Дети Майера

      История получилась старая как мир и бесконечно пошлая.       Настолько пошлая, что её можно было бы и не рассказывать, но… Горничная Арманда Фитцморгена была беременна. Ничего особенного в этом положении не было, кроме того, что отцом будущего ребёнка был сам Арманд. Я и говорю — пошлая.       Арманд Фитцморген был из тех гоблинов, о которых рассказывать по сути и нечего. Мама — коренная нэландка в несчётном поколении, получившая от родителей дом и благословение, служившая в Ливанте, вернувшаяся в Северный Предел из Страны песков с трофеями, самым ценным из которых был сын Арманд.       К внезапным наследникам гоблины с их половой моралью относятся легко: граждан Нэланда прибыло. Отцы и матери — одиночки не воспринимают своё положение как трагедию, потому что трагедии нет — жизнь продолжается. В конце концов, бастарда всегда можно узаконить, было бы желание. Эстер Фитцморген решила, что её сын будет носить именно её фамилию.       Детство, отрочество и юность Арманда не отличались от детства, отрочества и юности всех нэландских гоблинят. Но после положенной армии в Арманде вдруг взыграл авантюрный дух матушки, и молодой мужчина отправился путешествовать по Третьему Миру. Из кругосветки насмотревшийся на чудеса Равнины Арманд вернулся словно бы не в своём уме и, вместо того чтобы заняться настоящим ремеслом, ударился вдруг в духовные поиски. Эстер, медсестра в центральном нэландском госпитале, на причуды великовозрастного сынули глядела сквозь пальцы — папаша-то его тоже с прибабахом, от осины не растут апельсины. Соседи на гоблина, занимающегося алхимией, смотрели сперва как на умалишённого, а потом плюнули — пусть Эстер сама следит за своим заподольщиком. Арманд зачитывался алхимическими трактатами, понятия не имея, откуда в рожках берётся газ, а в лампе — керосин и каким образом на столе каждый вечер появляются пиво, вино и можжевеловка. Гоблин был уверен, что булочки в хлебной корзине появляются сами, без какого бы то ни было участия извне. Когда Эстер умерла — несправедливо рано и невыносимо глупо, Арманд, мужчина с точёным лицом и ранней живописной сединой, впервые в жизни отправился в булочную. Над газовой книжечкой гоблин проплакал целый вечер и, не в силах понять великой мудрости коммунальных платежей, отправился за разъяснениями к соседям. Соседи сжалились над чудаком — подыскали ему работу, какой в Нэланде обычно занимаются инвалиды, а заодно и помощницу по хозяйству — мурманку Иванку.       Иванка, Иванна Горская, была знакома с реальной жизнью едва лучше своего новоиспечённого майстера. Девочка, сирота благородной фамилии, воспитывалась в закрытом женском пансионе, где готовили хороших жён, а не хороших горничных. Иванка, знавшая наизусть сказки Третьего Мира, обладающая приятным сопрано и очень тонкой талией, сама понятия не имела, как нужно платить за газ и воду, но ради Арманда Эстеровича была готова на всё, даже чистить картошку. Боярышня влюбилась в своего хозяина так, как можно только в юности: высокий, стройный вопреки всему гоблин с красивым лицом и красивыми сединами сделался для не в меру экзальтированной мурманки богом. Днём затянутая в корсет так, что невозможно дышать, девушка плакала, утирая личико кончиком плохо накрахмаленного передничка, зато вечером все невзгоды дня вознаграждались с лихвой: Арманд Эстерович брал её за ручку и рассказывал о днях своей молодости. Троллька ахала, и в её глазах, тёмных, как Северное море зимой, переливалось северное сияние. Гоблин ахал следом и прикладывался к шершавой от бесконечных стирок лапке. Как могла случиться беременность — событие в общем-то низменное и бездуховное, ни горничная, ни майстер понятия не имели. Просто Млечный Путь был в этот вечер особенно чистым, а сверчки в саду слишком громко орали о любви.       Когда прошло три месяца, а положенных дней так и не наступило, мурманка в один вечер превратилась из Иванки в Иванну Георгиевну и вызвала майстера на ужасно некрасивый и подлый разговор.       — Арманд Эстерович, имею сообщить Вам благую весть, — деловито начала троллька, у которой раньше даже свиньи не поросились. — Так как я нахожусь в положении, приличествующем больше замужней даме, то считаю необходимым узаконить наши с Вами отношения долженствующим порядком.       