Верь своему дяде/ Педофил

Чонгук продолжает загружать себя работой, но любые начинания идут из рук вот плохо, а продолжения других дел по продуктивности уходят на неприятный спад. Неосязаемое, а потому малозаметное волнение где-то глубоко в груди успело с течением времени превратиться в почти хроническое ощущение тревоги. Вроде, чувствует он себя как обычно, но в любую минуту отдыха и простоя, когда есть шанс снова набиться мыслями, а не изнурительными танцевальными нагрузками, ему кажется, что на голову упадет кирпич. Хосок косится на коллегу, когда Чонгук случайно роняет из рук бутылку с водой и постоянно во время разговора отводит взгляд в окно, словно ожидает наступление апокалипсиса. Но что ж, плохие дни и периоды бывают у всех. Хосок привык лезть в душу, ведь для этого у него есть прекрасная груша для практик: замкнутый в себе лучший друг, Мин Юнги, из которого любую личную мысль нужно вытягивать клещами — но к Чонгуку решает не лезть. Видимо чувствуя, что его вечный позитив и приободряющие фразы сейчас подействуют на нервного парня сугубо отрицательно. К ним в студию приходят неожиданные гости. Хосок замечает своего маленького будущего танцора, крошку Чимина, и улюлюкает, видя, что тот бежит к нему обниматься, забавно поправляя на ходу спадающие лямки большого рюкзака, наверняка набитого коллекцией плюшевых зверей. Приведший его Тэхен с улыбкой наблюдает за этой милой картиной, и случайно кидает взгляд на Чонгука. Тот, словно увидевший красную тряпку бык, впивается в него тяжелым взглядом, словно нашел причину всех своих бед. Рациональной частью Чонгук убеждает себя, что Тэхен это лучший друг уже на протяжении многих лет, он всегда был надежным плечом, ни разу не подорвал его доверия и не позволил усомниться в себе. Так что же он взъелся? Чонгук моргает, дергает плечами, снимая с себя непонятное наваждение, и вместо этого смотрит на Чимина, что кривляется вместе с Хосоком перед зеркалом. Он анализирует их взаимодействие, как они ведут себя рядом друг с другом, и не понимает, почему это не вызывает с Чоне тревогу, в отличие от Тэхена? — Чимин-а, ты говорил по дороге, что хотел в туалет, — напоминает Тэхен, его голос спокоен и умиротворен, сам он не проявляет ни одной подозрительной эмоции или жеста. Чонгук молча наблюдает, как Чимин останавливается, задумывается, и потом, кивая сам себе, идет к Тэ, что уже протягивает ему руку, но вместо того, чтобы взять ладошку малыша, он осторожно приобнимает его за плечи, слегка прижимая к себе. Стоп. В голове Чонгука, наконец, просветляется смутное осознание собственной тревоги. Это прикосновения. При взаимодействии с Хосоком старший мужчина лишь ненавязчиво похлопал мальчика по спине, даже когда тот сам повис на его шее, хотя мог бы в ответ сжать в таких же тесных объятиях, и больше не настаивал на контакте, не стремился потрепать по щеке, погладить волосы, приобнять. Тэхен же был слишком тактильным по отношению к Чимину. Странно, ведь парень был достаточно манерным аккуратистом еще с университета и не особо любит телесный контакт. — Нет, я отведу его, — Чонгук не дает увести Чимина и удерживается от того, чтобы не пихнуть Тэ плечом в то ли детской вредности, то ли из более глубоких побуждений. Рядом с ним Чимин растерял весь запал. Он шел рядом, повесив голову, и на вопрос, что стряслось, отводил взгляд прочь от папы и, небрежно пожав плечами, говорил, что ничего. Чонгук пропустил его в туалет, а сам остался стоять снаружи, и наконец понял причину своего отвратительного состояния: Чимин изменился. Будучи с ним веселым, энергичным и охотно идущим на контакт, в один момент ребенок замкнулся в себе, стал скрытным, и лишний раз избегал общения. Неужели это начало переходного возраста и периода бунтарства? Но Чонгук все равно не хотел заканчивать их милое, полное любви и веселья семейное взаимодействие. Ведь где он мог напортачить, чтобы Чимин решил закрыться от него? Продолжая накручивать себя и находить причины в своем поведении, что могли оттолкнуть ребенка, Чонгук дождался Чимина, а потом вместе они поехали домой. По возвращении в студию Хо сказал, что Тэ поехал по делам. *** Чонгук не мог заснуть уже битый час. Ни заваренная ромашка, ни рюмка алкоголя не смогли расслабить его как следует для крепкого сна. Их ранее веселый дом наполнился непривычной тишиной, и парень серьезно думал над тем, чтобы записаться к психологу. Вероятно, его нервозность и отпугивает сына от себя. Чимин ведь не привык видеть папу таким хмурым. Где-то в середине ночи приглушенные звуки в другой комнате привлекают его внимание, и Чонгук выходит из своей спальни глянуть, что происходит. Тихий