Он Улыбается

      — Эй, Цуки, давай пообедаем!       — Помолчи, Ямагучи.       Кей очень стремительно проходит мимо Тадаши, не обращая на того никакого внимания, но в ту же секунду сердце в груди сжимается.       Он был груб.       Вообще-то, Цукишима часто был груб, в этом не было ничего нового или удивительного, это никогда не делало больно подающему, а если и делало, он никогда этого не показывал, даже внимания как будто не обращал. Но отсутствие реакции Ямагучи на грубость не означало, что блокирующему нравилось грубить, не давало карт-бланш, не позволяло так себя вести. Может, конечно, Кею это и нравилось − подобрать острое словцо, проткнуть им мыльный пузырь из самоуверенности и напускного нарциссизма, заставить его лопнуть и разлететься склизкими, неприятными каплями по телу оппонента, оставляя того в дураках, но ведь Тадаши никогда не был его оппонентом.       Он всегда был его другом.       И каждое грубое слово, каждый ядовитый взгляд, каждый презрительный фырк в его сторону, каждый усталый вздох и каждое раздражённое подёргивание плечами – всё это незаслуженно. И Кей буквально чувствует, как та пропасть, тот выступ, к краю которого он неизменно подходит вот уже столько лет, продолжая и развивая своё общение с Ямагучи, начинает крошиться прямо под его ступнями, когда он делает что-то подобное. Тот жалкий кусок скалы, на котором Цукишима сидит вот уже столько времени, чувствуя ветер на своём лице, иногда смотря вниз, в завораживающую своей пустынной глубиной пропасть, гадая, что же будет, когда всё это неизменно подойдёт к концу и он упадет; а иногда – поднимая глаза к небу, любуясь его бесконечной голубизной, ощущая тёплые лучи солнца на своих щеках, разглядывая облака, находя в них силуэты динозавров, делясь своими наблюдениями только с Тадаши; эта самая скала, что была оплотом чего-то разумного и настоящего, уже, казалось, целую жизнь, пусть и была лишь выдумкой его детского мозга – теряет куски камня, один за другим. Они проваливаются вниз, в пропасть, летят на всей скорости, ударяются о дно с глухим стуком, превращаясь в оглушительное эхо, которое почему-то звучит как собственный голос, небрежно кидающий «Ямагучи, помолчи».       Цукишиме совершенно не нравится этот звук. Не нравится и то, что он не может его заткнуть, а хочется. Хочется накрыть уши руками, зажмуриться, заорать так громко, чтобы заглушить настойчивые игры совести, но он не может, потому что звук не реален, потому что нет никакой пропасти, нет никакого человека, ангела или кузнечика из детской сказки, что сидели на его плече, упорно твердя, что он был груб и должен извиниться. Крик не поможет, злость не поможет, ничто не поможет. Потому что это всё он сам.       Кей сам сжирает себя изнутри за одно только неправильное слово. Сам ставит большую виниловую пластинку в старый проигрывать в голове и неизменно переслушивает одно и то же грубое предложение, лишнее слово, неправильно произнесённую эмоцию. Он сам, а точнее его организм, скручивает живот в неприятный узел, а в мышцы на ногах вливает пару литров раскалённого железа. Он сам прямо сейчас хочет себя ударить. И сам хочет сброситься с воображаемой скалы, чтобы поскорее прекратить свои мучения. В идеале он, конечно, хочет спрятаться в ту самую пещеру, откуда Тадаши много лет назад достал его, и повалить перед входом большой валун, но это вряд ли поможет.       Валун вряд ли остановит Ямагучи.       Спустя столько лет Цукишима понимает, Ямагучи вряд ли вообще хоть что-то может остановить.       Поэтому, когда Кей садится за свою парту и надевает наушники, пытаясь заглушить новый и совершенно лишний сегодня поток боли, а Ямагучи, как ни в чём ни бывало, подтаскивает собственный стул к столу блокирующего и раскладывает на нём своё бенто, блондин даже не дёргается. Ни от страха, ни от тонкой корки раздражения, ни даже от удивления. Только подпирает подбородок рукой и нарочито отворачивается к окну, разглядывая пейзаж за окном.       Цукишима не меланхоличен. Он не романтичен, не сентиментален, не мягок и точно не размазня. Виды его не интересуют. Просто отворачивается куда-то, лишь бы никому на глаза не попасться. Лишь бы ему на глаза не попасться.       