Гоблин побелел под цвет седин, выхлестал рюмку и схватился за сердце — такого поворота событий он не ждал. Ах, этот невыносимо жестокий мир, вселенская несправедливость! Не в силах вынести новости, Арманд Эстерович подобрал юбки и заперся в спальне. Запирался в спальне он до самого срока родин. Милая Иванушка из девушки-ивы со звёздчатыми глазами с каждым днём всё больше превращалась в обыкновенную пузатую и весьма горлопанистую тролльку. Когда на свет появился сын Эсмеральд, Арманд решил, что его жизнь стала окончательно невыносима, а младенец и грубая толстая баба — первая помеха высоким думам и алхимическим изысканиям. Бежать! Бежать как можно дальше! На край света и за край! В Винланд! Иванна Георгиевна придала морганатическому мужу ускорения лопатой для хлеба. После пары ударов деревянной лопатой по полушариям нижнего мозга гоблин одумался и перед своим последним путешествием первый раз в жизни поступил как взрослый человек: он узаконил сына и завещал ему дом. Желая Арманду счастливого пути, Иванна Георгиевна забыла о воспитании и от души харкнула низвергнутому богу на юбку. Больше Арманд Фитцморген в Нэланде не появлялся.       Сына Иванна Георгиевна воспитывала в негоблинской строгости.       Сказки, песенки и экзальтированные восторги быстро выветрились из головы бывшей пансионерки — нужно было жить. А жить хотелось не хуже соседей-гоблинов.       Старый сад Фитцморгенов быстро превратился в обыкновенный мурманский огород, засаженный картошкой, капустой, репой, морковкой, тыквами и кабачками, а по сезону — и редиской. Цветы Иванна Георгиевна больше не любила. На заднем дворе ставшая внезапно необыкновенно оборотистой троллька поставила птичник и свинарник — яйца и мясо шли не на продажу, а для личных нужд. Чтобы не бедствовать, панна Горская открыла дома что-то вроде пансиона и за умеренную плату с удовольствием брала под присмотр соседских детей. Гоблинята, в Нэланде исстари росшие как трава, у бывшей пансионерки знакомились с дисциплиной и правилами хорошего тона. На сына гоблинское привольное воспитание не распространялось.       С раннего детства Иванна Георгиевна прививала ушастому чаду мысль, что он её единственная надежда и опора.       — Эсси, твой отец был не плохим, но крайне безалаберным человеком, который не думал о будущем — ни о своём, ни о твоём, ни о моём. Для мужчины это непростительно. Мужчина должен брать на себя ответственность — и за себя, и за своих близких, — поучала затянутая в корсет словно в кирасу троллька. — Дисциплина, самодисциплина, умение поглядеть в глаза собственному страху — самые важные качества для мужчины.       Но гоблинская кровь брала своё. Эсси не хотел дисциплины, он хотел озорничать как все его ушастые сверстники. Материнские сентенции влетали в одно ухо, слегка задерживались в досиня-чёрной голове, и тут же вылетали из другого — и мальчик бежал гулять с соседской ребятнёй. За отлучки, драки и порванные платья Иванна Георгиевна наказывала ремнём и прополкой огорода. Эсси послушно дёргал на морковных грядках мокрец и мечтал. Мечты уносили гоблинёнка так далеко, что в итоге сорняки оказывались прополотыми от морковки. Троллька сына била.       В схолии мальчик учился посредственно по всем предметам. Гораздо больше наук гоблинёнка интересовали страны, народы, культуры и особенно моды. Одеться Эсси любил и умел, умел так хорошо, что к 13 годам стал иконой стиля в классе.       На тринадцатый день зачатия состоялся исторический разговор.       — Эсмеральд, — достоинству Иванны Георгиевны могли бы позавидовать все иберские и бритийские монархини, — ты уже совсем мужчина. И должен знать, что… хм… половые отношения между мужчиной и женщиной обязаны происходить только после официального заключения брака.       Но Эсси был гоблином. Ещё в детстве он увидел, чем девочки отличаются от мальчиков, и теперь после школы любил поизучать эти отличия руками в полутёмном гроте на берегу Хав. На вкус отличия были одинаковыми и отдавали морем. Если бы Эстер Фитцморген была жива, она бы сказала, что Эсси пошёл в деда — мечтателя, искателя, очарованного странника. Эсси продолжал очаровываться и очаровывать и после года относительно целомудренных путешествий и поисков осмелился выйти во взрослую жизнь. Для его одноклассницы Каи введение во взрослую жизнь оказалось приятной, но несколько болезненной процедурой. Упрямые гоблинята решили, что будут проделывать это каждый день, пока не станет не просто приятно, а очень приятно. Когда любовники наконец-то научились достигать совместного оргазма, они быстро охладели к телесным упражнениям и вернулись к интеллектуальным: на носу был последний класс схолии.       