звук доноситься из детской, а за ним следует вскрик и уже вполне отчетливый детский плач. Чонгук срывается к сыну и обнаруживает его полностью зареванного и дрожащего, в мокрой постельке. — П-пап, я не специально-о, — ребенок скулит, смущенно натягивает грязное покрывало повыше. Чонгук его останавливает, прижимает его за головку к себе, первое время баюкая малыша с теплом объятии, пока Чимин не перестанет плакать. — Тише, Чим, все хорошо. Разве папа когда-то ругал тебя за это? — он ласково заглядывает в глаза Чимина, стараясь не выдать в себе бушующую тревогу, и малыш отрицательно машет головой, цепляясь ладошками за его большую руку, лежащую рядышком. — Тебе снился плохой сон? — Чонгук деликатно, чтобы Чимин не заметил, смотрит на масштабы бедствия. Видимо, приснилось что-то очень страшное, раз восьмилетний ребенок снова, как в детстве, описался в постели. — Да, — мальчик тянет тихо. — Все в порядке. У всех бывают плохие сны. Главное, чтобы ты не воспринимал их всерьез. Всё уже позади, — Чимин кивнул, расслабляясь в руках папы, что понес его в ванную. Чонгук оставил ребенка самому раздеться и набрать себе ванну, а сам пошел менять постельное. После он слабо постучал в дверь ванны, чтобы его услышали за шумом воды из крана, и спросил, можно ли войти. Получив ответ, Чонгук зашел и сел на табуретку у раковины. Он оперся локтями о свои колени, позволяя наполнить тишину между ними шумом взбивающихся пузырей. Чимин явно вылил чересчур много пены для ванны, чтобы теперь плескаться, как король, в окружении пушистых облаков. Но сейчас малыш был не в настроении для игр, скорее он сделал столько пены, потому что думал, что это успокоит его, и сам даже не мог найти в себе сил улыбнуться. Чимин тихо поглядывал на папу, прислонившись к бортику ванну и сжимая в ладошках большую пену, и вспоминал о секретах, которые ему не разрешено было рассказывать. Ему сказали, что, узнай папа эти секреты, тому станет грустно. Но последнее время папа улыбался все реже. Неужели он сделал что-то не так, или ему уже кто-то рассказал? А если рассказал и это больше не было секретиком, мог ли Чимин тогда рассказать тоже? Мальчик сглотнул, опуская голову вниз, и сжал вместе коленки. — Расскажешь, что тебе снилось? — Чимин вновь посмотрел на него, и Чонгуку показалось, что он что-то прочитал во взгляде своего ребенка, словно мальчика тяготило что-то тяжелое, но все это быстро прошло. Чимин мотнул головой и скрыл половину лица за густой челкой. — Твой дедушка, когда я был маленьким, говорил мне, что нужно делиться своими кошмарами, потому что тогда они становятся не такими страшными. Чимин повернул к нему голову, думая только о ему одному известных вещах, и Чонгук поспешил добавить: — Но я не давлю. Если не хочешь, можешь не рассказывать. Просто, Чимин-а, — Чонгук присел рядом на корточки, когда уровень воды уже достиг детских плеч и тело мальчика было полностью скрыто от него за густой пеной. — Я хочу, чтобы ты знал, что ты можешь рассказать мне все что угодно, и что я всегда выслушаю тебя. Чимин кивнул, увидев, что папа грустнеет еще больше. Нет-нет-нет. Папа не должен грустить. Ребенок оглядывается в поисках спасения и предлагает папе свою большую оранжевую утку из стаи тех, что плавают у крана. Чонгук мягко улыбается и забирает ее, надавливает — и из резинового тельца выпускает ворох пузыриков, что под тихий смех их обои оседают у них в волосах. Чонгук теперь точно уверен, что Чимин что-то ему не договаривает. Раньше это было на уровне догадок, парень мог списать это на взросление, появление личных секретов, может, влюбился, а может одноклассники рассказали ему что-то про секс и свой «фееричный, невероятный опыт», и Чимин открывает для себя новый этап сексуального взросления и пока стесняется разговаривать об этом с папой. Однако ведь при всех этих вещах его жизнерадостный Чимин не стал бы настолько замкнут и тих, словно он смущался и даже боялся находиться с самим собой в помещении, словно невидимая рука чего-то давила на его разум. Чтобы как-то развеселить ребенка, Чонгук предложил вместе посмотреть еще одну серию Гравити Фолз с его телефона, пока он моется, а потом парень заварил их маленькой семье вкусный какао с зефирками. Чимин окончательно успокоился и после теплой кружки молока с любимым лакомством начал клевать носиком, но теперь после небольшого проведенного вместе времени мальчик был более искренним, чем днем. Чонгук решил перенести разговор на утро и уложил сына спать, чмокнув в лоб. *** Утром ночной истерики как не бывало. Чимин спокойно завтракал, размахивая ножками и накалывая на вилку помидор с жаренным яичком, наслаждаясь