно-пороховой душок больше жизни.       В воскресенье супруги любили поваляться в постели подольше. Майор Майер обычно просыпалась первая и не спешила прогонять утреннюю истому. Женщина, не открывая глаз, потягивалась, переворачивалась на другой бок и снова натягивала одеяло на белоснежные вихры в надежде досмотреть сон. Если дремота не наступала, Эрдоль, всё так же не спеша, спускала с кровати сперва одну ногу, затем другую, а потом уже вставала вся. Ступни погружались с ворс чуть ли не по щиколотку. Ковёр, дорогой и в Ливанте, здесь, в Нэланде, стоил чуть ли не целое состояние, но отказывать себе в удовольствии не хотелось. Слабыми со сна пальцами оправив сорочку, фру Майер распахивала гардины. Окна спальни выходили на палисадничек, вид был так себе, но Майору нравился. Уже за палисадником начинался бан — четырёхполосная дорога — и погромыхивала конка, но до дома Майеров долетало с шоссе только лиричное трень-трень. Эрдоль почёсывала уже ощутимо пахнущий затылок, вползала в затёртый салоп и по пути через то место, о котором не говорят в приличных книгах, отправлялась на кухню проконтролировать Навку.       Навка, внучка бабы Щуки, была не самой достойной продолжательницей традиций Гордеевых: повариха она была так себе, экономка весьма посредственная, а горничная — и того хуже. Единственное, что было у мурманки на высоте, — преданность майстеру. Служанка гордилась своим хозяином словно он был её личным достижением. На вечорках одетая в бархатную юбку и рускую футболку, набеленная и нарумяненная по уши Навка никогда не отказывала себе в удовольствии похвастаться герром Майером.       — А наш-то енерал! — кругленькая моська тролльки от удовольствия делалась ещё шире. — Второго такого енерала на весь Нэланд не найти! В Штабе разве енералы?! Тю-у-у-у-у-у! Ни вида, ни понимания! Вот наш — енерал так уж енерал. Высоченный как сосна — издалека видно, что енерал. Идёт — как крейсер плывёт, оборочки все шур-шур-шур, ни в жиссь юбка не загнётся, даже если шёлкова. Ручки как у боярышни — гладенькие какие, мякенькие, коготочки синенькие. И до сих пор рыжий!..       Мурманы, слушая Навкины панегирики, снисходительно улыбались. «Енеральшу» барышня Гордеева не любила и считала брак своего майстера непростительным мезальянсом.       — Да разве ж это енеральша?! Она ж баба людская, старая, страховидлая. Как будто, панове, на весь Нэланд гоблинок молоденьких не нашлось... А наш с неё пылинки сдувает, будто ослеп к старости. На какой только помойке это сокровище откопал! Возьми, убоже, что нам негоже! Рябая вся как кукушкино яйцо, на голую так и глядеть тошно — плечищи как у мужика хорошего, спинища, Господи, прости, как у змеи чешуйчатая, в наколках вся как старый помор… Тьфу три раза. Бздит, рыгает, словами ругается нехорошими.       — Ох гляди, Навушка, — прекращал поток брани кто-нибудь из поморов, — услышит тебя фру Майер да и заколдует в лягушку. Будешь тогда сидеть и квакать.       В ответ мурманка только махала ручкой.       — Не заколдует. Майерша баба добреющая! Ну побузит, молниями покидается, а потом сама сядет и сама подумает: ой, а чего это я… Добрее Майерихи разве что Николя-Угодник да Царица Небесная, Матушка-Заступница Всеблагая... Чистая душа, зла в ней — ни на пылинку.       И Навка, искренне забыв все хулы, так же чистосердечно принималась петь осанны чете Майер.       …Принеся с кухни кофе с булочкой, Эрдоль забиралась обратно в постель и принималась за первый завтрак. Майор неторопливо отхлёбывала из пол-литровой кружки и намазывала хлеб маслом, любуясь каждым штрихом. Крошки сыпались в кровать и в декольте. На запах кофе открывал глаза доктор Майер, и Майор целовала мужа в лоб замаслившимися губами.       — Булочку?       — М-м-м-м-м… Не откажусь.       Фру Майер кормила мужа с руки, на каждый кусочек хлеба ложился щедрый кусок масла. Герр Майер жевал не открывая глаз.       — Ты опять всю кровать закашлатила.       — Навка перестелет.       — А что на завтрак?       Эрдоль обтёрла пальцы об сорочку и провела рукой по бедру мужа.       — Не знаю, как ты, а я хочу колбаску… Давно я как следует не завтракала…       Старый гоблин отдавал супружеский долг с трудом.       