Дети Майера

      В «казаки-разбойники» играли, пока не зарядили дожди. И с каждой игрой Генералы Песчаных Карьеров становились всё сплочённее и сплочённее. Бессмысленно требовать от людей дружбы — надо поставить их в такие условия, чтобы взаимовыручка становилась выгодной. Сандбрюддцы, которые привыкли рассчитывать только на себя, очень быстро поняли, что вместе они сильнее, чем по отдельности. Ярен и Гальперин собрали каждый свою ганзу — и это уже была победа. Эрдоль не обольщалась, что мальчишки будут жить дружно — какая ерунда, но они учились вести за собой других и брать на себя ответственность за свои решения — а это уже немало. Цикада не мечтала о педагогических лаврах Ирвинга, она всего лишь хотела, чтобы ребята поверили в себя — и в других.       В Юнивёрсуме дисциплина Генералов была близка к идеальной. Шпана перестала опаздывать, завтракать на парах и пытаться прикарманить всё, что плохо лежит. Каждое утро сандбрюддцы приветствовали своего куратора как положено, называли исключительно «коммандер» и даже старались одеться понаряднее, насколько это возможно. Генералы полюбили своего Давнокомандующего, даже слишком полюбили…       На кафедру майор Майер заходила редко и крайне неохотно, исключительно чтобы оставить бумаги у себя на столе. Есть и спать Эрдоль предпочитала в многочисленнейших схронах Юнивёрсума, в тишине и одиночестве. Отчёты Майор также писала дома — чтобы муж проверил на грамотность. Когда в очередную перемену мадам-коммандер забежала на кафедру, она нашла на своём столе то, чего там было быть не должно… Посреди казённого, необжитого, застеленного военным серым сукном, стола лежал узелок. Ткань узелка, выцветшая от многочисленных стирок, была тем не менее хорошо накрахмалена и источала еле уловимый аромат моря. Эрдоль улыбнулась, воровато оглядела полупустой кабинет и развязала платок. Узелок содержал в себе обыкновенный бумажный пакет, в какой нэландские домохозяйки кладут бутерброды и выпечку. Майор аккуратно, стараясь не греметь стулом, села на стол и также тихо приоткрыла пакет. Пирожные. Неожиданный подклад содержал в себе полдюжины домашних пирожных. Повар — явно новичок и точно не из Нэланда: угощение представляло собой жареные во фритюре, политые мёдом колбаски заварного теста. Эрдоль ещё раз осмотрелась и надкусила одно из пирожных… Не сказать, чтобы гадость, но сахара кондитер явно пожалел. Эрдоль жевала пресноватое, плохо пропечённое тесто и улыбалась: ну вот, на 44-м году жизни у неё наконец-то появился тайный поклонник. Лучше поздно, чем никогда! Таинственный обожатель точно был не с кафедры — нэландцы купили бы презент в кондитерской и приложили к нарядной коробочке не менее нарядную записку. Кажется, кто-то из Генералов воспылал к своему куратору особенной любовью… Майор не заметила, как отправила в рот второе пирожное. Гальперин?! Лакомство слишком похоже на рифейский баурсак. Эрдоль представила, как одетый в затёртый халат и бандану Юсуф замешивает тесто, высунув от нетерпения и любви кончик языка, и засмеялась в голос. Не-е-е-е-ет! Мальчик слишком любит себя, чтобы марать руки о готовку. Он бы, скорее, прикарманил пирожные в бакерии, в самой лучшей и самой дорогой, где берут сладкое к столам Королей. Женщина не заметила, как надкусила уже третью колбаску… Когда все шесть пирожных обрели покой в желудке Майора, Эрдоль аккуратно сложила платок и просунула в складки записку с благодарностью — не сказать спасибо было бы невежливо. С тех пор узелок с выпечкой стал появляться на столе фру Майер каждую неделю. Иногда пирожные получались лучше, иногда хуже. За свою талию Майор беспокоилась мало — её больше тревожили чувства неизвестного кондитера.       Наконец Эрдоль набралась смелости и отнесла пирожные мужу на дегустацию. Майер оглядел красную как бурак верную жену и улыбнулся.       — Тебе принесли не пирожные в платке, тебе принесли сердце на блюдечке. Это иберийские чуррос. Удовольствия на пять минут, а возни на полдня. Отец мой из тех краёв был, иногда любил побаловаться, Арыська готовила — не столько стряпала, сколько ругалась. Тот, кто носит тебе чуррос, готов за тебя умереть, Сверчок.       Эрдоль покраснела до слёз. Бедная Дамаж…       Инеж Новаж, быстро заработавшая прозвище Дамаж, не докучала Эрдоль больше, чем остальные Генералы. По сравнению с другими сандбрюддцами полугоблиница-полудракониха вообще отличалась идеальным поведением. Увы, Майор, у которой все ухаживания начались и закончились предложением Равена, понятия не имела, чем вежливость отличается от флирта. Куратор давно заметила, что её студентка начала наряжаться на пары, но списала это на чисто гоблинское внимание к гардеробу и желание понравиться прежде всего мальчикам. Вот уж кому-кому, а Ярену или Гальперину она не соперница!       — Придётся разбить бедному ребёнку сердце, — Медноликий обнял жену за плечи и зарылся лицом в белые вихры. — Только бей осторожно, чтобы в будущем все осколки сложились идеально.       — Да пошёл ты.       Эрдоль, воспитанная в военной простоте, понятия не имела, как мужчина и женщина строят отношения в мирное время. В Ливанте межполовые вопросы решались оскорбительно просто: «Я хочу провести с тобой ночь», и «да» всегда обозначало «да», а «нет» было именно «нет», а не «может быть». Тогда ещё лейтенант отвечала «нет», а Майер вообще никогда не спрашивал: он брал положенное по праву. В бытность «убийцей гоблинов» Эрдоль вникла в социальные игры ровно настолько, насколько требовалось. Интрижки интересовали её не больше, чем прошлогодний снег. С Марысем также не было ничего сложного — пасечник просто вернулся спать в кровать. Цикада не представляла, что такое «бабочки в животе». Если в пузе нехорошо, нужно просто выпить касторки или миндального молока.       К счастью, фрёкен Новаж избавила своего куратора от дипломатических книксенов. Когда пара Эрдоль стояла последней перед обеденным перерывом, Инеж сама подошла к фру Майер. Девушка оглаживала потёртую бархатную тужурку, не зная, как начать разговор, но быстро взяла себя в руки.       — Вам понравились мои чуррос?       Глаза не круглые как у гоблинов и не раскосые как у драконов, миндалевидные, цвета старого золота с ярко-золотой искрой у зрачка. Кожа скорее медовая, чем золотая, а вот волосы чисто драконьего оттенка. Если бы фрёкен Новаж чернила брови и ресницы, её можно было бы назвать красавицей.       — Очень, — соврала Эрдоль.       Девушка чуть качнулась на каблучках и положила руку на предплечье женщины. Совершенно гоблинский жест внимания.       — Мы про вас всё знаем. Ну не всё, но многое, — скороговоркой, будто боясь, что её перебьют, залопотала иберка. — Вы любите сладкое… Вы страдали — я в бане видела… А у Вас были женщины?       — Были, — тут Эрдоль решила сказать правду. — Я жила со своей приятельницей Ник Рутенхас. Она звала меня замуж, я отказалась.       — Я люблю Вас, сеньора. Я знаю, что Вы замужем, но в Нэланде принято…       Тут Инеж замялась и от смущения сделалась под цвет столешницы.       — Нет, Инеж, ты ошибаешься, в Нэланде так не принято… И ты не любишь меня. Ты просто хочешь быть на меня похожей. Я тоже кое-что знаю о каждом из вас.       Инеж опустила уши и ссутулилась.       — Да… Я хочу быть как Вы, коммандер. Быть красивой несмотря ни на всё. Чтобы все любили — и мужчины, и женщины. Чтобы все восхищались. Быть всегда самой лучшей, — девушка еле сдерживала слёзы, но старалась, чтобы слова звучали чётко и ясно.       Эрдоль обняла Инеж со всей нежностью, на которую была способна.       — Ну-ну-ну… Моё золотое яблочко, моя песчинка… Когда мне было 17 лет, я о таком даже не думала. Я копала картошку, кормила кур и пасла свиней… Инеж, мой маленький самородочек, я люблю тебя, я люблю каждого из вас, потому что вас… вас можно только любить… И скажу тебе как алхимик: будь осторожна в своих желаниях, моя девочка, — неизвестно, сколько тебе придётся отдать за их исполнение. Я стала такой, когда погибли мои однополчане, моя семья… А сейчас пойдём в «Райские врата» — я угощаю.       