Дети Майера

      — Самое великое счастье, Эс, это прожить жизнь без потрясений. Вот ты говоришь, что я опытная, умная, мудрая, видела всё на свете и весь свет… Но никогда не задумывался, какой ценой дался мне этот опыт. Если уж говорить откровенно, то я должна тебе завидовать, а не ты мне: в твоей жизни не происходит решительно ничего. Самым выходящим из ряда вон событием было появление сына. Да и то воспитание Дрю тебя шибко не напрягает. Твой единственный страх сейчас, в твои 25, — разозлить мамашу.       Майор сдавленно зевнула, легла грудью на парапет и не спеша принялась за яблоко в карамели. Закат делал волосы женщины совершенно розовыми, последние солнечные лучи плескались золотом в глубине глаз. Эсси любовался хищным драконьим профилем. Вообще, вся Майор целиком в такие минуты напоминала скога. Особенно когда надевала серое платье. Мужчина рассмеялся, вспомнив, как полгода назад попытался переспать с «убийцей гоблинов». Нет. С кем — с кем, а с Майором лучше дружить: жемчужины мудрости не хранятся в межножном лабиринте, а рассказываются словами… «Кофейник» примостился рядышком, прихлопнул на плече комара и откусил от яблока Майора. Хотелось, чтобы вечер не заканчивался. Таких вечеров было уже не один и не два, но каждый — особенный.       Говорят, дружба между мужчиной и женщиной существует только в двух случаях — либо они уже были любовниками, либо ещё будут. Проснувшись утром с сыном, Эсси был готов сквозь землю провалиться от стыда и от собственной глупости. Мутить с Эрдоль Майер, женой ливантийского генерала, ветераном Фронтира, преподавателем баллистики, «убийцей гоблинов», ровесницей его собственной матери… Такая мысль могла прийти только в жопу, но никак не в голову. Первые три дня после идиотского адюльтера Эсси ходил на работу ни жив ни мёртв. Обладающий весьма неврастеническим нравом мужчина боялся, боялся всего — и невинных разговоров с самим Майором, и возможных разборок с генералом Майером. Умом Фитцморген знал, что фру Майер на случившееся не обратила никакого внимания, а герр Майер не будет марать свои скальпели об «кофейника», но не в меру бурное воображение рисовало Фитцморгену сцены в духе «Эдды».       К Самайну всё забылось. Не желающий ехать домой Эсси как-то сам увязался за Эрдоль на капище Нисходящей справить саовинны. Молодой человек мёрз на пронизывающем ветру, растирал покрасневшие уши и не сводил глаз с молящейся на коленях Майора. Полностью погрузившаяся в себя женщина будто не чувствовала холода. По щекам текли слёзы и тут же исчезали на ледяном ветру. В дар Матери Убийц альчемистрин преподнесла «имперский галлон» нефти, «казёнку» можжевеловки и четыре рожка патронов. Потом Эсси и Эрдоль плясали у костра и уже сами пили джин — за живых. Спать Эсмеральд Фитцморген отправился к чете Майер и за завтраком любовался сдержанной выдержанной нежностью супругов. Мужчине хотелось так же, и самим подсознанием молодой гоблин понял, что Эрдоль знает тайну настоящего счастья. Йоль, Новый год и мурманское Рождество Майор провела с Фитцморгенами и Генералами. До самой весны, пока не вскрылись льды Хав, женщина играла в снежки, каталась на санках с ледяных гор, рассекала на коньках и не могла поверить в то, что жить счастливо на самом деле очень просто.       В самый день зачатия доктора Майера подарок получила Эрдоль. Генералы Песчаных Карьеров встретили своего коммандера одетыми по-ливантийски: в штаны и сапоги. Загар помогла изобразить ореховая настойка, татуировки рисовались чернилами и тушью. Драконьего золота ни у кого из сандбрюддцев, конечно, не было, зато причёски богато украсили петушиные, утиные и даже индюшачьи перья.       Едва за Майором закрылась дверь, Генералы встали с мест, щёлкнули пятками и вместо привычного «Здравья желаю, коммандер!» звонко крикнули «С днём зачатия!». Совершенно ошеломлённая Эрдоль не сразу поняла, как с ней поздоровались, но потом расхохоталась до колотьбы в боку. Приступ хохота осмелился нарушить Жан-Батист. Зелёный от чернил и ореха, с ирокезом из перьев селезня юноша с привычной наглой ленцой продефилировал к кафедре и дёрнул Майора за ухо.       — С днём зачатия, коммандер!.. Мы с ребятами решили… (Тут нэландец чуть ухмыльнулся и подмигнул Гальперину, чья бритая намазанная орехом голова блестела на солнце как малахит.) …что в Нэланде Вы должны праздновать день зачатия, а не рождения. Вы с нами уже целый курс и… всегда были для нас не куратором, а другом.       Генералы одобрительно засвистели, повскакивали с мест и выкатили из-под парт галёрки бочку для нефти, полную ливантинов. Эрдоль смеялась, плакала, пыталась очистить апельсин, снова плакала и целовала студентов в виски и щёки. Косточки от съеденных апельсинов посадили на заднем дворе Юнивёрсума. Альчемистрин вдыхала солёный запах Северного моря, вспоминала душную горечь апельсиновой рощи в Медине и плакала — от счастья, от прожитых лет и снова от счастья. Слёзы малефициары подействовали не хуже полноценного преобразования, и к августу к прохладному нэландскому небу тянули свои веточки апельсиновые саженцы.       …В лице Майора Эсси обрёл первого в своей жизни настоящего друга.       Рядом с фру Майер молодой гоблин чувствовал, что жизнь на самом деле гораздо проще, чем кажется, и эта маленькая женщина неопределимого возраста знает великую тайну упрощения сложного без потери качества. Затурканный озлобленной матерью и капризным сыном мужчина успокаивался рядом с альчемистрин и будто глядел на свою судьбу её глазами — и эта судьба была счастливой.       Тёплыми июньскими вечерами и белыми ночами Майор и «кофейник» устраивали импровизированные пикники. Разложив немудрящую закуску где-нибудь на парапете набережной или под яблонью, женщина и гоблин садились плечом к плечу и, пригубив чего-нибудь расслабляющего, слушали ход времени. Где-то вдалеке били часы одного из многочисленнейших нэландских соборов, кричали чайки. Гул города и гул моря смешивались в один едва заметный ненадоедающий шум. Пахло солью и цветами, вечерний воздух был настолько густой и розовый, что в нём можно было захлебнуться. Эрдоль не спеша набивала длинную ореховую трубку с кистями, затягивалась и пускала в бирюзовое небо сиреневые облачка. Однажды не в том месте начитанный Фитцморген вдруг подумал, что перед ним сидит сама Троллин Вильярте, но тут же прогнал эту нелепую мысль. Майор Майер, конечно, седая и золотоглазая, но уж слишком приземлённая для ваганты. Свои тайны она рассказывает как есть, а не наводит шороху и не заставляет додумывать. Эсси отхлёбывал уже совсем остывший кофе и гладил приятельницу по стальному бицепсу.       — Майор, а что такое любовь?       Эрдоль затянулась и пристально поглядела в лицо гоблина. С некоторых пор Эсмеральд Фитцморген почти перестал краситься, ограничиваясь только тушью и румянами. Глаза мужчины цветом напоминали ртуть. Альчемистрин выдохнула дым.       — Нет, Эсси, любовь это другое... Это не встречи, объятия, поцелуи, подарки... Это... Ты моего мужа видел? Видел. Первая красавица Нэланда... Так вот, у него однажды желудочная простуда была, блевал дальше, чем видел. Зелёный, вспотевший, волосы сосульками висят, пахнет отнюдь не духами. Я за ним тазик выношу — и мне нормально. Не раздражает, не противно — нормально. Словно так и должно быть, ничего особенного не происходит. Вот это и есть любовь.       Гоблин дрогнул ресницами, неловко обнял Майора за плечи и зарылся носом в седой висок.       — И всё же ты необыкновенная… И имя у тебя необыкновенное: подходит и мужчинам, и женщинам... и раскладывается как бумажная головоломка. Эрдоль это же и Элли, и Долли, и Лола...       — Удивительно, почему при таких способностях к словоблудию у тебя нет ни парня, ни девушки...       — А муж тебя как называет?       — Майор. И Сверчок...       Женщина выбила трубку в опустевший стаканчик.       — Нет, в самом деле странно, почему ты до сих пор один.       — А кому я с Дрю такой нужен…       Хоть в Нэланде и нет греха бастардов, своего сына Эсси Фитцморген стеснялся страшно. Вопреки титаническим усилиям Иванны Георгиевны, Дрю рос совершенно невоспитанным. В 10 лет, возрасте, когда в гоблинятах просыпается осознание, что они уже не дети, мальчик продолжал вести себя как сущий младенец: за столом ел из общей посуды, влезал в разговоры взрослых и лез драться, если ему в чём-то отказывали. Бабушка и отец отпрыска пороли, но порка вызывала обратный эффект: Дрю до слёз боялся темноты и не мог спать один в своей комнате. Иванна Георгиевна и Эсси только разводили руками — что они могли сделать не так?.. Конечно, Эндрю Фитцморген не был чудовищем, он был всего лишь мальчиком, который хотел, чтобы его любили.       Довольно рано в гоблинёнке проснулось чисто нэландское чувство красоты: уже в 4 года Дрю ни за что не хотел надевать красные чулки под зелёное платье. Как зачарованный мальчик смотрел на утренние туалеты бабушки и отца, их спальни, гардеробные и туалетные столики казались Дрю средоточием великой алхимии. Эсси быстро заметил в сыне страсть к моде и со всем тактом объяснил отпрыску, что в подборе одежды и макияжа никакого чуда нет. Конечно, Дрю не верил. Когда за отцом закрывалась дверь, гоблинёнок влезал в его комнату и в меру сил принимался священнодействовать. Особенно мальчику нравилось выпускное платье отца — с корсажем из переливчатого золотистого шёлка и газовым хвостом, напоминающим закатные облака после бури. Дрю решил, что это будет его свадебный наряд. Не меньший интерес вызывала и отцовская косметика. Мальчик, удобно устроившись на высоком пуфе перед трельяжем, пытался нарисовать на своей круглой рожице отцовское лицо. Гоблинёнок разливал стоящие целое состояние руские кремы, рассыпал по ковру пудры и румяна, ломал карандаши, получал ощутимые нагоняи от бати и бабушки, но не бросал попыток и на девятый день зачатия получил в подарок от отца собственную косметичку.       Красиво и стильно одеться оказалось ещё тяжелее, чем накраситься. От цепкого взгляда Дрю не ускользало, с каким тщанием его отец с вечера подбирает наряд на следующий день, раскладывая на кровати толстовки, футболки, юбки и чулки, с каким вниманием подбирает под платье колье или воротничок.       — Запомни, сына, — с чисто бабушкиными интонациями поучал отец, — твоё платье может быть дешёвым, даже немного заношенным, но твои сорочка и нижние юбки обязаны быть всегда новыми и каждый день чистыми.       Перед ростовым зеркалом отец передавал сыну великую мудрость подбирать нижние юбки так, чтобы была видна только умопомрачительная лодыжка и невыносимо узкая лаковая туфелька на невысоком, но тонком каблуке. Дрю, конечно, знал, что водит батька босой, положив драгоценные туфельки на пассажирское сиденье, но чуда это не умаляло.       В тайне от родных Дрю нарисовал бумажную куколку — точную копию себя и придумывал для себя бумажного наряды, своей роскошью способные затмить вечерние платья Королей. Эсси знал, что сын хранит этот секрет в коробке из-под конфет, всеми силами старался не выдать себя и за отрезом для нового платья Дрю ходил только с отпрыском.       Иванна Георгиевна подобного воспитания, конечно, не одобряла.       — Эсмеральд, я боюсь, что Эндрю повторит твою судьбу и лет в 14 сделает тебя дедом. Конечно, я не первый день живу в Нэланде, но мне кажется, что над нашей семьёй довлеет какое-то проклятие безалаберности и нижней юбки.       — Мама, я хочу, чтобы Вы были не правы, — только вздыхал Эсси. — Дрю нэландский гоблин. А в Нэланде за все столетия его существования нижняя юбка ничуть не мешала его гражданам быть отменными солдатами и знаменитыми воинами. Дрю вырастет истинным гражданином своей страны. Я постараюсь.       И в самом деле — бумажные куклы и отцовские жемчуга совершенно не мешали Дрю играть в ножички и обносить огороды. Именно в чужом саду Дрю и познакомился с Ирой Восковитиной.       