Мое счастливое окно

***

      Я походил на льва, что утолив голод, стал спокойнее и высокомернее. Теперь моя соседка нисколько не злила меня, а к ее нагим дефиле я стал относиться как к ритуалу, обычаю или традиции, установленной исключительно между нами. Я — хищник, наблюдающий за жертвой. Она — добыча, которая рано или поздно окажется в моих лапах. Закон жизни двух окон, и даже повешенная штора не могла этому воспрепятствовать.       Узнав заветное имя, я упрямо предпочитал называть ее нимфой. Увы, «Мария Кьяра» звучало для меня не столь утонченно — словно деревенская лепешка, подмазанная топленным маслом, а ведь она была не такой. Она походила на десерт, пирожное, пахлаву или Малакоффторте, таявший сладкой негой во рту.       Я видел ее во снах.       С ночного неба опускалась лунная тропа, усеянная бриллиантовой россыпью звезд. Отворяя створки своего окна, нимфа шла по воздуху и, окруженная дымкой кобальтового шелка, заходила ко мне. Медленно она проходила вокруг рабочего стола, за которым я мог уснуть, и нежно целовала в голову, роняя тяжелые локоны на мои плечи. Если я засыпал в кровати, то мои сновидения позволяли мне большей вольности.       Легким жестом ночная гостья усмиряла прядь моих кудрей, и я слабо улыбался, разрешая той улыбкой любую шалость. Мое лицо покрывали сотни поцелуев, источавших апельсиново-коричный флер, и я даже во сне чувствовал ароматную патоку на губах. Струящийся шелк падал с покатых плеч. Оголял высокую грудь, молочные бедра, и, поддаваясь безумной страсти, я сжимал желанное тело в своих объятиях. Она не сопротивлялась. Томно вдыхая воздух сквозь зубы, нимфа позволяла делать с собой, все что я пожелаю. О! Сколько всего я хотел. Я мнил себя властелином, которому привели послушную рабыню на заклание, и той не оставалось ничего иного, кроме как угождать.       Мою талию обхватывали белоснежные колени. Холодные руки обжигали грудь, кожу живота. Будто змеи они ползли к завязкам пижамных брюк, и вслед за ними ползло неуемное желание обладать. Я нетерпеливо переворачивал свою нимфу на спину, прижимаясь к ней обнажившейся плотью и...       Просыпался вместе с будильником.       Чертов будильник!       Я часто спрашивал себя, уж не влюбился ли?       Нет.       Просто наваждение приобрело новую форму. Мое любопытство переросло в желание — плод бурной фантазии. Я мнил себя богоизбранным смертным, получившим власть над кобальтовой богиней. Убедив себя, что фантазия не представляет никакой угрозы, я окончательно сторговался с совестью. Я решил, что все в порядке вещей, а потому стал необычайно спокоен. Признаться, я не хотел влюбляться. Влюбленный мужчина — слабый мужчина, да и в целом влюбленные куда больше походят на сумасшедших нежели на здравомыслящих людей. А мне нужна была холодная голова, пускай я и был готов позволить себе какие-то вольности.       Я кое-что узнал.       Спустя пару дней после моего случайного расследования, я возвращался домой. Желудок ворчал от раздирающего голода, и я едва ли не истекал слюной. От небольшого пакетика в моих руках шел запах мясного рулета, коим я собирался пообедать.       Не взирая на сосущий голод, в считанных метрах от дома я все же решил свернуть пораньше — в ее переулок. Дома наши располагались на углу квартала, и я с легкостью вычислил выцветшее охровое здание, в котором находилась ее квартира. Найдя на домофоне синьориту Франки (числилась она в 12-й квартире), я вдруг услышал ангельское пение и не поверил своему счастью. Я услышал... Голос. Ее голос!       Встав на край тротуара, я задрал голову и слушал прекрасные переливы сопрано. Это точно была она — Мария Кьяра Франки числилась среди солистов грядущего реквиема, и я не верил, что в одном доме могут жить две оперные певицы. И почему я раньше не слышал ее голоса? Видимо, комната в которой она распевалась находилась на другой стороне квартиры? А может... Она попросту никогда не пела утром или вечером? Кажется, это было запрещено, а в обеденное время я чаще был в Уни, чем дома. Да и ладно! Мы были знакомы всего пару недель. Может, я просто не успел услышать?       Даже не помню, сколько я пробыл под этим окном. Пение смолкло, а я так и остался стоять на месте, и помню что жутко смутился, когда спустя минуты она выбежала из подъезда прямо на меня. Я постарался напустить на себя самый обыкновенный и равнодушный вид, боясь, что Мария Кьяра догадается, почему я стою под ее окнами, но нимфе было не до меня.       Перехватив сумку поудобнее, она заправила прядь за ухо и побежала в сторону метро. От мысли последовать за ней меня отвлек мясной рулет и недовольно заурчавший желудок. И все же... Я долго провожал ее взглядом, пока она не скрылась за поворотом.       Она! Она была человеком искусства — тем божеством, которому я однажды решился служить, и я не верил. Не верил своему счастью, не верил в такую случайность и чувствовал пробуждавшуюся суеверность. Ну надо же. Какое совпадение!       Вдохновленный и обескураженный, я с удовольствием отобедал и принялся за первые строки статьи для профессора Штольца. Я никогда не чувствовал столько энергии. Слова сочились сквозь пальцы и, будто мазок за мазком, складывались в огромную картину. Легко, непринужденно, ясно.       Я знал причину такой необычайной продуктивности.       Моя нимфа обратилась музой.