Кураторство неуловимо изменило Эрдоль. На взгляд доктора Майера, не в лучшую сторону: Цикада стала легкомысленна и даже безалаберна. Такой Медноликий не видел свою жену даже в Ливанте. Эрдоль никогда не была серьёзной и ничего не принимала близко к сердцу. Самые страшные жизненные бури, которые ломают гораздо более зрелых и сильных людей, пролетали мимо неё и будто бы её не касались. Другая бы, потеряв дом, семью, однополчан, непременно тронулась бы рассудком, спилась, пустила пулю в висок, но не Цикада. Даже лишившись всего, девушка, как ни в чём не бывало, играла с гоблинами в палочку и плясала на пирушках. И кураторство, к которому она поначалу отнеслась без всякого восторга, дало ей новые силы. Если бы Медноликий Хирург не знал свою жену, он бы сказал, что она влюбилась. Эрдоль на самом деле влюбилась — в саму жизнь. Генералы Песчаных Карьеров, сами того не желая, дали Майору возможность снова прожить 17-летие, только на этот раз именно так, как надо: беззаботно и безалаберно.       Когда зарядили октябрьские дожди, Эрдоль не прекратила играть с сандбрюддцами в Ливант, просто игры с заброшенного завода переместились в Юнивёрсум. Факультативы не были обязательны к посещению, как часто бывает на военной кафедре, ребята оставались на дополнительных занятиях сами. Занятиями эти штудии можно было назвать весьма условно. Обычно, забравшись в один из схронов своего куратора, Генералы Песчаных Карьеров разводили в жаровне костёр, пекли на углях картошку и мясо, угощались чем бог послал и играли с куратором в палочку. В эти минуты Эрдоль начисто забывала, что она майор, наставник и годится сандбрюддцам в матери: женщина вспыхивала, сыпала искрами, матюгалась и сходилась с собственными студентами врукопашную. Генералы тоже забывали о субординации и хватали своего куратора за не предназначенные для этого места.       Глядя на улыбающуюся, разрумянившуюся жену в комбинезоне из одних дыр, Майер, сам от себя не ожидая, раздражался:       — Куда это ты намылилась, суббота на дворе, дождь стеной…       — В палочку играть.       — Во что-о-о-о-о-о?       — Ты оглох на старости?! В палочку.       — В Ливанте ты не наигралась…       — Наигралась. А теперь детей учу. Преемственность поколений, всё такое…       — А с мужем палку кинуть — уже нет?! — выходил из себя Медноликий и сам удивлялся собственному гневу.       Эрдоль пожимала плечами, подпрыгивала и чмокала Майера в висок.       — Меня на всех хватит. Ты бы, старый дурак, тоже бы свои ливантийские привычки вспомнил бы, вместо того чтобы меня к малолеткам ревновать. Сходил бы, поблядовал по старой памяти, авось и попустился бы. А то сидит, воняет. Гриб-бздюха!       Майор исчезала за дверью со скоростью молнии. Старый гоблин растерянно оглядывал разом опустевшую гостиную и присаживался к камину. Субботняя газета — приличная стариковская радость — вызывала у Медного раздражение. Кое-как пробежав глазами пару полос, от скуки подчеркнув карандашом опечатки, генерал отправлялся к книжному шкафу. Читал… читал… читал… это тоже читал… и это… и это… и это тоже читал. Всё читал. По три раза. В груди ширилась пустота, и слёзы сами набегали на глаза. Цикада снова нашла дело жизни, а он… свадебный генерал. Реликт. Символ эпохи. Старый бюрократ… Хирург смахивал слёзы самым кончиком синего когтя и брался за карандаш. Рисовать не получалось. Гоблин комкал дорогой шершавый лист, кидал шарик в камин и мутным от вновь набежавшей влаги взглядом следил, как скомканный листок сперва разворачивается, охваченный пламенем, и тут же превращается в чёрную пыль.       