За все десять лет брака Медноликий Хирург ни разу не пожалел о своём решении. Наоборот, он частенько вспоминал слова бабы Щуки и каждый раз удивлялся — и почему не женился раньше?! Супружество сделало его жизнь наполненной и дало истинные радости, которые нельзя купить ни за какие деньги. Доктор Майер полюбил возвращаться домой — потому что его там ждали. Супруги, кто придёт первым, всегда встречали друг друга с порога и обнимались так, словно не виделись целую вечность. Когда хирург задерживался, он писал жене письма — запечатанные сургучом и на дорогой бумаге. Бельеду доставлялись майору Майер курьером прямо на пары. Лекция мгновенно прекращалась, коммандер ломала сургуч, пробегала записку глазами и неизменно улыбалась. Студенты улыбались тоже. Самые смелые даже подавали голос: «Коммандер, а Вам муж пишет, да?! Опять домой ночевать не придёт?» Майор Майер хмурилась сквозь улыбку, сжигала бумагу прямо в руке и возвращалась к штудиям… Частенько Майеры проводили вместе и послеобеденное время. Чаще в Юнивёрсум приезжал герр Майер и нередко заставал жену обедающей со студентами. Вопреки правилам одетая в комбинезон, коммандер, развалившись с ногами на подоконнике, чавкала бзделепушку и с набитым ртом рассказывала гоблинятам очередную ливантийскую быличку. При виде мужа Майор менялась в лице, стекала с насеста и обнимала доктора Майера. Студенты отводили глаза, краснели и сдавленно хихикали: коммандер Майер не какала и не трахалась.       На 127-м году жизни старый гоблин стал просто и беспримерно счастлив. В особенно погожие вечера он устраивался на крылечке Лестницы Якова с трубкой и любовался закатом. Мысли его были глубокие и неспешные, как волны Северного моря. Он прожил яркую и многотрудную жизнь, неправедную и неправильную, в которой добрые поступки порой неотличимы от злых, но в итоге сделал самый верный выбор и теперь вознаграждён сполна. Богата его жизнь, богата его душа. Только вот… кто унаследует эти богатства?! Доктор Майер очень хотел стать отцом. Женщин в его жизни было больше, чем звёзд на небе. Гоблиницы, тролльки, драконихи, человеческие женщины, почти старухи и едва переступившие порог совершеннолетия, хрупкие и полнотелые, здоровые и увечные, блондинки и брюнетки, он не помнил ни их лиц, ни их смеха, ни одной отдельной черты. Все они были просто женщины. И ни одна из них не сказала ему самых главных слов… Доктор Майер ёрзал на жёсткой ступени, выбивал трубку и наполнял её снова. Он думал. Он мечтал, чтобы словно в дурном романчике однажды на пороге парадного крыльца или здесь, на Лестнице Якова, стоял гоблинид с оранжевыми, как апельсины, глазами, его глазами. И он кинулся бы гостю в ноги, целовал запылённые сапоги, и плакал, и стал бы наконец-то отцом. Лучше поздно, чем никогда. О незаконных детях доктор Майер не знал, а законные не появлялись. Бесплодие жены тревожило старого гоблина, но врач понимал, что ни его, ни её вины в этом нет — так бывает, и с этим надо смириться. Тем не менее супружеские радости становились всё реже и реже — подспудно доктор Майер не хотел больше бесплодных и бесплотных попыток.       Но, как известно, у Бога милостей много, а желания всегда исполняются: в 43 года фру Майер стала матерью сразу тридцати малышей.       На самый Яблочный Спас герр Майер вернулся домой рано и в особо приподнятом расположении духа. В погожие деньки старый гоблин на работу и с работы не ездил, а ходил, а потому прогулка до дому порадовала его особенно. Путь в родные пенаты лежал через винную и антикварную лавки. В винной лавке в честь Спаса была куплена для жены бутылка кагору из самой Палестины. Продавец, гоблинёнок лет 50 с дредами до подколенок и полустёртым «служил в Ливанте», десять минут убеждал старого генерала, что Палестина — один из южных кантонов Франкии, родина монастырей Запада, Святая Земля, где монахи выращивают виноград иисусового сорта: особенно красный, особенно сладкий и дающий такой кагор, от которого даже у гоблинов открываются алхимические способности. Майер, отлично знающий географию и пока ещё помнящий, что на камнях Палестины, которая, к слову, расположена недалеко от Ливанта, с трудом растёт даже хрен, бутылку всё же взял. Вино, больше похожее на сироп, Эрдоль любила всегда. Регион происхождения значения не имел. Антикварная лавка также порадовала — оттуда Майер вынес сверчатню. Не прежнюю, в виде мечети, но настоящую ливантийскую сверчатню — как память о прежних днях. Покупку надо было слегка подклеить и чуточку подкрасить, но сам факт… Гоблину на какое-то мгновение даже показалось, что этот милый мирный артефакт пахнет порохом.       В прихожей герра Майера встретила озабоченная Навка.       