Он Улыбается

      — Хей, Цуки…       Они стоят посреди тёмной улицы, только редкие фонари освещают лица подростков. Всё сегодня такое холодное, такое пугающее, такое бесконечно далёкое и совсем уж незнакомое. Может, это всё предрассудки Кея, но он почему-то совсем не чувствует себя комфортно сегодня и все последние месяцы. И почему-то ему кажется, что Тадаши тоже. Будто бы они выпали из мира, из его мерно идущего повествования, будто бы, если раньше были, может, и не главными героями, то хотя бы второстепенными персонажами, не такими важными, и всё же влияющими на повествование, а теперь вся эта долгая, бесконечная история вдруг закончилась, и их выкинули из истории. Просто начали трясти большую, толстую книжку за ветхий корешок, и они, не сумев ухватиться за буквы, за знаки препинания, редкие цифры и страницы – выпали, ударились телами о стол, усыпанный триллионами других слов и историй, в которых им не было места. И они стоят, будто бы чужие в этом мире, будто бы кусочки какого-то совсем другого паззла – в эту картинку не вписываются, её очертания им чужды и незнакомы, но стоять где-то надо, причалить к какому-то берегу пришлось, лишь бы не потонуть в небытие, не захлебнуться ледяными водами чего-то незнакомого, удушающего.       Цукишима не чувствует на себе ни чужого взгляда, ни его волнения. Даже чувства другого подростка, что раньше были так отчётливы, так знакомы, так родны; что всегда были рядом, окружали его со всех сторон, обнимали тёплым пледом, укутывая в нежную пелену чего-то невесомого, оберегая от неприятностей и страхов. Чувства, что всегда были велики, в сто раз больше худого тела Тадаши и на несколько трогательно огромных метров возвышались над пшеничной головой, что всегда были так очевидны, даже, казалось, их можно потрогать руками – теперь эти чувства смазались, будто бы их сдули холодные порывы ветра, будто бы, стоило только солнцу зайти за горизонт, как они скрывались во тьме ночи, а, может, и вовсе исчезали.       Преданность, доброта, забота, участие и воодушевление при одной только мысли о Кее – всё это куда-то исчезло, стало каким-то далёким, будто бы осталось где-то там, в миллионах километров, в тысячах дней, когда они только познакомились, когда всё-то было совсем по-другому. Может, это всё, конечно, простое наваждение, игра разума Цукишимы, желание найти проблему там, где её нет, страх, животный и совсем уж не рациональный, ненависть к самому себе и привычка, что все ненавидят его. Но сегодня вечером, холодной и тёмной ночью, когда даже месяц не решается выйти из-за облаков, прячась за их серовато-синей пеленой, Кей готов поклясться, что та дружба, в которой он праздно жил последние несколько лет, в которой терялся, забывался, находил покой и мир, ради которой вылезал из своей поганой, вонючей, осточертелой пещеры – сегодня она куда-то испарилась, исчезла, её больше не было. И Кей не был так уж уверен, что в душе Тадаши что-то смогло занять её место, может, ничего-то там другого и не выросло, может, осталось лишь пустое пространство, полнейшее безразличие к кому-то, кто никак не мог потерять Ямагучи.       И ещё больнее делает тот факт, чёткое осознание, что, в тот момент, когда Тадаши потерял всякую привязанность к Цукишиме, сам блокирующий отчаянно и бесповоротно, с разбега и так уверенно, влюбился в него. С трепетом, с преданностью, с нежностью, с вожделением, с жаром и лёгким придыханием, когда тот касался кожи. Влюбился с жаром в груди, с предвкушением встречи, с нескончаемым ожиданием сообщений, с дебильным румянцем на щеках, с сосущим чувством под ложечкой, когда тот ворковал с Шоё, и с властным «нам пора», когда широта улыбки Ямагучи по отношению к другим парням переходила все видимые границы.       