Ямагучи ведь отлично его знает. По одному, кажется, блеску в глазах может понять, что с Кеем что-то не так. И этот факт не столько раздражает, сколько пугает. Если и было что-то сверхъестественное в этом мире, то оно всё собралось в Тадаши. Тот и мысли читать умел, и проклинал неплохо, и события предугадывал лучше других. Временами казалось, он даже привораживать умел… но это совсем другая история, точно не стоит того, чтобы сейчас ещё и эту боль доставать из тёмной пещеры, куда теперь складывалось всё то, о чём думать запрещено или просто не стоит того, чтобы напрягать извилины лишний раз, толку всё равно не будет (и это именно одна из тех мыслей, что подходила сразу под оба описания).       А потому смотреть в глаза Ямагучи нельзя, поймёт ведь всё сразу, а Цукишима не мастак говорить о своих чувствах. Особенно, когда Тадаши смотрит на него пристально, участливо, обеспокоенно и одновременно так, будто ему вот-вот нужно будет идти, убежать, скрыться из виду, будто бы Кей – лишь часть его бурной, переполненной событиями жизни. И неважно, что Цукишима знает – это совсем уж не так, потому что в такие моменты, когда глаза Ямагучи смотрят ему, кажется, прямо в душу, создаётся впечатление, что Кей – лишь крошечный мазок на полотне жизни Тадаши и, возможно, даже не самый яркий, не самый заметный. И в эти моменты так очевидно, что сам подающий – центр его вселенной, её большое, горячее солнце, каждая её крошечная и большая звезда, каждое её созвездие, млечный путь и даже бесконечный поток из комет – тоже Ямагучи, когда злится, когда кричит, когда нещадно кидает на его планету всё новые и новые пылающие адским огнём метеориты.       А глаза у Тадаши большие, песочного цвета, так интересно контрастируют с бледной кожей и волосами, отливающими зеленью. Очи его не похожи на драгоценные камни, как глаза, например, Хинаты или Кагеямы. Даже на глаза самого Кея и то не похожи. Драгоценный камень ведь холодный, бездушный, какой-то совсем не живой и далёкий. Такой, на которого обращаешь внимание лишь по выходным и по праздникам, когда надо похвастаться своей красотой, своим заработком, своим доходом и редко – вкусом. Такой, наверное, как раз Цукишима – праздничное дополнение, приятное, наверное, даже любимое, и всё же недолговечное, чувства к нему коротки, длятся один лишь миг, один недолгий вечер, а потом, на следующее, утро его кладут обратно в любимую шкатулку, надолго забывают, до следующего праздника; а, если не повезёт, срывают тем же вечером в порыве страсти, кидают куда-нибудь под кровать и забывают, теряют, покуда следующая уборка не приведёт хозяина к старой игрушке.       Ямагучи совсем другой, и это неудивительно, но оглушительно, почти что до боли в голове, такой яркий контраст. Его глаза, как и волосы, живые, тёплые, загадочные, родные. Они как песок на дорожке у дома, как земля в горшке у подоконника, как пылающее теплом тесто пирога, только что вынутого из духовки, как шерстяное полотенце на кухне, пахнущее маминым мылом, как тёплый плед на кровати в те самые жуткие, самые ужасные ночи, озаряющие комнату вспышками молний, как корешок потрёпанной старой книжки на полке, которая стоит наравне со всеми новыми томами, но держит голову высоко и ровно, зная, что её место никто и никогда не заменит. Про такого никогда не забудешь, а если он и испортится, его не выкинут, сохранят ещё десятилетия, привязанные к вещи, к воспоминаниям, ко всему хорошему, что с ней связано. Двинуться дальше будет сложно, всё-то вокруг будет напоминать о часах, проведённых вместе, обо всём том, что Тадаши дарил не задумываясь, смело и быстро, щедро и радостно, так бескорыстно.       Выбросить – исключено, это ведь такая глупость, выкидывать что-то идеальное. А вот быть оставленным – вполне реально, вполне возможно, особенно когда в тебе – ничего особенного, когда ты – простое украшение, совершенно недрагоценная драгоценность, каких тысячи и миллионы по всему миру. Янтарь, золото, яшма – ими вся земля напичкана; а вот плед, под которым ты нежился с любимым человеком, полотенце, пахнущее мамой, книга с запиской от друга на развороте, рецепт булочек, написанный от руки покойной бабушки, и само лакомство, навевающее воспоминания о беззаботном детстве в её доме – этого не сыскать во всём свете. Это всё особенное и любовь к ним – бескрайняя, такая большая, как та самая пропасть, на краю которой Цукишима сидел вместе с Тадаши и которая очень уверенно и так быстро сыпалась.       — Что слушаешь? — Голос его беззаботный и по-детски заинтересованный, будто бы с того момента ничего-то совсем не изменилось, будто бы они опять сидели на той скамейке, как много лет тому назад, и знали друг друга только неделю. Тогда Ямагучи и правда ничего не знал о Кее, а потому сыпал вопросами, как на кексы падает посыпка, как на блины льют кленовый сироп, как в какао кидают зефир, как пончик обваливают в сладкой пудре. И Тадаши опять кусает свой онигири, говорит с набитым ртом, смотрит в окно, любуясь лепестками сакуры, тянется рукой, чтобы поймать хоть один, как делал это тогда.       Но ведь с того момента много чего изменилось. Они выросли, сидели в классе, и лепестки были попросту недостижимы из-за стекла. Теперь Ямагучи отлично знал Кея, и смысла задавать подобный вопрос или любой другой – попросту не было. Тогда они только начинали играть в волейбол. А теперь они познали боль от поражения перед Аоба Джёсай…       Во всяком случае, Цукишима точно познал.       В Ямагучи он не так уж уверен. Тот, конечно, тоже проиграл, тоже пострадал от неудачной подачи, но сейчас, сидя в классе, рассматривая румяные верхушки деревьев, наслаждаясь своим уже полностью веснушчатым носом теплом солнечного утра, подставляя щёки ветру, позволяя тому гладить их и развивать длинные локоны, радуясь жизни так, будто бы ничего никогда и не происходило – в этот момент Тадаши выглядит как человек, который никогда не проигрывал, никогда не трусил, никогда не плакал. Он выглядит как человек, который рад новому дню.       И Цукишима поражён. Он не завидует, не злится, не раздражается и даже не теряет контроль. Он не расслабляется, не добреет, не смягчается и даже не радуется. Он просто восхищается. Восхищается этим парнем, который прошёл через ад, но вернулся к обычной жизни, как ни в чём ни бывало. Сидит в классе, жалуется на английский, любуется вишней, ест свой жалкий онигири, болтает с другом…       И Цукишима думает, насколько же Тадаши восхитительный, сильный, смелый, рассудительный, самостоятельный и такой умный. Ямагучи не потребовалась его помощь, он не пошёл плакаться к Кею, не стал канючить, обижаться, реветь и закрываться. Он не пытается сбежать, но и работать, как заведённый тоже. Он собирается жить своей обычной жизнью – учиться, тренироваться, работать над собой, становиться лучше. И своими страхами и опасениями, − если они у него вообще были, − грузить никого точно не станет. Зато другим поможет без проблем или задней мысли. И первым он сядет напротив него, Цукишимы, жалкого нытика, делающего вид, что ничего не произошло, и при этом грубящего, ворчащего, злившегося на своего лучшего друга, самого близкого человека, который только и желает, что помочь ему. Первым Ямагучи хочет помочь именно ему, и Кей, может, и не хочет про себя думать, что он – приоритет для подающего, но мысль как-то сама всплывает в голове, и уголки губ легко приподнимаются. Без спроса, если честно, и это злит.       Кей даже не замечает, как в своих рассуждениях глаза переводит на Тадаши, скользит по его фигуре, то улыбаясь, то хмурясь, то как-то голодно облизываясь. И когда подающий напротив замечает это, то понимает по-своему – пододвигает к другу коробочку с онигири и безмолвно кивает, радуясь тому, что может хотя бы едой поделиться с другом, раз уж говорить тот отказывается. Внутри лежит парочка рисовых треугольников с нарисованными рожицами, и, – Цукишима готов поклясться, – это всё подобие их жалкой команды по волейболу. Треугольник с рыжим перцем на нём – Хината, с большим количеством зёрнышек перца и грозным взглядом – Кагеяма, с острым соусом – Дайчи-сан, с сыром на голове – Нишеноэ, а тот, что снаружи с тунцом, выложенным в жалком подобии взъерошенное причёски – Сугавара-сан.       Цукишима поднимает глаза на Тадаши, вопросительно вскидывает бровь, но тот лишь пожимает плечами в ответ, мол, просто ребячество, и откусывает Танаке глаз. Кей смеётся, тихо и невесомо, а потом берёт Хинату и откусывает тому макушку. Он тоже голоден, но сейчас, пожалуй, не так уж расстроен.