Во взрослую жизнь Эсмеральд Фитцморген вышел с дипломом о среднем образовании в одной руке и с сыном в другой. Новость о скором отцовстве 15-летний гоблинёнок воспринял неестественно спокойно, решив, что как-нибудь само рассосётся. Не рассосалось. Родила Кая за три месяца до выпускного и на праздник пришла с корзинкой, в которой видел десятый сон сын. Обмывание дипломов плавно перешло в крестины в ближайшем фонтане. В видавшую виды шляпу, одолженную у нищего, положили записочки с именами — новоиспечённый отец вытянул «Эндрю». Креститься Эндрю не хотел. Разбуженный возлияниями вчерашних школяров, гоблинёнок сперва хмурился, щурил младенчески мутные глазки, а потом выпустил жёлтую струю на белоснежное выпускное платье отца…       Домой воспитываемый в строгости и почтении к матери Эсмеральд вернулся пьяным как помор. В холле юноша всё же наступил на хвост платья и растянулся под ногами Иванны Георгиевны, в последний момент успев втырнуть в руки тролльки корзину с младенцем. Потревоженный Эндрю расплакался.       — Эсси, что это всё значит… — впервые в жизни Иванна Георгиевна лишилась своего хладнокровия.       — Это… мой… сын… — прошлёпал разбитыми губами отец и отключился.       Всю следующую неделю панна Горская бушевала как Северное море поздней осенью. Эсси только успевал увёртываться от летящих в него предметов. Совеститься и падать матери в ноги не хотелось — надо было жить дальше, обратно Эндрю всё равно не родить.       — Мама, не орите так, пожалуйста, своего внука дурачком сделаете.       После этой фразы Иванна Георгиевна поняла, что всё же сумела воспитать сына настоящим мужчиной.       Эндрю, сокращённо Дрю, рос настоящим поросёнком.       Как молодого отца, Эсси определили к альтернативной службе. Вдосталь наумилявшись мокчащему сушку младенцу, полковник, уже сам дважды прадедушка, записал не ко времени нарядного новобранца буфетчиком в Штаб — служба непыльная, если не сказать ленивая, мальчишка смазливенький, к Штабу в самый раз, и с сыном поиграть успеет.       С восьми утра и до трёх пополудни аккуратно подкрашенный Эсмеральд Фитцморген, которого форма делала чуть более фигуристым, подавал генералам и самому Давнокомандующему завтрак, ланч и обед и наливал заслуженную запрокиньку во здравие Нэланда. Накормив и напоив верховное командование, рядовой Фитцморген отправлялся хозяйничать домой. В отличие от своего отца, Эсси прекрасно знал, что газ в рожках и булочки в корзинке не самозарождаются. Возиться с сыном юноше нравилось, но сам факт отцовства он в полной мере так и не осознал. Эсси воспринимал сына скорее как младшего братика, нежели своего отпрыска, — и разрешал ему всё, что запрещала бабушка.       Иванна Георгиевна, казалось, обрушила на внука всю педагогическую ярость. С первых же дней троллька завела для Дрю чёткий распорядок дня и весьма скромное, но чрезвычайно полезное меню. Ограничения распространялись даже на ласки. До прихода отца гоблинёнок пил на завтрак молоко, на обед ел невкусный овощной суп, обнимался с бабушкой, только когда та разрешала. Но стоило в холле зашуршать отцовским юбкам, как гоблинёнок превращался в настоящего бесёнка: Дрю орал бакланом и, снося всё на своём пути, бежал встречать отца. Эсси не разделял педагогической системы матери и баловал сына где только мог: разрешал съесть вместо ужина пирожок или бзделепушку, ложился с сыном спать в одну кровать и дарил очень дорогие безделушки. Довольно быстро не по годам умненький Дрю научился вить из отца и бабушки верёвки.       После армии Эсси, не искавший добра от добра, устроился в кофейню. Посетители быстро полюбили нарядного и общительного бариста и оставляли щедрые чаевые. В доме появились деньги. С третьей зарплаты Фитцморген купил видавший ливантийские пески, разваливающийся на ходу моторен и был очень собой горд. Мама и сын тоже гордились. Опьянённый счастьем родных, Эсси решил накопить денег на собственную кофейню.       — Дядь Май, а давай ты наденешь чулки с красными стрелками и туфли те праздничные с красной подошвой, в которых ты ещё ходить не можешь…       Старый гоблин отложил книгу и посмотрел на жену так, будто видел её первый раз в жизни.       — А в натуральном виде я тебя больше не возбуждаю?..       Эрдоль покраснела и опустила глаза.       — Возбуждаешь, конечно. Но… э-э-э-э-э… м-м-м-м-м… Ну… Как бы это сказать… Ну… ты и так красивый, а в чулках и на каблуках будешь вообще отвал башки.       