Сан Саныч Восковитин, купец первой гильдии из Йер-на-Мера, считал себя достойным соседства гоблинов Старого Тролльхаге. И это было правдой. Сын, внук, правнук и праправнук мурманских купцов, сделавших состояние на торговле мехами, тканями и драгоценностями, рисом, поташем и ворванью, селёдкой и арбузами, винами и верёвками, всем, что продаётся и покупается, он был воплощением биирийского купечества — знавший цену каждой копеечке, Сан Саныч щедро угощал гостей и деловых партнёров, в родном Йер-на-Мере строил общественные библиотеки и ретирады; пускающийся в пляс от лишней запрокиньки можжевеловки и иногда просыпающийся в компании гоблиниц, купец не пропускал ни одного воскресенья и собственными руками отстроил на йерском берегу часовенку Указующего Путь Николя Угодника.       Правильный до праведности пан Восковитин, душа хитрая, но простая, в личной жизни был несчастен. Первый брак — Сан Саныч, тогда ещё Сашка, оженился по родительскому сговору — не принёс желаемых наследников: внешне полная супруга страдала на самом деле грудной жабой и преставилась, не дожив и до 30 лет. От первой жены Сан Санычу перешло небольшое состояньице и большие связи. Во второй раз пан Восковитин, уже большой купец, женился по любви на простой поморке, у которой был свой баркас, но не было целомудрия. Разбитная Янка, о которой ходило немало тёмных слушков, сперва подарила Сан Санычу не по-северному жаркие ночи, а потом дочку Ириду.       Злые языки утверждали, что обстоятельный Сан Саныч никак не может приходиться похожей на радугу после грозы Иришке отцом — девочка была для тролльки слишком красивой. В тонкой, хоть и округлой где положено фигурке, в тяжёлых рыжеватых локонах, в огромных бирюзовых глазах, в высоких скулах и тонком остром носике неуловимо чувствовалась нэландская кровь. Сплетни Сан Саныч пропускал мимо ушей и ничуть не обиделся бы, узнав, что полтыщи лет назад среди предков бедовой Янки в самом деле был нэландский гоблин.       С самого младенчества Иришку называли Иридой Александровной, воспитывали в строгости и почтении к старшим. В старших классах гимназии у девочки открылась склонность к точным наукам, и Сан Саныч, ратующий за благополучие дочери, решил дать ей образование в Юнивёрсуме. Так Восковитины и оказались в Старом Тролльхаге, по соседству с Фитцморгенами.       …Скучающий под кустом красной смородины Дрю страшно удивился, когда из-за полуобвалившегося увитого диким виноградом забора раздались голоса. В соседнем доме, таком же старом, как особняк Фитцморгенов, никогда никто не жил. Сперва гоблинёнок решил, что это привидения, но потом рассмеялся собственному предположению — призраки появляются после полуночи, но никак не после обеда. «Саныч, старый ты чёрт, куда поставец подевал, признавайся!» — высокий, но прокуренный голос явно принадлежал тролльке. «Папенька, а Вы ящики с книгами не видели?» — вторило прокуренному голосу мелодичное как перезвон колокольчиков сопрано. «Ох Господи, грехи мои тяжкие…» — откликнулся мягкий толстый бас. Дрю дёрнул ушами и тут же поправил сделанные из соплодий смородины серьги. Гоблинёнок достал из кармана зеркальце, старательно вытер щёки нижней юбкой и аккуратно залез на забор.       За забором кишели тролли и люди. Обладатель круглого как каравай баса, одетый в рускую одежду мурман, стоял посреди заброшенного сада и распоряжался. Рядом с ним махала руками как ветряк мурманка в гоблинских шароварах — тоже распоряжалась. Нанятые по случаю переезда тролли победнее уже домывали полы в особняке, а люди выгружали из пары дизельвагенов мебель, ящики, сундуки, коробки и картонки. На увитого красной смородиной гоблинёнка никто не обращал внимания. Суматоха прекратилась только к вечеру. К закату, к первым сверчкам, одетая под гоблиницу мурманка вынесла на террасу вёдерный самовар и зычно крикнула в глубину дома: «Сан Саныч, Ирида Александровна, садитесь жрать, пожалуйста!»       С Иридой Александровной Дрю познакомился на следующее утро. Наблюдая за переездом, гоблинёнок заметил, что у новых соседей рядом с домом разбит сад, а в саду растут груши. Совершенно бесплатные и никому не нужные крупные жёлтые восковатые груши, на вид давно созревшие и необыкновенно сладкие… После завтрака и до самого обеда гоблинёнок просидел в смородине под забором, прислушиваясь к каждому шороху с той стороны ограды. Когда мальчик окончательно убедился, что хозяев нет дома, он в одно мгновение оказался на соседской территории. Короткая перебежка, лёгкий прыжок, рывок — и вот они, груши! Гоблинёнок удобно устроился на широкой развилке и наконец-то сорвал вожделенный плод. Груши в самом деле были сплошной мёд. Дрю не заметил, как объел все находящиеся рядом ветки. Вокруг гоблинёнка уже начали кружиться пчёлы и осы, но ушастый шалун не обращал на насекомых никакого внимания и продолжал лакомиться плодами чужого сада. Мальчик уже хотел перелезть повыше, как вдруг внизу раздалось нежное «Здравствуй!». От неожиданности Дрю сорвался и упал хозяйке сада прямо под ноги.       — Ты не ушибся?       Гоблинёнок схватился рассаженными ладонями за разбитый нос, но тут же встал, оправил платье и поклонился.       — Эндрю Фитцморген, фрёкен… — гундосо отрекомендовался маленький джентльмен.       — Какая же я фрёкен! — прозвенела девушка. — Я пани. Пани Восковитина. Пани Ирида… Погляди на меня… Пойдём умоемся…       Дрю был готов поклясться, что видит перед собой не мурманку, а русалку или шелки, но чудесная дочь морей совершенно по-простому отирала его нос и руки мокрой салфеткой.       — Ваши глаза, пани Ирида, как сосульки, через которые проходит свет, а волосы — как крыша нашего сарая на закате… — заворожённо прогундосил гоблинёнок.       В ответ на кургузый комплимент девушка только расхохоталась.       — Вот правду говорят, что гоблины умеют ценить красоту. Даже такие малыши… Откуда же ты такой взялся, Эндрю Фитцморген?       — Из-за забора…       Ответ вызвал у мурманки новый приступ хохота. Девушка налила незваному гостю полную чашку чаю и вынесла кусок вчерашнего пирога. Объевшийся груш Дрю тем не менее жадно сёрбал чаем и с аппетитом откусывал от пирога. Расправившись с угощением, гоблинёнок отёр рот рукавом, оправил платье и деревянно раскланялся с хозяйкой.       — Вынужден Вас покинуть, пани Ирида, потому что гра обещала мне всыпать по первое число, если найдёт меня в чужом саду.       — Не посмею задерживать Вас, герр Фитцморген, — стараясь сдержать улыбку, поклонилась в ответ мурманка. — Разрешите проводить Вас до забора.       