Он влюбился так банально, так обыденно, так неинтересно, будто бы, выбирая в магазине книжку на отдых, взял самый знакомый, самый простой сюжет, чтобы мозги не напрягать, чтобы лишний раз не думать над сюжетными поворотами и перипетиями судьбы, чтобы не теряться в догадках и вопросах. Будто бы Кею и до этого не было дела. Будто бы, устав слышать бесконечные причитания матери, брата, сокомандников, а том, как важно найти свою вторую половинку, как это необходимо каждому, как сердце от этого полыхает и из груди наружу рвётся, Цукишима решил выбрать простой и несложный путь, которого от него все ожидали, который не удивил бы остальных, а его избавил от бесед, что уже успели порядком поднадоесть.       Только вот это совсем не так.       Цукишима не выбирал самый простой путь. И влюбился он вовсе не от лени. И уж точно не обманывал сам себя, гонясь за отношениями, как делали многие его сверстники, цепляясь хоть за что-то за неимением другого выбора. Будь воля Кея – он бы не влюблялся. А если бы и влюблялся, то точно не выбрал бы Ямагучи. Не потому, что тот был чем-то плох или недостоин, а именно потому, что сам Цукишима был недостоин его. Ему так повезло однажды стать другом этого счастливого, доброго, верного подающего, который видел в Кее что-то большее, чем вечную грубость, лень, апатию и холодность. Иногда Цукишиме казалось, что Тадаши видел в нём всё то, чего на самом-то деле и не было в реальности, чем он никогда не обладал, к чему у него не было ни задатков, ни талантов, а в другие дни он старался сделать всё возможное, чтобы быть тем, кем Ямагучи его видел. Тадаши был первым, кого Цукишима подпустил к себе и, чего уж врать, – последним. С приходом Ямагучи в жизнь Кея, все места стали заняты, он заполнил всю ту пустоту, о которой блокирующий даже не подозревал, что она у него есть. Блондину не нужен никто другой, и совершенно неудивительно, что Цукишима влюбился в него, даже как-то логично. Это было очевидным исходом событий – влюбиться в лучшего друга, самого первого и самого важного, с которым каждый день общаешься, а когда интернет неожиданно пропадает или один из вас занят, и нет возможности написать, страдаешь, будто бы тебе кто-то руку отрубил, будто бы на целые несколько часов потерял что-то отчаянно важное, не просто любимый брелок для ключей или фотографию, а в буквальном смысле часть тела. Будто бы заболеваешь, лихорадочно теряешь сознание, валяешься в постели, смотришь в потолок, даже музыку любимую не слушая, потому что каждую эту песню ты слушал вместе с ним, а некоторые даже добавил, потому что он посоветовал. Смотришь на одежду, что он носил, на вещи, которых он касался, на подарки, которыми он тебя заваливал, на сладости, которыми он с тобой делился – и понимаешь, что влюбился, врезаясь в осознание этого, как в стену, разлетаясь на тысячи мелких осколков, ломая кости и истекая кровью.       И отчаянно, неожиданно и почти что болезненно понимаешь, что влюбился ты не вчера, не неделю назад и даже не год. Лёжа в своей постели, видя на экране лицо Ямагучи, радостно показывающего цветы в саду своей бабушки, Кей чувствовал, как по груди расплывается что-то горячее, как ноги немеют и губы сами собой растягиваются до непривычных, до слишком уж хинатовских размеров, и хочется в тот же момент уткнуться носом в подушку, запищать, сжимая ткань на груди. Но вместо этого Цукишима лишь тихо произнёс, прямо в микрофон наушников: «Я скучал». И в тот же момент осознание собственной влюбленности, собственной привязанности и нежности ударяет по голове, болезненно, от чего голова кружится даже лёжа, будто бы мир вокруг рушится, будто бы потолок падает, стены сжимаются, стёкла очков лопаются и падают прямо ему на глазные яблоки.       Кей влюбился не вчера, не неделю назад и даже не год. Он влюбился очень-очень давно, и чувство это было здесь всегда. Затаилось в его груди, в его животе, порождая что-то особенно цветущее и сладко пахнущее, будто бы Ямагучи к нему в грудь каждую ночь забирался, сажал там целый сад из самых удивительных, больших и разноцветных бутонов чувств, грядки пропалывал, в одну сторонку лопаточкой собирал преданность, заботу, нежность, а в другую – ревность, злость и обиду, выдирал сорняки из страхов и сомнений, поливал всё кратким мгновениями единения, невесомыми прикосновениями, неустанной поддержкой и присутствием в те моменты, когда нужно было больше всего, когда Кей в этом нуждался. И создаётся впечатление, что Ямагучи был здесь всегда, в его сердце, под кожей, в груди, занял это место рядом с чувствами, которые принёс вместе с собой в маленьком пакетике саженцев, даже когда они ещё не были знакомы, даже когда ещё не знали друг друга. Тадаши был здесь, и чувства к нему тоже были здесь, словно Кей родился с ними, словно родился-то он как раз для того, чтобы любить этого конопатого подающего.       