Майор смахнула слёзы стеснительности. Генерал Майер пожал плечами и нехотя вылез из нагретой постели. С чего это Сверчку приспичило разнообразить семейную жизнь, когда за более чем 20 лет знакомства всё всегда было прекрасно… Но слово женщины в Нэланде закон, какую бы постельную причуду она ни требовала.       — И сорочку снять не забудь! — донеслось следом.       В гардеробной старый гоблин копался долго. Те самые, с красным исподом, туфли были глупой и эксцентричной покупкой. В своё время Медноликий Хирург влюбился в них как в женщину и совсем не подумал, что в его возрасте ходить на гвоздеобразных каблуках будет тяжело. Но туфли… Да. Это была не обувь, это была квинтэссенция чувственности и желания из чёрной лаковой кожи с подошвой настолько непристойного красного цвета, что эти туфли можно было носить только в собственной спальне.       Перед дефиле гоблин повертелся перед зеркалом. Отражение определённо радовало. Да, он всё тот же Медноликий Хирург, первая красавица Ливанта, ночная мечта всех окрестных генералов и самого Короля и икона стиля для первогодок. Загар давно сошёл, но кожа всё равно хранит лёгкий оттенок меди. Живот по-прежнему впалый как у юноши, ноги без пятен и вен, а то, что пониже пупка и повыше бёдер, до сих пор не потеряло своей стати… Старый брюзгливый хрен! Совсем забыл, каким он может быть…       Эрдоль полностью разделила восторги. Женщина довольно жёстко схватила гоблина за хвост и прижала к себе. Майер совершенно не тревожился ни за сохранность чулок, ни за целостность постельного белья. Любовники кусались, царапались и погружались в перину и подушки словно в море, изредка выныривая, чтоб застонать и набрать в лёгкие воздуха для следующего стона. Такой страстной Медный свою любовницу не видел никогда. В какой-то момент сознание его помутилось, и он увидел себя со стороны — глазами Эрдоль. Ощущения тоже переменились — старый гоблин ясно чувствовал приближающийся оргазм, но не свой… В дурной литературе физическую разрядку сравнивают с фейерверком. Майер ощутил настоящий лесной пожар. Гудящая и стонущая стена пламени, от которой не спасётся ни живое, ни мёртвое, накрыла гоблина с головой.       Очнулся Медный в самом деле от нестерпимого запаха гари и палёной кожи. Эрдоль, бледная настолько, что веснушки казались чёрными, не дышала. По волосам женщины пробегали искры. Постель тлела. Перина, подушки и одеяла из голубых сделались цвета сыра с плесенью: молнии прошли сквозь кровать, к счастью, не задев самого остова. Майер вскочил с жены и тут же взвыл от боли в спине. Фру Майер открыла глаза и принялась нашаривать одеяло.       — А в следующий раз, когда кончишь, дом сожжешь?!... Не, бесспорно, двинуть на тебе кони — благородная смерть…       Эрдоль прикрылась остатком одеяла.       — Угу. Тут же попадёшь в Вальхаллу. Интересно, в Вальхалле есть госпиталь?       Хирург, беспрестанно морщась от боли, пытался повернуть голову, чтобы поставить себе предварительный диагноз. Наконец, генерал Майер взял себя в руки и подошёл к зеркалу. От самого основания хвоста и до плеч раскинуло крону нерукотворное Мировое Древо.       — Термический ожог третьей степени, — будто издеваясь, проконстатировала жена. — Сердце не задето. Недельки две почешешься.       Тут старый гоблин взбесился окончательно.       — Что это за ваши алхимические штучки?! Эзра научила?! Ты с Эзрой спала?! О-о-о-о-о-о-очень в её духе!       Эрдоль не торопясь встала с кровати и пошла в ванну. Оттуда альчемистрин вернулась с пузырьком йода.       — Во-первых, не ори. Во-вторых, сядь. В-третьих, это алхимическая сексуальная техника, называется «Поцелуй Вечности». Ты объединяешь с любовником сознания, и вы можете чувствовать ощущения друг друга — это чтоб лучше кончить. Да, Эзра научила. Я решила попробовать. Но не знала, что так выйдет. Прости. Больше не буду. У нас теперь спины почти одинаковые…       Майер раздражённо перекинул волосы на грудь и замолчал. М-да, душевно потрахались, ничего не скажешь. Тишина, такая же густая, как запах гари, изредка прерывалась сдержанным генеральским ойканьем.       — А если бы ты, кончаючи, мне молнию пропустила через сердце?       — Ну, стала бы вдовой. Ты, если чо, завещание написал? Не, я на твои богатства не претендую, у меня свои есть, но всё же. Слушай, давай брачный договор составим?       — Знаешь, Вёснева, если бы ты не была такой сволочью, я бы никогда тебя не полюбил…       — На самом деле мы стоим друг друга. Два сапога пара — да оба левые… Ты кровать обмерь, а я пойду съезжу за постельным.