Путь до ограды гоблинёнок и троллька прошли в чинной тишине. У самого забора Дрю, неловко помяв в руках виноградный листик, наконец чмокнул новую знакомую в ладонь и уже собрался лезть домой, как вдруг из-за забора показался его отец.       — Дрю! Подсвинок! Тебя где шатает! — не стеснялся в выражениях гоблин и только потом заметил, что сын не один.       Мурманка поправила волосы, в лучах вечернего солнца сделавшиеся совершенно медными, и улыбнулась мальчику.       — Это твой брат?       — Это мой батька!       В глазах Эсси стояли слёзы.       — Не слушайте его, пани.       — Батя это мой! Эсси Фитцморген, шеф кофейни!       — Пшёл вон, чума! — отец схватил сына за запястье и перекинул на ту сторону забора. До девушки донеслись звуки шлепков и сдержанные всхлипы. Она не знала, что плакали и отец, и сын.       На следующий день Эсси сделал Восковитиным официальный визит. Не так гоблин беспокоился за сохранность чужих груш, сколько переживал за крайне скверное первое впечатление — хам, избивающий ребёнка. Эсси пытался оправдать себя тем, что это его собственный сын, который при чужих сболтнул лишнего. На самом деле молодой мужчина страшно не хотел признаваться в отцовстве юной и красивой соседке. Может быть, потом, когда-нибудь потом… Но не в первую встречу!       Старших Восковитиных не было дома, и одна из горничных провела гоблина в сад — к самой боярышне. Ирида Александровна сидела в плетёном кресле под грушами и читала учебник по механике. Несмотря на будний день, одета мурманка была по-руски. Если бы не тролльские уши, её запросто можно было бы принять за человеческую девушку. При виде гоблина юная хозяйка улыбнулась и отложила книгу.       — Герр Фитцморген! Какая приятная неожиданность!..       — Эсси, пани, просто Эсси, — мужчина неловко протянул девушке тарелку с домашней шарлоткой.       Повисла пауза, но пани Восковитина тут же разрядила обстановку.       — Эсси, у Вас чудесный сын!.. Вы воспитали настоящего джентльмена.       — Правда?! — Фитцморген рассматривал свои когти и носки туфель.       — Конечно! Вы можете собой гордиться — у Вас растёт настоящий нэландский гоблин.       Эсси почувствовал, как заливается краской: ещё никто и никогда не хвалил Дрю.       — Мне будет очень приятно, если герр Эндрю Фитцморген будет играть в нашем саду и есть наши груши! — не выдержав чопорности беседы, девушка расхохоталась. — И мой папенька будет рад видеть Вашу семью. Приходите отужинать! Просто! По-соседски!       Тут мурманка отбросила последнюю светскость.       — Эсси, а не подскажете, как отсюда доехать до Юнивёрсума? Завтра у меня уже начинаются занятия, а как туда ехать, я не подумала.       — Я вас отвезу!       Сердце молодого гоблина похолодело, упало куда-то в мочевой пузырь, но тут же вернулось на место. В грудной клетке ему стало тесно.       — Тролльхаге довольно далеко от Центра, мы ездим на своих машинах или на конках, но конка идёт долго, Вы можете опоздать. Да и вставать надо ни свет, ни заря. Обычно кто живёт на окраинах селятся в общаге, но вряд ли Вам, боярышне, разрешат жить с гоблинами. Если Вы и Ваши родители будут не против, я с удовольствием буду возить Вас на штудии и домой. Поверьте, это не составит для меня труда: я работаю в Юнивёрсуме. Девушка опустила глаза и прижала пальцы к губам.       — Я скажу папеньке. Вряд ли он будет против… Бензин мы Вам, конечно, оплатим.       От Восковитиных Эсси, не снимая праздничного платья, полетел к Майерам. Два раза гоблина останавливали за превышение скорости, мужчина краснел, бледнел, невразумительно блеял, и дорожные полицейские, такие же молодые парни, отпускали нарушителя с миром — нельзя штрафовать того, у кого решается судьба. Паркуясь рядом с домом доктора Майера, Эсси въехал в чугунный столбик старинной коновязи и окончательно отбил бампер.       …Майор сидела на яблоне в шпагате и собирала урожай. Точнее, спасалась от должников — под деревом переминались с ноги на ногу не закрывшие летнюю сессию студенты, которых из-за долга по баллистике не допускали к занятиям. Гоблинята собирали паданцы в корзинку и выразительно зыркали на чистящего яблоки герра Майера.       — Коммандер, истинного нэландского солдата всегда отличало милосердие к поверженному врагу… — из-под ножа Медноликого Хирурга выходила полупрозрачная спиралька яблочной кожицы.       — Дядь Май, по-моему, поверженный враг тут я. И повергло меня вопиющее хамство: приходить к коммандеру домой в его выходной!       Гоблинята грызли яблоки и синхронно переводили взгляд от герра Майера к фру Майер.       — Майор, смените гнев на милость и отбросьте столь неуместную принципиальность. Один росчерк Вашего пера подарит Нэланду десяток солдат…       — …которые не умеют стрелять…       — …но умеют быть милосердными. Потому что их коммандер дал им урок милосердия.       Тут к яблоне подлетел потный и растрёпанный Эсси. Мужчина схватился за дерево как утопающий хватается за соломинку. Гоблин едва дышал, а его глаза, казалось, сыпали искрами.       — Майор, дай мне свой моторен!       — С хуя ли?       Фитцморген вонзил когти в кору и обвёл всех собравшихся таким взглядом, что Эрдоль тут же спрыгнула с дерева и попросила у ребят зачётки. Когда за гоблинятами закрылась калитка, Эсмеральд Фитцморген бухнулся перед майором Майер на колени. Герр Майер только отложил нож и приказал Навке собрать на стол. Расплёскивая запрокиньки одну за другой, беспрестанно облизывая сухие без помады губы, от смущения закрывая глаза, «кофейник» наконец-то поведал причину такой суматохи. Благородно бедный, ездящий на разваливающемся на ходу моторене гоблин хотел произвести на красивую соседку самое лучшее впечатление. Автомобиль Майора — воронёная снаружи и изнутри военная громадина с аэрографией в виде механической цикады на капоте — должен был в этом помочь самым непосредственным образом. Доктор Майер смотрел на надувшуюся жену и улыбался: для Эрдоль Ленц, Против Закона и моторен были предметами куда более личными, чем трусы, зубная щётка или расчёска.       — Вот что, Эс… — столовый ножичек прыгал в пальцах женщины как лосось в ручье, — свой моторен я тебе не дам, даже если ты мне сапоги языком помоешь. Но кое в чём подсоблю. Только как ты этой богатой панночке будешь потом объяснять, что ты нищий?       — Не нищий, а бедный…       — Бог с тобой. Самую главную твою тайну она всё равно уже знает. Хуже не будет. Дядь Май, тащи свои краски.       С кисточкой в зубах альчемистрин залезла под моторен Эсси и просидела там так долго, что мужчины успели выкурить по паре самокруток. Герр Майер ловил лихорадочный взгляд молодого гоблина. Всё повторяется. Наконец женщина вылезла из-под машины и положила пятнистые от грязи пальцы на почти отвалившийся бампер. В ту же минуту моторен начал меняться — исчезли грязь, царапины и вмятины, автомобиль из болотно-рыжего сделался досиня-чёрным и на крыльях засеребрились гордые и гибкие сельдяные короли.       — Ну что могла, то сделала, только салон помой.       Не стесняясь герра Майера, Эсси облапил Эрдоль и поцеловал взасос.       — Ты моя Путеводная!       — Всего лишь женщина. Просто малефициара.       Вскорости Иванна Георгиевна заметила, что сын перестал носить мини и перешёл на классические нэландские платья сообразно возрасту. Причина смены стиля, одетая в тёмно-бордовую робу мехмата Юнивёрсума, каждое утро прибегала через чёрный ход на кухню Фитцморгенов с парой узелков в руках, низко кланялась панне Горской, целовала Дрю в лоб и пила с Эсси кофе с молоком. Девушка и гоблин сияли как начищенный самовар. Вечером Эсмеральд, так же через чёрный ход, приводил пани Восковитину домой и оставался в доме купца на ужин. Панна Горская, давно познакомившаяся с соседями, сочла Ириду Александровну идеальной парой для сына — благонравная панночка, воспитанная в старых традициях, никогда не позволит Эсси никаких глупостей. Что думал пан Восковитин, не известно, а вот Янка, как-то укладываясь спать, невзначай заметила супругу: «А хороший паря. Ну ушастый, Фитцморген. Нам бы такого зятька…»       Эсси был готов выпрыгнуть из сорочки и нижних юбок, лишь бы узнать, нравится ли он Ире так же, как она ему. Нэландский вариант открыть рот и спросить не подходил — мужчина страшно боялся оскорбить невинную девушку. Всё, что можно было с гоблиницами, нельзя было с мурманкой. А Ира каждую большую перемену бегала с мехмата на военку, чтобы пообедать с Эсси, посмотреть в ласковые серые глаза, прикоснуться к горячей сухой и сильной руке. «Кофейник» откладывал для девушки самые свежие бутерброды и самые вкусные десерты, которыми раньше потчевал Эрдоль.       Однажды Майор, как всегда ничего не взявшая из дома, вальяжно подплыла к обедающим и без всякой задней мысли попросила ей «как обычно». Ира мельком окинула белые вихры, жёлтые драконьи глаза и остановила взгляд на расстёгнутом больше положенного комбинезоне. Когда коммандер, зевнув во всю гоблинскую пасть, удалилась с кофе и бзделепушкой, мурманка, выдержав паузу, показавшуюся Эсси вечностью, еле сдерживаясь, процедила:       — Что это за ужасная женщина?       — Это легенда военки, Ильхен, майор Эрдоль Майер. Ветеран Фронтира, замужем за замом главврача Нэландского госпиталя, таким же ветераном. В Ливанте и познакомились.       — А… замужем…       Эсси крепко сжал худенькую ручку пани и не отпускал до самого конца обеда. Ревнует! Она ревнует!       — Коммандер, Ваш любовник Вам изменяет.       Эрдоль не торопясь отхлебнула кофе и без всякого выражения посмотрела на ухмыляющегося Жан-Батиста.       — Он не мой любовник, Ярен. Эсси вообще ничей любовник. Он свой собственный.       — Наш Белоснежка сейчас растечётся в лужу, — не унимался лидер Генералов.       И в самом деле — Фитцморген, прозванный за каре, мурманскую косынку и пёстрый наряд Белоснежкой, имел настолько глупый и счастливый вид, что этого нельзя было не заметить. Мужчина хлопал уже собственными ресницами и не спускал глаз с губ пани Восковитиной. Мурманка чирикала, звенела, беспрестанно поправляла кудри, а гоблин боялся даже коснуться девушки.       — Клянусь, Ярен, когда влюбишься ты, я раззвоню об этом на весь Юнивёрсум.       …Ира, как и большинство красивых девушек, прекрасно знала, какое впечатление производит, и чувствовала, что заняла в сердце герра Фитцморгена совершенно определённое место. И что интерес к ней — отнюдь не плотское влечение. Девушку, уже привыкшую к гоблинским манерам, неловкая восторженность Эсси коробила и даже оскорбляла. У себя на мехмате лучезарная пани Восковитина не раз и не два получала от однокурсников и однокурсниц простые предложения провести вместе ночь. От целой ночи трусоватая, но любопытная мурманка деликатно отказывалась, а вот целовалась с гоблинами с удовольствием. Постепенно страх перед двойным набором клыков и когтями сошёл на нет, и девушка позволила себе нечто большее, чем поцелуи. Её компаньонка по путешествию в мир взрослых радостей только посмеялась над некоторыми различиями в их физиологии и рассказала, что лишаться девственности — конечно, если умеючи — совсем не больно, а очень даже приятно. Ира решила, что с Эсси точно будет приятно. Кокетливая, но практичная пани Восковитина решила не откладывать дела в долгий ящик.       Уже на следующий день после обеда, когда Эсси, как обычно, млел и складывал журавликов из обёрточной бумаги, Ира по-гоблински положила руку на предплечье «кофейника» и абсолютно будничным тоном произнесла:       — Эсси, мы знакомы с тобой уже два месяца, я вижу, что очень нравлюсь тебе, но ты отчего-то не можешь мне об этом сказать так, как принято в Нэланде. Тогда скажу я — давай займёмся любовью.       Фитцморген воззрился на девушку так, словно увидел привидение. Ирида, в самом деле похожая на радугу, была для гоблина существом высшего порядка, феей, русалкой, нимфой, сотканной из тумана, росы и первых солнечных лучей, фейри, которой не известны ни физиологические позывы, ни низменные порывы. И вот чары рассеялись, и на месте дивной девы оказалась обычная красивая троллька, уже испорченная общением с гоблинами.       — Но я не могу… Ильхен, от этого бывают дети. А у меня уже есть сын. Я… Я не хочу ещё одного сына… или дочь.       