Сборник Такемичи/Все

— Эй, Вака, присядь. Хочу кое-кого представить, — Бенкей махнул рукой, сидя на крыше спортзала, в тени бетонной колонны. Рядом с ним устроилась девушка — невысокая, с бело-рыжими лисьими ушками и пушистым хвостом, который нервно дёргался от порывов ветра. Она держала в руках аптечку и перевязывала его костяшки. Вакаса лениво приподнял бровь. Волчьи уши чуть вздрогнули — в запахе девушки было что-то странное. Лёгкий ладан, мята, но поверх — медь крови. Омега. Но не из тех, кто сразу начинает смотреть снизу вверх. Она встречала взгляд уверенно, хотя внутри, чувствовалось, дрожала. — Это Такемичи, моя подруга с детства. И, считай, личный медик. За всё спасибо ей скажи, — с ухмылкой произнёс Бенкей. — Я не медик, — буркнула она, не отрываясь от повязки. — Просто если бы не я, он бы от заражения уже умер. — Вакаса, — отозвался тот, прищурившись. Он сел рядом, позволив себе полминуты просто смотреть. Не из влечения, нет. Из интереса. Она была... другой. Не той, кого он ожидал увидеть рядом с громилой вроде Бенкея. — Я знаю, — коротко ответила она. — Ты пахнешь, как гроза. И ветер. Трудно не заметить. Он усмехнулся. У неё были острые глаза, как у лисицы. И голос — не мелодичный, нет, а скорее упрямый, с привкусом злости. Такемичи казалась тем типом омеги, кто шёл против течения. И, похоже, уже не раз выживал вопреки. Позже он узнал, что она ходила за Бенкеем ещё со школы, таская его по травмпунктам, подбирая с асфальта после драк и пряча его от директоров. Что из-за роста её часто не принимали всерьёз, и ей приходилось доказывать всем, что она способна постоять за себя. Что её "вторая природа" проявилась не как привычная мягкость омеги, а как тонкая, выстраданная стойкость. — Ты часто оказываешь помощь альфам, лисичка? — спросил он однажды, когда она обрабатывала ссадину у него на ключице. Её прикосновения были ловкими, почти невесомыми. — Только идиотам, у которых комплекс бога, — отозвалась она. — Поздравляю, ты в списке. Он рассмеялся. И впервые за долгое время почувствовал, как сердце шевельнулось — не от боли, не от ярости. А от того, что рядом кто-то не прогибается. Не боится. Не фальшивит. Бенкей со стороны наблюдал, как его друг и подруга детства всё чаще остаются вдвоём. Он ничего не говорил. Просто иногда ловил взгляд Вакасы — волчий, тревожный, будто тот сам не понимал, что чувствует. — Она не из тех, кто сломается, — тихо сказал Бенкей, когда они остались вдвоём. — Я не хочу, чтобы из-за меня она треснула, — хрипло ответил Вакаса. — Значит, не ломай. Просто будь рядом.

***

Сначала он не касался её ушек. Это было интимным жестом, слишком личным. Но в один вечер, когда она уснула, облокотившись на его плечо, её хвост обвился вокруг его запястья. Легко, будто по привычке. Он замер. Всё в нём хотело зарычать — от страха, от чувства, от того, что впервые в жизни рядом было нечто тёплое и тихое. Он осторожно коснулся её лисьего уха. Оно дрогнуло, и Такемичи что-то сонно пробормотала, но не проснулась. Он знал, что сделает всё, чтобы эта лисица больше никогда не дрожала одна.

***

У Такемичи всегда был тихий страх перед альфами. Не панический — выработанный. Инстинктивный. Природный. Против которого приходилось бороться каждый раз, как только кто-то из них входил в комнату. С Вакасой было иначе. Он приходил, как тень — неслышно, мягко, но неизбежно. Его запах — туманный, пахнущий холодной водой и мятой — сначала настораживал. А потом стал якорем. Он никогда не вторгался в её личное пространство. Не смотрел как на "добычу". Не пытался доминировать. Он просто… присутствовал. Такемичи поймала себя на том, что больше не напрягается, когда он рядом. Не натягивает «боевую маску». Не сжимает хвост от готовности защищаться. Он делал вещи, которых она не ожидала: — наклонялся, чтобы она не вставала на носочки, — молча подставлял ладони, когда у неё дрожали пальцы, — уходил первым, чтобы не заставлять её прощаться. — Знаешь, что самое утомительное? — выдохнула она однажды. — Все думают, что если омега — значит, слабая. Или милая. Или должна улыбаться. А я просто хочу жить. Без шаблонов. — А тебе никто не говорил, что не нужно никому ничего доказывать? — спросил он. — Если не докажу, меня сожрут. — Я не сожру, — тихо. И вот это «я не сожру» обожгло сильнее, чем любое признание.

***

Когда пришла первая настоящая весна — с каплями на крыше, с ночами, пахнущими дождём, — Такемичи впервые осталась у Вакасы. Не потому что нужно. Потому что захотела. Он жил один. Квартира была тёмная, почти пустая, как его голос. Но когда она вошла — сняла ботинки, скинула рюкзак, — в воздухе впервые за долгое время стало... уютно. Она заснула на его диване, завернувшись в худи. Ухо торчало из капюшона, хвост подрагивал от снов. Вакаса долго смотрел. Он не касался. Не тревожил. Просто сидел рядом, пока не стал уверен, что она в безопасности. Когда утром она проснулась, его уже не было рядом. Только записка: «Не спеши убегать. Я не прогоню».

***

Это произошло случайно. Сначала — во время драки. Кто-то толкнул её. Она упала. Запах чужого альфы резанул воздух — и Вакаса взвыл. Не сознательно. Инстинктивно. Волчий рык встал в горле, пока он разрывал того идиота на части. — Я в порядке! — кричала она. — Всё хорошо! Он не слышал. Пока не увидел её глаза. Страшно не было ей — страшно было за него. Позже он стоял перед ней, опустив голову. — Прости. Я не… не контролировал. — Ты думал, что меня забирают, да? — голос дрожал. Он кивнул. — Я не принадлежу никому, Вакаса, — мягко сказала она. — Даже тебе. Он снова кивнул. — Но я хочу, чтобы ты сама выбрала. Когда будешь готова. Ночью она прижалась к нему. Не из страха. А из тепла. — Я всё ещё боюсь. Но рядом с тобой — меньше. — А я боюсь тебя потерять. Но рядом с тобой — тише. Она улыбнулась. Когда она в следующий раз вернулась к нему — её лисьи ушки были заплетены лентой. Лентой его цвета. А запах кожи — чуть изменился. Он уловил это с порога. — Так пахнет твой след, — сказала она, не глядя. — Я носила твою рубашку. Нарочно. Он подошёл. Осторожно коснулся её уха. — Ты пахнешь мной. — А ты — мной. И мне не страшно.