Цукишима не верил в судьбу или всю эту чепуху с соулмейтами, но отрицать прямо сейчас не мог – его душа выбрала Тадаши за долго до того, как он сам осознал это.       Кей поднимает глаза на друга. В жёлтом свете фонарей тени от длинных волос падают прямо на лицо, веснушки становятся почти что не видны, да и глаза выглядят как-то блёкло. Ямагучи выглядит маленьким, немного напуганным, будто бы прямо сейчас собирается сказать, что не хочет больше общаться с Цукишимой, будто бы устал от него, нашёл кого-то более интересного, весёлого, доброго, открытого, и пусть он и ощущает за это вину, мучить сам себя больше не намерен, а завтра Кей может не ждать его у перекрёстка, может не прогуливаться вместе с ним до школы, да и обедать вместе больше нет никакой необходимости. Тадаши теперь справится сам. И Цукишима нервно сглатывает, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли и ненависти к самому себе, как эти чувства растут в геометрической прогрессии. В последнее время они стали отдаляться, медленно, по чуть-чуть, не заметно, как всегда бывает. Привычный быт почти не меняется, но миллиметровыми шажками подводит к пропасти, пока в какой-то день не оборачиваешься и не понимаешь, что прошёл всю дорогу до школы молча, завёрнутый в свои переживания больше, чем в человека рядом. Пока не понимаешь, что подошёл к пропасти так близко, что носки туфель уже висят в воздухе. И Кей не выдерживает. Он поджимает губы, прикрывает глаза всего на секунду, думая, знает ли Ямагучи, что нравится ему? Может, это заметнее, чем он думает? Может, поэтому Тадаши медленно отдаляется, увеличивая расстояние между ними? Может, ему противно, страшно, мерзко? И что, если он видит это, понимает, но ничего не чувствует в ответ? Даже ненависти… даже она бы сгодилась, только бы не это поганое безразличие. Ямагучи распахнул внутри Цукишимы дверь. Ту, о которой он не подозревал и которую закрывал для всех прежде. И всё стало по-другому. В тот день, когда Кей защитил Ямагучи он не знал, что начнётся. Что появится человек, на мнение которого будет не плевать, отсутствие которого замечаешь, необычные волосы которого ищешь в толпе, присутствия которого вечно не хватает. Цукишима даже не подозревал, что так бывает. Не знал, что, когда кто-то плачет, сердце может в груди болезненно ёкать, проваливаться куда-то вниз, на несколько секунд исчезать, а потом возвращаться и ударяться о рёбра с бешеной силой, будто бы пытается вырваться и забрать всю боль чужого комка мышц себе. Не знал, что от чьей-то улыбки в животе могут появляться бабочки, кружиться там, медленно и нежно, а когда конопатый парень танцует посреди класса, хвастаясь хорошей оценкой, высшим баллом, по венам может разливаться что-то тёплое, драгоценное, будто бы пряный чай, будто бы сладкое молоко, будто бы само солнце запустило свои лучи по каналам. Не знал, что, заставив другого человека смеяться, чувствуешь себя так, будто бы выиграл в лотерею миллион, не меньше, будто бы не только попал на национальные соревнования, но и выиграл их, забрал самый главный приз – звонкий смех кого-то низкого и скромного. Не знал, что обиженное молчание кого-то может ощущаться, как самый дикий шум стаи тысячи птиц, а грозный взгляд – как нож в спине, разрезающий кожу, ломающий позвоночник. Не знал, что чьё-то прикосновение может породить желание касаться снова и снова, бесконечно долго, до того момента, когда солнце потухнет, питьевая вода закончится, деревья перестанут выдыхать кислород, а метеорит уничтожит всё живое на земле, в том числе их вдвоём. До самого этого момента сжимать чужое тело в своих объятиях, не отпуская ни на секунду.       