Совершенно неожиданно для себя Фитцморген сказал всё, что думает на самом деле.       Влюблённые замолчали. Обоим казалось, что они рассорились навсегда и всё, что им теперь остаётся, — всего лишь здороваться по-соседски. Эсси комкал журавликов и пытался представить, как теперь повезёт Иру домой. Он хотел сказать не то. Точнее, сказал-то он то самое, да не теми словами. Конечно, он будет страшно рад узнать пани Восковитину ещё ближе. Пойти в старинную гостиницу в самом центре Альтштадта, снять номер с видом на Дворец Короля, заказать палестинского вина, франкийского сыра, ливантийских апельсинов… А утром пить кофе с самыми свежими сливками и булочками, ещё пять минут назад гревшими свои бочка в печи. И краснеть, встречаясь взглядами, и смотреть на рыжие кудри на голубоватой от белизны подушке. И вдыхать запах ромашки. И смеяться от счастья. Но чтобы не вышло потом как с Каей. Но Кая гоблиница, а Ильхен мурманка из очень приличной семьи. И против братика или сестрички для Дрю Эсси ничего против не имел — он был уверен, что Ира станет прекрасной матерью. Дело оставалось за малым — просить у Сан Саныча руки его дочери. Только пан Восковитин вряд ли рассчитывал на нищего и ушастого зятя.       Тут Эсси вздохнул так глубоко, что даже заломило в боку, вытащил из уха хрустальную подвеску и протянул её совсем скуксившейся девушке.       — Мурманка Ирида дочь Александра Восковитина, перед всем Юнивёрсумом я, прапорщик Эсмеральд Фитцморген, спрашиваю тебя: ты согласна стать моей женой и сочетаться браком по законам Нэланда?       — Я только у папеньки спрошу… — пани Восковитина прижала серьгу к груди и не прощаясь побежала к себе. Перемена закончилась полчаса назад.       Сан Саныч долго не мог уснуть после разговора с дочерью. Старый тролль прислушивался к полночному шелесту листвы в саду, глядел на голубые от лунного света половицы и даже немного завидовал безмятежно храпевшей рядом Янке.       Сказать доче твёрдое «нет» было бы сущей ерундой. Ирида Александровна, характером уродившаяся в мать, натворила бы глупостей. И эти глупости пришлось бы потом воспитывать. Конечно, купец первой гильдии хотел бы для единственной наследницы совсем другого жениха — мурмана купеческого сословия, их круга. Деньги к деньгам. С другой стороны, мало какая купеческая семья обрадуется учившейся на мехмате Юнивёрсума свояченице — слишком умная. Да и Эсси Фитцморген не самая плохая партия — гражданин Нэланда и сам делец, знает, откуда берутся деньги. К тому же для гоблина удивительно приличный мужчина — другой бы, чтобы получить от девушки что ему нужно, не стал бы женихаться, а… Тут Сан Саныч только сдавленно крякнул, нехотя представив дочь в объятиях гоблина. Да… Внуки, конечно, будут ушастые. Зато граждане Нэланда. Мурман ещё немного поворочался, помолился Николя Угоднику, попросив святого даровать ему мудрость, и наконец-то заснул. За окном забрезжило сизое октябрьское утро.       На другой день за ужином с Фитцморгенами, к столу пригласили даже Дрю, пан Восковитин объявил своё решение. Он благословляет дочь на брак с лавочником Эсмеральдом Фитцморгеном, но своей отцовской волей ставит ряд условий. Ирида Александровна получит приданое и причитающееся ей наследство, только после того как окончит Юнивёрсум и поступит на работу на нэландское либо алиманское предприятие. Семья Восковитиных оплатит дочери учёбу и свадебные гулянья, но Эсмеральд Фитцморген возьмёт жену на полное обеспеченье, пока та учится. Эсмеральд и Эндрю Фитцморгены не будут наследниками дела Восковитиных, а вот дети, родившиеся у Эсмеральда Армандовича и Ириды Александровны, могут претендовать на наследство, если возымеют талант к торговому искусству. Такое его, Сан Саныча Восковитина, купеческое слово. Иванна Георгиевна, прекрасно знавшая нравы мурманского купечества, не проронила ни слова. Для Эсси такой брак — чудовищный мезальянс, но сын имеет право распоряжаться жизнью как он хочет. Эсси, отлично понимающий ситуацию, только поклонился будущему тестю до земли. Свадьбу назначили через две недели.       — Эр, а всё же почему ты не хочешь детей?       Майор Майер посмотрела на мужа через зеркало трельяжа и принялась отчищать щётку от тёмно-медных, похожих на проволочки волос. Чисто гоблинская прямота. Чисто гоблинское умение формулировать вопрос, на который невозможно дать расплывчатый ответ.       — Ты альчемистрин. Ты взрослая, полностью принимающая себя женщина. Ты малефициара. Законы природы тебе не указ. И ты знаешь, насколько мне больно твоё решение.       Эрдоль оглядела спальню будто видела её впервые. Разговоры с дядей Маем начистоту не были её сильной стороной ни 20 лет назад, ни сейчас. Хирург умел вскрывать нарывы и на душах тоже, и в такие моменты она снова чувствовала себя 13-летней сиротой.       — Знаешь, дядь Май, есть женщины, которые умеют делать безупречное пиздой. Есть женщины, которые умеют делать безупречное руками. Есть женщины, которые умеют делать безупречное головой. Я, скорее всего, из тех, кто хорошо работает руками…       — Если бы ты не работала головой, ты бы не выжила. Мы бы не встретились, не поженились, ты не стала бы гражданкой Нэланда и не получила бы свою должность.       Фру Майер молча принялась заплетать мужу косу. Старый гоблин глядел на женщину из тёмного зеркала, и по его лицу было невозможно понять, о чём он думает.       — Я, кажется, понял одну вещь, Майор. Ты не хочешь детей, потому что они у тебя уже есть. Твои студенты, Генералы, мальчик этот, Эсси Фитцморген, твой любовник… К чему зачинать, вынашивать, рожать и растить, когда можно получить уже готовое дитя. Пусть даже настолько великовозрастное.       — Когда ты начинаешь меня провоцировать, я не могу ответить тебе достойно и мне от этого становится больно. Я знаю, ты нарочно так поступаешь. Кстати. Эсси женится, и мы приглашены на свадьбу.       — Ты уже придумала подарок?       — Да. Моё алхимическое благословение. Чтобы у Дрю не появился братик или сестричка раньше срока.       Доктор Майер пересел с пуфа на кровать и медленно начал развязывать пояс ночного халата.       — Я видел немало чудовищ в человеческом обличии, убийц и садистов, упивающихся страданиями своих жертв. Но ты превзошла их всех. Величайшее решение дать или забрать жизнь ты принимаешь без малейшей эмоции. На мой взгляд, именно это и есть истинный дар малефициар… Пусть наши любимые будут нас достойны. Думаю, моих чувств хватит на нас двоих.       На свадьбу чета Майер надела парадные мундиры — негоже затмевать виновников торжества. Ехать решили на моторене Майера — старый гоблин не одобрял лихачества жены. Эрдоль не возражала.       Майеры вообще никогда не ссорились. С самых первых дней брака между хирургом и бывшей наёмницей установилось негласное правило не обижаться, не предъявлять претензий, не кричать и не драться. Особенно не драться. Вопрос был не кто кого убьёт, а кто кого убьёт быстрее. Про их единственную произошедшую 20 лет назад ссору оба помнили очень хорошо, поэтому предпочитали не вспоминать. Супруги справедливо побаивались друг друга и никогда не проверяли партнёра на прочность. Худой мир лучше доброй ссоры.       Да и ссориться-то было в общем не из-за чего. Война в Ливанте научила обоих не замечать чужих причуд и странностей. Эрдоль начисто лишена вкуса в одежде и страшная неряха, доктор Майер, наоборот, слишком много внимания уделяет своей внешности. Майор не завтракает, но любит плотно поужинать, господин генерал по вечерам постничает. Всегда можно зайти в кладовую и под Навкино бурчание сделать себе пару бутербродов… Жили Майеры, придерживаясь древнейшего нэландского принципа — «Живи как хочешь, лишь бы это не мешало другим».       На официальные мероприятия доктор Майер собирал жену сам. Эрдоль стоически переносила дневное голодание, вечерний корсет, тяжёлые платья с вырезами и разрезами, высокие каблуки, белила и сахарный сироп, которым обильно сбрызгивалась укладка. Бывшая «убийца гоблинов» следовала тенью за светским расфуфыренным мужем, мочила губы в вине и загадочно улыбалась присутствующим — она слишком хорошо знала, что для человека такого уровня спутница, и тем более жена, — его второе лицо. Лицо нельзя терять.       Постепенно Медноликий Хирург смирился и с детьми майора Майер. Выходные больше не принадлежали полностью старому доктору — к завтраку, к обеду и к ужину запросто могли заявиться должники Мадам-Коммандер (прозвище Генералов очень быстро ушло в народ) и просить герра Майера замолвить словечко. В любое время дня и ночи могли пожаловать Генералы — хозяин дома уже не спешил прятать дорогие безделушки от сандбрюддской шпаны. Гоблинята поверяли своему коммандеру самое дорогое. Как снег на голову сваливался Фитцморген. На любовника своей жены доктор Майер смотрел сквозь пальцы — если бы Эрдоль хотела продолжить интрижку, «кофейник» вряд ли приходил бы к Майерам как к себе домой. Но Цикада не хотела — слишком глупый. Слишком тощий.       Настоящая причина недопонимания была только одна — нежелание Эрдоль иметь детей. Своих кровных детей.       Конец октября выдался чудесным. Стояли настолько солнечные и тёплые деньки, какие возможны только в августе, и трудно было поверить, что на дворе канун Самайна. Эрдоль смотрела сквозь стекло моторена в прохладное бирюзовое небо с акварельными облачками и думала, что, если дядя Май сейчас не справится с управлением и они разобьются, это всё равно будет самый лучший день. Тонущие в холодном золотом свете громады Альтштадта, словно игрушечные особнячки, обнажившиеся поля и перелески казались особенно нарядными, будто принарядившимися к свадьбе Эсси.       — О чём думаешь?       — Ни о чём. О том, что сегодня всё настолько волшебное, что непременно случится что-нибудь необыкновенное.       — Ты не проголодалась?       — Ничего, на свадьбе поем… Останови тут.       Гоблин еле заметно повёл плечом, но тут же срулил на обочину. Эрдоль легко выпрыгнула из моторена, как пушинка перелетела через канаву и, подобрав полы шинели до середины бёдер, побежала по полю. Тут альчемистрин вдруг выкинула руки вверх и закричала. Закричала так, что перепуганные сороки и галки тучей поднялись над голой чёрной землёй. Маленькая женщина в парадном мундире скакала и голосила так, будто была в Северном Пределе одна-одинёшенька. Наконец, наоравшись всласть, Эрдоль забралась обратно в моторен и принялась счищать с сапог комья земли.       — Полегчало?       — Полегчало. Дядь Май, я так счастлива, что готова лопнуть.       Медноликий Хирург отстегнулся и поцеловал жену в сиреневую от белил переносицу.       — А давай чуточку опоздаем?       — А давай!       Гулянья у Фитцморгенов-Восковитиных, по гоблинским меркам, были более чем скромными, но столы накрыли в саду.       Утром Эсси и Ира в сопровождении Иванны Георгиевны, Дрю и Восковитиных наведались в Ратушу Тролльхаге и дрожащими от страха и радости руками поставили свои подписи в домовой книге. Эсси, у которого от ужаса свершившегося заледенели все внутренности, еле-еле прикоснулся губами к губам фру Фитцморген. «Целуй нормально!» — заорала уже с утра пьяная Янка. Иванна Георгиевна неодобрительно посмотрела на сватью, приложила к щеке платочек и вдруг сказала то же самое. «Шеф, Ира, ну поцелуйтесь как взрослые!» — встрял Дрю и даже не получил подзатыльник. Эсси погрузил пальцы в локоны Ирины Александровны и уважил просьбу сына.       С первой брачной ночью до самой ночи решили не затягивать: молодые нагуляются, устанут, перенервничают, выпьют лишнего, и ничего путного не выйдет. Под свист и похабные шуточки уже совсем перебравшей Янки Сан Саныч и Иванна Георгиевна благословили молодых под ликом Николя Угодника полной миской риса.       Мечты Эсси сбылись. Он смотрел на рыжие в полуденном солнце волосы жены, на выглядывающую из сорочки розовую грудь и не мог поверить, что всё это происходит с ним. Молодые, от смущения не глядя друг другу в глаза, подкрепились устрицами, орехами и айсвайном, но так и не консумировали брак: Ира испугалась гоблинской елды. Эсси не настаивал и познакомил фру Фитцморген с другими способами получить удовольствие. Из гостиницы в Тролльхаге молодые вернулись голодные и довольные.       