Троллька переминалась с ноги на ногу, мяла кружева передничка и явно не знала, как начать. Наконец, горничная подняла на хозяина виноватые глаза:       — Фру Майер в спальне под кроватью плачут. Как пришли из Юнивёрсума в обед, так и заливаются. Что-то у них там на кафедре не того. То ли госпожу енеральшу выперли, то ли повысили. Я сама у них спрашивать боюсь — буйные больно.       Медноликий Хирург молча отдал покупки горничной и решительно пошагал наверх. Вопреки опасениям гоблина, в спальне всё находилось на своих местах. Только из-под кровати доносилось сдавленное, на одной ноте мычание, словно какой-то неумный шалун придумал погудеть сквозь подушку в трубу. Иногда тональность мычания менялась или прерывалась душевным сморканием. Не снимая форменной шинели, доктор Майер забрался под кровать сам. Майор, в военном комбинезоне, при награде и с Против Закона на бедре, рыдала в подушку, рядом лежало вместо платка махровое полотенце. От каждого нового приступа слёз пыль оседала на пружинах снежинками. При виде мужа Майор умолкла и высморкалась. Медноликий Хирург высунулся из-под кровати и отдал приказ:       — Успокоительного больному!       В коридоре послышался мягкий топоток, и буквально через мгновенье Навка принесла на подносе синий шкалик можжевеловки и две рюмки.       Не вылезая из схрона, врач и пациент пригубили лекарства. Доктор Майер попытался отряхнуть от пыли шинель и начал собирать анамнез. Успокоительное подействовало быстро, и Эрдоль относительно складно изложила причину истерики: на заседании кафедры её назначили куратором группы. Майор, всю жизнь командовавшая только собой и имеющая о воспитании подрастающего поколения самое опосредованное представление, восприняла новость без всякого восторга, но приказ есть приказ. Дома, за закрытыми дверями прошедшая огонь, воду и медные трубы Воскресающая Весной Цикада, Повелевающая Пламенем Неба И Земли дала волю чувствам.       — Эр, позволь мне краткий экскурс в твою биографию, — любящий муж налил ещё по одной, — ты три раза осталась без крыши над головой и без средств к существованию, но не пропала. В 17 лет пришла в Ливант, в 18 тебе дали лейтенанта, в 19 — не хочу бередить твои раны, но из песни слова не выкинешь — закончила Мединскую войну по сути щелчком пальцев. В 22 года у тебя нашлось мужество стрелять в меня (было за что, сам бы сделал то же самое) и в очередной раз начать жизнь заново. Десять лет — только вдумайся, десять лет! — ты была «убийцей гоблинов» и выжила. И даже тихая семейная жизнь тебя не угробила! И после всего этого ты боишься гоблинят! Домашних мальчиков и девочек, которые не знают, как держать гевер.       Эрдоль шмыркнула носом, опрокинула стопку и зашлась новым приступом плача.       — Дурак старый! Сравнил жопу с пальцем! Людей убивать и детей учить…       — Ну-ну-ну… — Медноликий Хирург прижал жену к себе, даже не боясь испачкаться в соплях. — А кто тебе сказал, что детей надо учить… Их надо любить. Когда-то Джек (упокой, Господи, его душу) любил тебя. Теперь твоя очередь любить. Должна понимать. Ты ж алхимик…       Всхлипы прекратились.       — Ну-ну-ну… Цикада снова меняет шкурку, а с непривычки это больно.       Эрдоль утёрла нос и форму мужа полотенцем.       — Дядь Май. Я люблю тебя. Ты такой умный.       — Конечно, Цикада. А в маму я красивый… Иди сюда, небольшие физиотерапевтические процедуры сейчас не помешают…       Преподавателем баллистики на военной кафедре Юнивёрсума Эрдоль стала в 40 лет… Не раз и не два альчемистрин вспоминала Эзру, с ехидной проницательностью переименовавшую её из Сверчка в Цикаду, и ливантийскую легенду об этих насекомых: цикады бессмертны, закончив одну жизнь, они просто меняют шкурки. Переквалификация из киллера в наставника была всего лишь очередным витком жизни.       Прежний преподаватель баллистики, полковник Эдвард-Ахмет Истерсен, был дитя Ливанта. Родившийся от живущих в военном браке в Стране песков, выросший в Мединском лагере, не отличающий жизни от службы, он не смог найти себя в Ливанте, когда Мединская война закончилась, и переехал на родину родителей. На Севере старинный друг его семьи предложил мужчине в летах попробовать себя в качестве наставника. Обладающий фантастическим терпением и даром объяснять герр Истерсен нашёл себя в преподавании баллистики. Гоблинята обожали своего учителя и его бесконечные рассказы о Стране песков. На сотый день зачатия полковник Истерсен подал в отставку, порекомендовав на своё место фру Майер, свою бывшую студентку.       