Потом, следуя завету жены, Майер умывался, кое-как красился, без страсти выбирал платье по погоде и шёл обедать в кофейню. Обычно генерал предпочитал небольшие семейные заведения. В кофейне старый гоблин присаживался к окну, заказывал какой-нибудь десертный коктейль и смотрел, как проходит жизнь. А жизнь в альтштадте Нэланда кипела и бурлила в любую погоду в любое время дня и ночи. Вот русы, запинаясь о брусчатку, идут исследовать сердце Северного Предела. В разноцветных дождевиках. Смеются, машут руками, по-детски показывают пальцем на проходящих мимо гоблинов и троллей, роются в прозрачных плащах в поисках смартфонов и щёлкают всё, что попадётся в объектив. Бедные. Проехать 5 тысяч миль, чтобы попасть в Нэланд в самую непогоду. Ну авось распогодится, в октябре в Северном Пределе частенько выдаются погожие деньки… Несмотря на дождь, тролли тоже вышли на променад. На тролльках — шитые мелким речным жемчугом кики их прабабушек и подвёрнутые руские джинсы. Джинсы трещат, тролльки кряхтят. Красота требует жертв!.. Майер нехотя улыбался, глядя на неохожие тролльские зады. Ткань того и гляди разойдётся! Кофейня постепенно наполнялась желающими согреться. Иногда к старому гоблину подсаживались, но Майер, вопреки привычке побалагурить, не стремился заводить разговор. Юноши и девушки тепло улыбались нарядному импозантному генералу, и Майер ловил себя на мысли, что всё это когда-то уже было. Лет 40 назад он непременно угостил бы своего соседа или соседку ликёром, пошутил на грани приличия и предложил бы продолжить вечер в почасовых номерах. И не обиделся бы на отказ. Сейчас флирт не вызывал никакого интереса.       Герр Майер возвращался домой рано, когда на улицах начинали зажигать фонари, хлебал в одиночестве прозрачный бульон с пирожком и как праведник отправлялся в постель. На часах не было и 9 вечера. В десятом часу возвращалась домой Эрдоль. Пропахшая дымом и можжевеловкой, липкая и терпкая от пота, она змеёй выползала из старого комбинезона и только из вежливости бежала мыться. Иногда Майер выпрыгивал как ужаленный из постели, хватал грязную жену за руку так, что оставались синяки, и валил на кровать. Ошеломлённая таким внезапным приступом желания Эрдоль только сдавленно взвизгивала «Больно же!». Ослеплённый горечью и внутренней пустотой гоблин совершенно не соизмерял своих сил. Ему хотелось вытряхнуть из жены всю придурь и излить наконец-то собственную боль. После близости, больше похожей на драку, Эрдоль стекала с кровати, потирала начавшие наливаться синяки и шла купаться.       — Ты совсем, что ли, ума лишился?! Так и убить же можно. Спасибо, мне Равена хватило… Дурак набитый. Думаешь, что я тебе изменяю, так дома надо переебать по-своему?! Совсем из ума выжил.       Майер виновато прятал глаза и пробовал надеть сорочку обратно.       — Я соскучился.       — Ага. Я заметила. Мне подождать, когда убьёшь, или превентивно молнией ебануть, чтобы мозги на место встали?!       — Прости меня.       — Не буду… Да что с тобой такое творится в самом-то деле?!       — Я… я ревную тебя к твоей собственной жизни.       Заметил перемены и Эсси Фитцморген. Столовалась Эрдоль теперь исключительно в «Райских вратах» — Майору нравилась и сама забегаловка из ларька и трёх столов, и ассортимент — стандартная кулинарная дребедень здесь была как будто более вкусной, чем в других подобных местах, и сам шеф — Эсси казался Эрдоль похожим на Майера в молодости. По крайней мере, за гардеробом «кофейник» следил так же рьяно. Женщина старалась похвалить каждую обновку.       — У тебя новые ресницы!..       — Фу, как грубо, майор, о таком не принято говорить вслух… С пёрышками! Вам нравятся?!... Или слишком ярко?..       — Футболка тебе очень к лицу.       — Еле свой размер нашёл. И почему русы такие маленькие…       — Ты купил джинсы!       — И очень об этом жалею. Брал с припуском для хвоста, а сзади всё так висит… (Мужчина закатил глаза под самые красные пёрышки.) …будто до ретирады не дошёл. Простите, пожалуйста… И вообще ужасная одежда — ног совершенно не видно. Зачем носить брюки, которые не украшают ноги… Знаете, майор, у русов, может быть, цивилизация и ушла далеко вперёд по сравнению с нашей, но в красоте они ничего не понимают. Они ездят на некрасивых моторенах, едят и пьют из некрасивой посуды, носят некрасивую одежду. Они не замечают красоты вокруг себя. Неудивительно, что Второй Мир погиб.       — Ты рассуждаешь как третьемирец и как гоблин. И как гражданин Нэланда.       Эсси махнул пёрышками и подложил в стаканчик Эрдоль ещё одно облачко сливок.       — Вы стали иначе улыбаться. Теперь Ваша улыбка похожа на улыбку, а не на оскал.       — Я и говорю — как гоблин.       — Вы похорошели. И стали мягче…       — Эс, ещё одна порцайка сливок — и я вдобавок стану круглее!       Гоблин опустил глаза и воровато улыбнулся.       — М-м-м-м… Не думаю, чтобы герр Майер давал Вам потолстеть.       Эрдоль почесала сквозь комбинезон синяки и молча принялась за сливки.       Вообще Эсси, несмотря на манерность и нездоровую страсть к тряпкам, цацкам и штукатурке, был необыкновенно мил и естественен. «Кофейник» «Райских врат» представлялся Эрдоль образцовым нэландцем. Мама и папа — граждане Северного Предела в несчётном колене. Родился в доме или в просторной двухэтажной квартире, с детства был забалован родителями, бабушкой, дедушкой и соседями. Ни в чём не знал отказа. В семье совершенно точно была прислуга. Потом схолия. В точных науках плавал с первого класса, но всегда отличался цепкой памятью и необыкновенной артистичностью. Учился очень хорошо, но при этом посредственно. Аттестат из одних троек. Армия… Конечно, альтернативная служба. Не знает, каким концом берут гевер, хорошо, если собственный конец не отстрелит. На альтернативке точно был поваром или бариста. После армии учиться не пошёл, так как платить за Юнивёрсум в семье денег нету. Да и склонности к наукам не наблюдается. С благословения папеньки и маменьки открыл собственную кофеенку. Не ищет добра от добра. Пьёт из маленького стаканчика, зато из своего. А если бы вдобавок красился поменьше, был бы настоящей красавицей… Как и все нэландцы, не выбирает между мужчинами и женщинами, но при этом особых авансов не раздаёт никому.       — Эсси, а у тебя есть парень или девушка? Или ты вообще семейный человек?       Эрдоль отправила в рот последнюю ложку сливок и пристально оглядела уши шефа.       Всегда вежливый Фитцморген вдруг вспылил:       — Не Ваше дело, майор!.. Жуйте и дуйте, куда собирались… Извините… Я не хотел… Не знаю, какая муха укусила… Хотите ещё кофе? За счёт заведенья.       Майор еле заметно ухмыльнулась. Так вот в чём дело… Недаром «кофейник» ходит на работу расписанный, как пасхальное яйцо. Ну что ж… Щедроты судьбы тоже заканчиваются.       …Дождь, как это часто бывает в октябре, лил с самого утра. Казалось, небо и море поменялись местами и Хав вскоре поглотит Нэланд. Октябрь неистовствовал, плевался и пузырился. Лужи превратились в моря, а ручейки — в реки, реки вышли из берегов и теперь несли к злому клочками ощипанному морю окурки, бумажные стаканчики и мёртвые листья. По улицам невозможно было пройти, чтобы не замочить ног.       Эрдоль, зябко поёживаясь на пронизывающем мокром ветру, шла через анфиладу на стоянку, как вдруг увидела Эсси. Мужчина, без моторена и даже без зонта, уже в чулках и невыносимо короткой юбке, сам напоминал захваченный стихией лист.       — Господи, Эс, ну ты и учудил…       Гоблин виновато хлопнул ресницами. Эрдоль привычно махнула рукой, снимая с моторена алхимическую защиту и открывая обе двери. «Кофейник» неловко, будто боясь испачкать салон, жался к двери.       — Простите, я Вам так нагрубил в обед…       — Дур…ачок.       Майор вывернулась и достала с заднего сиденья плед. Фитцморген, больше замёрзший, чем промокший, с удовольствием закутался в шерстяное покрывало. Эрдоль вытащила из бардачка серебряную, в красивой кожаной оплётке фляжку. Мужчина дрожащими пальцами отвертел крышечку и с удовольствием выпил всё «успокоительное» Майора. Эрдоль быстро пристегнула своего попутчика, пристегнулась сама и вырулила со стоянки Юнивёрсума.       — Мне так неудобно перед Вами… Мой моторен в ремонте…       — Куда едем?       — В Тролльхаге.       Эрдоль присвистнула и дала по газам. Тролльхаге, приличный, но спальный район Нэланда, находился в часе езды от Юнивёрсума. Почему Эсси не снимет квартиру рядом с работой… А впрочем, его дело. «Кофейник» тем временем согрелся и принялся рассматривать салон. Свой моторен Эрдоль любила, но внутри он ничем не отличался от автомобиля любого нэландского военного. Особенно пристально мужчина рассматривал изображение Господина Смерть на бардачке.       — Красиво нарисовано. А зачем?       — Оберег на удачу…       — А…       Несмотря на непогоду, Эрдоль неслась под 100 миль в час. Привычка лихачить сохранилась у неё ещё со времён «убийц гоблинов», и женщина рассекала по банам Нэланда так же дерзко, как по Эрдольтракту. Фитцморген мял покрывало и изредка шмыркал носом.       — А как долго Вы за рулём?       — С 22 лет. Но права получила только в 33.       — А…       Эсси нахохлился и принялся глядеть, как по стёклам бежит вода.       — Вы отлично плохо водите… Сразу видно, в Ливанте учились… Скоро поворот будет, вот там сверните, как раз на мою улицу.       Фитцморген жил в Старом Тролльхаге. Огромный воронёный моторен полз по узенькой мощёной улочке как чудовище Рагнарёка. Остановились перед одним из трёхсотлетних, утопающих в саду особняков. Смеркалось. В соседних домах начали зажигаться огни, из труб на крышах шёл дым. Дождь прекратился. Эрдоль отстегнула своего попутчика. Да-а-а-а-а, выезжать обратно на бан будет той ещё задачкой. Эсси снял с себя плед и обернулся, чтобы положить его обратно на заднее сиденье. Зрачки гоблина в темноте сделались совершенно круглыми. Тут мужчина, не выпуская покрывала из рук, опёрся о водительское сиденье и поцеловал фру Майер. Губы были холодные и сладкие от помады. Первый поцелуй оказался разведкой на местности. Каждое последующее лобзание становилось всё смелее и умелее. Эрдоль отстегнулась, положила руки на потолок салона — и воронёная махина растворилась в воздухе.       — Не люблю лишних глаз.       Первый в жизни Эрдоль настоящий адюльтер превратился в череду акробатических этюдов и закончился фатальным фиаско: гораздо больше, чем за удовольствие любовницы, Эсмеральд переживал за сохранность своих чулок. Путаясь в собственных ногах, «кофейник» кое-как перелез на заднее сиденье, крупная, но гибкая Эрдоль запросто оседлала мужчину, но каждое движение её бёдер заставляло Эсси ойкать, ёрзать и больно ударяться коленями о спинки передних кресел — модник боялся, что чулки от трения пойдут стрелами. В итоге даже не вспотевшая майор плюхнулась всем весом на руку любовника и принялась отыскивать в комбинезоне трусы. У Эсси же пострадало только самолюбие. Мужчина растерянно оглядывал целые, но заляпанные чулки и тоже пытался одеться.       — Вы так и не кончили…       — Молчи уж, герой-любовник…       Фитцморген кое-как втиснулся в трусы и юбку.       — Простите, майор, я пойду… А то меня сын ждёт…       От удивления Эрдоль выронила исподнее.       — У тебя есть сын?! Я думала, тебе лет 20…       Эсси покраснел сквозь размазанный тональник.       — Мне 25. А сыну — 10…       Представления Майора о благополучии Эсмеральда Фитцморгена оказались несколько преувеличенными.       Как-то незаметно для себя Эрдоль согласилась поужинать с семьёй «кофейника». Уже по пути к дому Фитцморгенов Цикада поняла, что и малефициары могут ошибаться. Сад перед особняком был переоборудован в огород, большую часть которого занимали картофельные и капустные гряды. Урожай давно был собран, и перекопанная голая земля производила удручающее впечатление, особенно на контрасте с парадным крыльцом. Дом, видавший и лучшие времена, давно требовал хотя бы косметического ремонта. На газе семья Фитцморген тоже экономила — бра на стенах светили в четверть силы, большая часть холла утопала в зловещей полутьме, огромные тени на стенах делали помещение ещё более просторным и жутким. На стенах Эрдоль не заметила ни картин, ни фотографий, ни эстампов, только плотные обои в незаметный цветочек. Половицы под ногами тоже не скрипели. «Бедненько, но чистенько», — ухмыльнулась про себя Майор. На шум вошедших прибежал с кухни гоблинёнок в клетчатом шерстяном платье с желтоватыми кружевами. Мальчик прищурился на гостью и, не обнимая отца, бросил:       — Шеф, ты опоздал!.. Вы варенье ели! Без меня!       