Цукишима не боится разбитого сердца. Он боится, что Тадаши оставит его, а это совершенно разные вещи.       Если бы он знал, если бы Ямагучи мог пообещать ему, что не уйдёт, после слов, сорвавшихся с тонких губ; если бы он мог поклясться, что останется рядом, несмотря ни на что, что не возненавидит его – тогда Кей рискнул бы. Он не трус, он знает, чего хочет, но он не может, просто не может рисковать потерей Ямагучи. Этот парень значил слишком много, и дело даже не в том, что помимо него у Цукишимы никого толком и не было-то, а в том, что, несмотря на то, что помимо Тадаши у него были друзья, тот по-прежнему значил больше всех, был важнее всех, стоял на вершине, в самом начале. Без него это всё попросту не будет иметь ни малейшей толики смысла, ни капли.       Поэтому сейчас Цукишима боится, тяжело дышит и даже двинуться не может. Да и Ямагучи выглядит не лучше − переминается с ноги на ногу и что-то бубнит себе под нос, руки трясутся, а щёки как-то странно покраснели. Он неуверенно заправляет прядку за ухо, а потом достает из кармана школьных брюк небольшую красную коробочку, перевязанную белой лентой. Цукишима вскидывает брови, но предмет забирает и длинные пальцы нетерпеливо хватаются за приятный атлас. Кей даже не думает, даже осознать не успевает, насколько сильно всё его тело напряглось, как паника охватила его со всех сторон, буквально наэлектризовав воздух вокруг. Сердце бешено стучит о рёбра, делая пространство для лёгких меньше, ноги ватными, слабыми, непослушными, и губы пересохли.       Ему нужно знать, что внутри.       Но тёплые ладони ложатся на его собственные слишком неожиданно. Ямагучи берёт руки Кея в свои, и это слишком уж необычное действие для них обоих. Цукишима вскидывает брови в испуге, Тадаши покрывается румянцем, но рук не убирает, запрещает блокирующему продолжать. Они стоят так несколько секунд, Ямагучи о чём-то рассуждает, а Кей по одному лицу друга пытается догадаться, что же внутри, но не может – он не такой великолепный телепат, как Тадаши.       Когда тот наконец говорит, голос его звучит неуверенно и скомкано, будто бы сердце, бьющееся в груди, мешает говорить. Во всяком случае, именно так себя чувствует Цукишима – удары такие болезненные, что ни слова ни произнести, ни даже звука издать.       — Не сейчас. Посмотри дома.       Кей испуганно кивает, а потом смотрит, как Ямагучи машет ему на прощание и скрывается за углом – убегает домой.       И Цукишима знает, что поступает неправильно, но он всё же тянет тонкую ленту, стоя прямо там, посреди дороги, рядом с уже неработающим магазином, под светом мигающего фонаря. Ветер треплет его волосы, откуда-то издалека доносится шум волн, и – Кей готов поклясться – он всё ещё слышит шум шагов Тадаши.       Белая лента падает на землю, её тут же подхватывает ветер и уносит куда-то по дороге, под колёса редко проезжающим машинам. Пальцы Цукишимы застывают, уже схватившись за края бархатной крышечки, а потом он всё же распахивает её, быстрым, резким движением, будто бы боится передумать через секунду. Внутри лежит четыре маленьких сладости – нагамаши. Кей знает, потому что любит этот десерт. А сбоку лежит маленькая записка – «Я тоже соскучился, и я тебя люблю. Не как друга. Хотя как друга, конечно, тоже».       Скомкано, глупо, ребячливо, будто бы писать никто не учил, будто бы ни одного романтического фильма в жизни никогда не видел. Вот как выглядит признание Тадаши.       Но Цукишима не хмурится, не смеётся, не закатывает глаза. Он не делает ничего из того, что сделал бы в любой другой день, в любой другой ситуации, с любым другим человеком. Вместо этого Кей несётся по улице, огибая столбы, игнорируя светофоры, перепрыгивая препятствия. Он бежит по той дороге до дома Тадаши, которую знает лучше, чем до своего собственного. А на губах его улыбка, пугающе подходящая под описание «влюблённой».