В том, что эта дурашливая маленькая женщина без возраста, но с белоснежной головой, станет ему достойной преемницей, герр Истерсен понял сразу — она была настоящим ливантийским солдатом и… настоящим гоблином. Обладающая дьявольской меткостью, она никогда не показывала этого при студентах, чтобы преподаватель не терял лицо. Годящаяся гоблинятам в матери, она не была с ними высокомерна и не заискивала. С самим Истерсеном она, как ветеран Фронтира, была на равных — и отдавала ему честь, как старшему по званию. Полковник, знавший чету Майер накоротке, подготавливал фру Майер к наставничеству.       Весьма сухая и педантичная «убийца гоблинов» в преподавании нашла свой подход. Своё первое занятие майор Майер начинала с небольшого театрального представления. Затянутая в чёрную кожу, с Против Закона на бедре коммандер не спеша вставала за кафедру и приветствовала не ожидавших увидеть маленькую женщину гоблинят:       — Вот это… (Альчемистрин пропускала между указательными пальцами вольтову дугу.) …дано мне от природы. А вот этому… (Тут Эрдоль выхватывала из кобуры Против Закона и пулей сбивала чей-нибудь кофейный стаканчик на самой «камчатке».) …я научилась уже в армии. Точнее, в Ливанте. Вопросы есть?       Вопросов обычно не возникало.       Гоблинята сходу усваивали ироничную манеру коммандера Майер, но проверять препода на вшивость желания не было ни у кого: шестое чувство подсказывало маленьким нэландцам, что эту добродушно-язвительную женщину обходит стороной сам Король-Рыболов. В глубине прозрачных лимонно-зелёных глаз спала смерть, даже когда фру оживляла пару солёной шуткой.       Способ пересдачи у коммандера Майер быстро стал одной из легенд Юнивёрсума. Эрдоль, подсознательно взявшая за основу отношение Ирвинга к своим подопечным, студентов никогда не заставляла: в 20 лет, то есть после армии, гоблин считается совершенно взрослым и дееспособным гражданином, который может сам ответить за свой выбор. Гоблинята, совершенно не ощущающие груза ответственности, пересдачи просто… боялись. Если такая неприятность всё же случалась, студент шёл на встречу с преподавателем как на казнь.       Пересдачи Эрдоль принимала в курилке на заднем дворе Юнивёрсума, месте, людном в любое время дня и ночи. Когда проштрафившийся щёлкал пятками негнущихся от страха ног, коммандер молча протягивала должнику Против Закона и отходила на 50 ярдов вглубь двора. Там женщина на глазах у потерявших дар речи зрителей ставила на голову пустой кофейный стаканчик — чтобы получить пересдачу, требовалось всего лишь в него попасть. Студент, готовый уже дать собственный хвост на отсечение, лишь бы у него не было «хвоста», обливался ледяным потом, целился… и конечно, промахивался. Коммандер Майер снимала с головы импровизированную мишень, упруго подходила к бескровному от страха гоблинёнку и протягивала студенту пулю на память:       — Незачёт. Осенью приходи.       На кафедре майора Майер недолюбливали: ливантийские шутки хороши были только в Ливанте.       Ветеранов Мединской войны на военной кафедре Юнивёрсума не жаловали в принципе: уж слишком рьяно вояки Юга подходили к воспитанию подрастающего поколения, слишком часто путали Ливант и Нэланд. Для прошедших Фронтир не существовало второго шанса, не было роскоши ошибиться. К студентам, домашним мальчикам и девочкам, которые знали о войне только по рассказам старших, «южаки» относились так же, как к своим подчинённым. Что нередко приводило к недоразумениям… Эрдоль на кафедре считали квинтэссенцией Юга: невоспитанная, вечно грязная и нестерпимо развязная.       Куратор был достоин своих подопечных.       Исстари славившийся своими знаниями и своими традициями Юнивёрсум также был известен на весь Третий Мир и своими ценами на обучение — учиться в единственном университете Равнины можно было только платно, будь ты хоть семи пядей во лбу. Но и платежеспособность не становилась гарантом диплома. С приходом в Третий Мир русов устои Юнивёрсума слегка пошатнулись: в университете стали появляться бюджетные места и даже группы социального обучения — для тех, кто хочет учиться, но не в состоянии оплатить даже льготное место. Так Юнивёрсум стал открыт для ребят из самых неблагополучных слоёв. Военная кафедра не стала исключением: в учебный год 7687/88 подобралась со всех окраин Нэланда экспериментальная группа, быстро заработавшая прозвище Генералы Песчаных Карьеров.