Эрдоль открыла калитку в сад Восковитиных, когда солнце клонилось к закату. Праздничное застолье уже началось. Во главе стола восседали на подушках разодетые молодые. Эсси надел на свадьбу давно отстиравшееся выпускное платье и белоснежную песцовую жилетку — вечера всё же довольно холодные. Новоиспечённый супруг подкладывал жене то одно, то другое кушанье и умолял попробовать хотя бы ложечку. Ира, как положено, в белоснежном, расшитом жемчугом платье и такой же песцовой жилетке кокетливо отказывалась и беспрестанно поправляла тяжёлую обручальную серёжку, бросавшую на полненькое ушко радужные отсветы. Обоим не терпелось вновь приступить к самому главному десерту. Гости — соседи, преподаватели Юнивёрсума и мурманские купцы — уже давно не стеснялись и пытались перекричать пиликающий весёленькую полечку оркестр. Ещё никто не танцевал, но это был лишь вопрос времени.       — Майеры! Ну наконец-то!       Эсси не слишком вежливо выпрыгнул из-за стола и побежал обниматься с Майором. Эрдоль весьма интимно обвила одной рукой шею чужого мужа, а другую на мгновение положила несколько ниже пояса.       — Этой мой тебе подарок…       Фитцморгену показалось, что в глазах дракониды плеснуло расплавленное золото.       — Когда захочешь детей, я сниму, — хрипло прошептала альчемистрин и светски улыбнулась всем присутствующим.       Подарок доктора Майера был гораздо более материальный, но настолько же личный. По давней гоблинской традиции, хирург преподнёс молодым набор страпонов в красивом ореховом ящичке: жена должна радовать мужа не меньше, чем он её. Эсси, знавший этот обычай, только по уши зарылся в воротник жилетки — Ире так экспериментировать пока что слишком рано.       — Штрафную господам военным! — выкрикнул уже подгулявший Сан Саныч.       Тролльки-горничные тут же вынесли большие, по стакану рюмки водки. Майеры чокнулись и вылили в себя обжигающую жидкость.       Эрдоль, отгулявшая немало свадеб, решила, что попала на самое мирное и благочинное торжество. Перекланявшись со всеми присутствующими и перепробовав все закуски, женщина устроилась под грушей как у себя дома и принялась набивать трубку. Когда совсем стемнело и Сан Саныч приказал зажечь фонари, альчемистрин только небрежно махнула рукой, и в листве разлили ласковый жёлтый свет маленькие поморские лантерны. С небосклона им подмигивали звёзды. Майор Майер глядела на ещё не набравший силы Млечный Путь и думала, что в Ливанте сейчас кто-то тоже смотрит на звёзды. А те, кто ушёл, пируют под Мировым Древом и смотрят на живых, и радуются, и зажигают новые светила. «А давайте сыграем в палочку!» — раздался уже не совсем твёрдый возглас дяди Мая. Эрдоль хихикнула и затянулась: муж и жена — одна сатана. Почти все приглашённые гоблины служили в Ливанте и предложение поддержали не словом, но делом: разделись до сорочек и нижних юбок, чтобы не порвать и не попачкать парадное. Уже не настолько чопорные от съеденного и выпитого мурманы с удовольствием присоединились к ушастым. Майор хохотала во всю глотку, глядя, как её муж пытается пролезть под самой низко опущенной перекладиной.       Дрю, не совсем понимающий, почему полуголые и полупьяные взрослые с таким удовольствием лазают под палкой, решил присоединиться к игре. Отец, мачеха, бабушка и новые баба с дедом не обращали на него никакого внимания, и гоблинёнку было ужасно скучно. Дрю, которому постоянно попадало за то, что лез к взрослым, долго грыз заусенцы и наконец-то набрался храбрости попроситься в игру.       — Коммандер, а мне можно?       Растерявший все шпильки генерал Майер выпрямился и встретился взглядом с парой апельсиново-рыжих глаз. На какое-то мгновение Иегуде Майеру показалось, что он видит десятилетнего себя. Те же досиня-чёрные толстые косы с аккуратными лентами, брови вразлёт, глаза редкого среди гоблинов оранжевого оттенка, синее платье в клеточку. Только веснушки на носу, кожа светлее и губы полнее. Тут Медноликий Хирург перевёл взгляд на шею ребёнка — скромное детское платьице украшал серебряной скани воротничок с сердоликами явно не по возрасту мальчика. Пламя костра прыгало в глазах и сердоликах гоблинёнка, и старый гоблин трезвел с каждой секундой. Генерал молча собрал шпильки, накинул шинель и повёл не на шутку струхнувшего Дрю к столу.       — А можно посмотреть твой воротничок поближе?       Дрю, не сводя апельсинового взора с глаз генерала, послушно расстегнул украшение. Медноликий Хирург перевернул воротничок наизнанку. У самого замочка стоял вензель из рун Йер и Манназ и вилась буквенная расшифровка Yehuda Mayer.       — Очень красивый. Смотри не потеряй!       — Спасибо, коммандер! — затрещал приободрённый тёплым тоном старого генерала Дрю. — Конечно, не потеряю! Это наша семейная ле-рик-вия! Шеф, то есть батя мой, подарил мне, а ему гра подарила, а гре подарил мой дед, про которого я не знаю, а ему мамка егойная подарила, а откуда он у неё взялся, я не знаю.       — Эндрю Вас не утомил, герр Майер? Он же у нас такой непоседа… Может, кофе с коньяком? — уже сама порядком утомлённая Иванна Георгиевна неслышно присела рядом.       — Не откажусь, панна Горская. Можно и просто коньяка. Без кофе.       Лантерны и звёзды гасли одна за одной. Спали листья в саду, спал ветер в деревьях, спали волны в Северном море, спал огонь в каминах и домнах Нэланда. Спали гости Фитцморгенов-Восковитиных, развалившись на кроватях, диванах и тахтах, завернувшись в ковры и пледы. Спали молодожёны, наконец-то скрепив брак кровью. Печать малефициары не действовала, и в ту же ночь невеста стала не только женщиной, но и матерью.       Празднично-потрёпанные Майеры сидели на крыльце накрывшись одеялом и курили одну на двоих ореховую трубку с длинными разноцветными кистями. Точёное лицо Медноликого Хирурга сделалось простым и спокойным, как у человека, наконец-то обретшего самое дорогое.       — Я благословляю тот день, когда встретил тебя, Эрдоль Вёснева. Ты лучшее, что подарила мне жизнь.       — Ну что, дядь Май, полегчало? Будет теперь, на кого богатство оставить?       Майеры переглянулись и захохотали. Они смеялись так громко и так долго, что разбудили солнце. Начинался новый день. Жить долго и счастливо было просто.