вкусным запахом кофе с корицей из папиной кружки. Напиток мальчик не любил, но от запаха тащился, терпкий аромат поджаренных кофейных зерен заряжал его сонный мозг энергией нового дня. Чонгук вернулся к нему после переодеваний и присел на корточки рядом с Чимином, а не на свой стул напротив. Малыш приподнял бровь, забавно жуя с открытым ртом. — Чим, я твой папа и очень люблю тебя, — Чонгук осторожно взял его ладошку в свою, осторожно подбирая слова. Чимин кивнул, полный внимания. — Ты знаешь, что папа никогда тебя не обидит? — Знаю, — мальчик запальчиво кивнул, конечно, как папа мог его обижать. — Папа, ты думаешь, что я не люблю тебя? Чимин обеспокоенно заерзал, надув губы от обиды от одной мысли, что папа мог так считать. — Нет, я так не думаю, малыш, я знаю, что ты тоже меня очень любишь. — Правильно, — Чимин утвердительно кивнул. Чонгук улыбнулся. Эти милые, односложные и полные искренности ответы наполняли его уверенностью. — Но мне кажется, что что-то не так, — на недоуменный взгляд Чонгук продолжил. — Я хочу сказать, что если кто-то просит тебя сохранить что-то в тайне от меня — то не потому, что я рассержусь и отругаю тебя. Проходит минута полного молчания. Чонгук ждет ответа, по-прежнему ласково сжимая маленькие ладошки, и через прикосновение чувствует дрожь ребенка. Кажется, он попал в точку, но, о боги, как бы парень хотел, чтобы он ошибся. — Разве нет? — где-то к горлу Чонгука поступает тошнота от этого искреннего вопроса. Он подвисает, смотрит в эти искренние детские глаза. Кто мог обмануть этого малыша, заставить лгать ему? — Нет. Это потому, что происходит что-то нехорошее. То, о чем папа обязательно должен знать, чтобы защитить тебя. — Защитить? — Чимин путается, хмурится еще больше. Раздается звонок в дверь. При нем Чимин вздрагивает и убирает ладошки из его рук. Чонгук понимает, что момент упущен, но он хотя бы нащупал почву, с которой может двигаться дальше. Тэхен стоит на пороге, поправляя часы на запястье, и машет другу в приветствии, уже заглядывая за его плечо в ожидании увидеть бегущего к нему жаждущего знаний школьника. Но он не знает, что Чонгук попросил сына остаться на кухне. Ким хмурится, когда друг упирается рукой в его грудь, сглатывает, но остается спокойным, принимая на себя грубый, серьезный взгляд. Чонгук пока не знает, о чем и думать, какие догадки строить. Что это мог быть за секрет, кто этот человек, что заставил Чимина молчать? Кто-то, очевидно, знакомый. Кто-то, кому мальчик мог безоговорочно доверять. Все его грязные догадки так или иначе падают на стоящего перед ним лучшего друга, но Чонгук вовремя сбрасывает с себя лишние эмоции. Ничего еще не понятно, да еще ведь с Тэ Чимин знаком уже четыре года, а подозрительные изменения в поведении ребенка начали происходить только сейчас. Да и Тэ никогда не подводил, Чимин всегда радостно бежал к нему в объятия и никогда не плакал в его присутствии. Тэ был его родным дядей, практически вторым родителем, он проводил много времени с Чимом и заменял ему друга, пока мальчик адаптировался в школе и страдал от недостатка внимания сверстников. «— Знаешь, все мы дети, я сам порой чувствую себя ребенком», — вспомнил Чонгук фразу, брошенную Тэ Чимину недавно в гостиной. Это же были слова поддержки, не так ли? — Чимин попросил, чтобы я сам отвозил его в школу, — поняв, в чем дело, Тэхен поспешил окончательно сбить с Чона воинственную спесь и шлепнул его по руке на своей груди, демонстративно поправляя отогнутый воротник пальто. — Если решил наконец уделить время ребенку, то мог сказать это не так враждебно. Мне порой кажется, что ты видишь во мне врага народа и в чем-то подозреваешь, — Тэ сощурился, ощущая, как их динамика власти немного сместилась. Это ему на руку. — Я понимаю, что у тебя сейчас загруженный график и растущая популярность, но это не дает тебе права попусту срываться на людях. Я тоже могу обидеться, знаешь ли. Не дав другу и слова вставить, Тэхен последний раз кинул взгляд за его плечо, но, никого там не увидев, ушел, громко стуча каблуками. Чонгук закрыл дверь и шумно выдохнул, зарываясь рукой в волосы. Вдруг, он действительно попусту срывается на Тэхена, и обидчик не так очевиден, как кажется? — Тэ? — донесся голос Чимина из кухни. — Нет, Тэ сегодня не придет. У него много работы, теперь я буду возить тебя в школу. — Правда, ты? А ты не опоздаешь на работу? — Чимин восторженно подпрыгнул на стуле, но мысль о том, что это может помешать работе папы, немного его расстроила. Чонгуку стало совестно от того, что Тэхен был прав — он почти не уделял времени Чимину и полностью отдал себя работе. Это надо исправлять.