Эрдоль покраснела. И в самом деле, лица обоих были заляпаны бордовой помадой Эсси, в полутьме выглядящей как черничный джем.       — Дрю! Засранец… Как не стыдно! Поздоровайся с коммандером!       Но Дрю, совсем как отец подбирая нижнюю юбочку, уже понёсся обратно на кухню:       — Гра! Гра! А батька с какой-то бабой пришёл!       — Дрю! Что за манеры!       Герр Фитцморген положил руку на плечо Майора и чопорно препроводил гостью в кухню. За столом, уже накрытым к ужину, восседала троллька с вязанием. Цикада, повидавшая немало мурманов и биров, такую тролльку видела впервые: её чувству собственного достоинства могла бы позавидовать любая аристократка Запада. Маленькая, но весьма субтильная для тролльки, женщина была преисполнена такого величия, что рассчитанная на гоблинов кухня становилась словно бы меньше. С гладко зачёсанными в пучок волосами и в сером гоблинском платье, она могла бы украсить собой даже столовые Королей. Фру Фитцморген цепко оглядела лица вошедших и едва заметно улыбнулась. От этой улыбки Эрдоль стало не по себе — так улыбаются очередной девушке чересчур любвеобильного сына.       — Здравствуйте, мама, — почтительный сын незамедлительно поцеловал маму в чистый серый пробор. — Это майор Майер с военной кафедры.       Фру Фитцморген ещё раз словно сквозь невидимые очки оглядела гостью.       «Вот пизда! — вспылила про себя Эрдоль. — Всего на 10 лет меня старше, а сколько спеси. Королевишна обдристанная…»       — Умойтесь, дети, и пора за стол.       «Дети» относилось ко всем присутствующим. Майор скрипнула зубами от раздражения. Никто и никогда не разговаривал с таким снисходительным презрением ни с лейтенантом Вёсневой, ни с майором Майер. Эрдоль на целое мгновенье ощутила себя поломойкой из «Весёлого индюка». По волосам пробежали искры.       — Не обижайся на маму, я её единственный сын, я её и так уже огорчил 10 лет назад, — тут же зашептал Эсси.       — Мамочкина отрада…       Майор сделала над собой усилие, чтобы не ткнуть кулаком в почку нечаянного любовника.       В ванной света было ещё меньше, чем в холле. Эрдоль в ожидании своей очереди ни умывание присела на край купальни. Фитцморген быстро переоделся в домашнее платье, отклеил ресницы и принялся что есть силы намыливать щёки. Когда мужчина смыл пену, Майор не узнала «кофейника». Мордочка Фитцморгена — свежая, розовая, вся в ярких рыжих веснушках — поражала детскостью и наивностью. Без макияжа Эсси выглядел на все 15. Эрдоль ни за что бы не поверила, что этот мальчишка — уже сам отец и кормилец семьи. «Боевой раскрас» был маской, за которой Эсмеральд Фитцморген пытался скрыть свои слабость и ранимость. Майор быстро отмылась от помады, промокнула лицо полотенцем и прошла за стол.       Угощение Фитцморгенов оставляло желать лучшего, но на столе ожидали своей очереди вино и можжевеловка. Эрдоль, не дожидаясь предложения, налила себе вина и положила картошки. Фру Фитцморген только пощурилась. Дрю примостился рядом с отцом и принялся трескать капустный салат прямо из салатницы. Похожи отец и сын были необыкновенно и напоминали скорее братьев.       — Эндрю Фитцморген, что за новости!       Эндрю Фитцморген не обращал на чопорную бабушку ни малейшего внимания и продолжал хрустеть крупно нарезанными листьями.       — Майор, а у Вас есть дети?       — Есть, фру, 30 человек, и все поросята, каких поискать. Эндрю ангелочек на их фоне.       Эсси, побелевший от смущения, тут же побежал заглаживать бестактность гостьи:       — Мам, майор хотела сказать, что она куратор экспериментальной бюджетной группы. Я тебе рассказывал, что у нас на военке в этом году набрали студентов из неблагополучных семей. И фру Майер их коммандер.       — Фру? — старая троллька сделалась похожей на ледяную скульптуру, удивительно, почему посуда не покрылась инеем. — Вы замужем?       — Ага. За заместителем главного врача центрального нэландского госпиталя, генерал-полковником Иегудой Майером, кавалером ордена Мёртвой Головы. Медноликим Хирургом. Ну если Вам это о чём-то говорит, конечно, — сдержать раздражение не было сил, и Цикада подлила себе ещё вина.       — Удивительно…       Фру Фитцморген сжала губы так, что они превратились в ниточку.       Тем временем Дрю расправился с большей частью салата:       — А я думал, человечьи бабы коммандерами не бывают…       Батя и бабушка тут же вышли из себя:       — Немедленно вон!       — Да что вы к нему пристали, в самом деле. Пусть говорит как хочет. В конце концов я же в самом деле человечья баба, — от пережитых за день событий и оставляющей желать лучшего закуски Эрдоль захмелела.       Эсси с молчаливого разрешения матери проводил гостью в свою комнату. Женщина оглядела весьма непритязательную обстановку и, сняв сапоги, устроилась на целомудренном ложе Фитцморгена. Эсси прилёг рядом.       — Не обижайся на маму. Она так ревнует, потому что… да по всему. Потому что она не была замужем. Я же не законный, а узаконенный. Потому что Дрю тоже незаконный… С ним вообще ужасно глупо получилось. Я в последнем классе схолии со своей одноклассницей… ну сама понимаешь… А получилось так, что Дрю родился… Господи, лучше бы я тогда не кончал…       — С таким подходом — лучше бы и не начинал.       — А Дрю вообще дрючить надо…       — Дурак многолетний. Дрю не дрючить надо, а любить, а ты, мудозвон роскошный, только деньги зарабатываешь.       Эсси тяжело вздохнул.       — Ты располагайся как хочешь, а мне надо у Дрю ещё уроки проверить… Прости, что всё так криво получается. Я всё же плохой хозяин…       Когда за почтительным сыном и внимательным отцом закрылась дверь, Эрдоль вдруг ощутила себя страшно уставшей. Попойки с Генералами, капризы Майера, дурацкий адюльтер разом дали о себе знать. Женщина выкрутила газ в еле теплящемся рожке, стащила с себя комбинезон и с удовольствием забралась под одеяло. Спать-спать-спать… Утро вечера мудренее. Завтра будет. В самой глубине душе шевельнулось что-то похожее на совесть, но Цикада задушила ростки тоски в зачатке: «Обойдётся, сатана кукурузная». Эрдоль машинально почесала уже почти сошедшие синяки, ещё чуточку поворочалась, стараясь найти самое уютное положение, и уснула. Ближе к ночи пришёл Эсси. Гостья помурлыкала во сне и прижалась к гоблину всем телом. Мужчина провёл рукой по неровной от шрамов спине до самого огрызка хвоста и вскорости тоже заснул, вдыхая еле ощутимый запах полыни и пороха. После первых петухов спать в отцовскую кровать пришёл Дрю. Гоблинёнок растолкал взрослых, устроился между ними и очень быстро уснул — ему больше не было страшно.       Эрдоль проснулась с рассветом. Отец и сын безмятежно спали, изредка вспрядывая во сне ушами, — конопатые мордочки обоих улыбались. И фру Майер поняла, насколько она соскучилась по мужу. Медноликий Хирург давно сделался частью её самой, их дурные мятущиеся души стали одним целым, и никакие отлучки и попойки не нарушат этой связи. В болезни и здравии, в богатстве и в бедности… Майор вдавливала газ до упора, желая как можно скорее оказаться дома.       Медный спал. Докрасна каштановые пряди разметались по подушке и в лучах солнца казались ручейками лавы. Лицо старого гоблина было иконописно спокойно, и даже морщин как будто стало меньше. Чёрные брови на свету атласисто блестели. Эрдоль, не снимая комбинезона, присела на самый уголок кровати и всхлипнула. Гоблин открыл глаза. Апельсиново-рыжие, с золотой искрой у зрачка.       — Ты пришла…       — Я пришла, дядь Май. И больше никуда не уйду.       Фру Майер обняла мужа и расплакалась по-настоящему.