***

      Целый четверг я был сам не свой, но в пятницу стал воплощением самообладания. Вернувшись с утренних лекций, я ринулся в душ и мылся с особой тщательностью — будто девица, готовившаяся к первой ночи.       Я гладко выбрился. Достал из шкафа любимый черный костюм, черную рубашку, вычищенную и выглаженную в ближайшей химчистке, и остроносые туфли, прибереженные для походов в оперу. Сегодня вечером меня ждал Верди, оркестр и... Она. И пускай месса должна была пройти в церкви, а не в театре, я не мог позволить себе выглядеть абы как.       Кашемировый шарф обкрутил шею свободный кольцами. Я надел темно-зеленое шерстяное пальто и даже достал перчатки. У зеркала я простоял неприлично долго, стараясь принять необходимые позу и вид. Еще больше времени занял выбор парфюма. Убедившись, что выгляжу достойно, я вышел из дома, взял трамвай и в скором времени оказался в Иезуитенкирхе.       Невзрачная снаружи, внутри церковь вываливала на посетителей все свое нескромное барочное роскошество. Мраморные колонны вились спиралями, словно сделали их не из камня, а из воска. Деревянные с высокими спинками скамьи, припорошенные вековой пылью, тянулись стройными рядами от самого алтаря. От росписи стен кружилась голова, как и от позолоченной лепнины — и все это против обычного белого фасада, украшенного двумя скромными башенками.       Что и говорить... Внешность обманчива.       Люди прибывали с каждой секундой. Мне удалось занять место в пятом ряду — ближе сунуться я не посмел. Спереди сидели старики и дети, и хотя где-то в середине были места, я предпочел сесть подальше от алтаря, но поближе к проходу.       С нетерпением я смотрел на часы, подгоняя секундную стрелку отчаянными вздохами. Огромная фреска, расположенная над алтарем, на мгновение завладела моим вниманием, а дальше я снова стал терзаться ожиданием великого момента. Сегодня я должен был услышать ее голос в полную силу. Не из-под окна, на улице, а в просторном зале, с оркестром и хором — я должен был увидеть свою нимфу в зените красоты и таланта.       Гул проносился по полу легкой дрожью. Толпа, заполнявшая собой все пространство, источала суету. Какие-то женщины разжигали свечи. Кто-то из них пытался всучить прихожанам церковные брошюрки, а кто-то указывал на свободные места, стараясь проредить толпу в проходе.       Суета сует вдруг стихла. На импровизированную сцену, перед алтарем, вышли музыканты. Все в черном, с легким оттенком блесток. Их многочисленные скрипки лоснились лаком. Медь духовых переливалась бликами, вторя золоту лепнины. Едва все распределились по местам, гобоист дал тон, и будто эхо он полетел по всему оркестру, разрастаясь новыми отзвуками и руладами.       Спустя мгновение появился епископ в бело-зеленой рясе с красным крестом на всю спину, и стройные ряды проводили его взглядами до самой кафедры. Склонившись к микрофону, — едва не нанизавшись губами на него, — он начал говорить. Старенький и по-своему очаровательный, он рассказывал о Реквиеме Верди, любезно освежая мои познания в музыке. Звучали имена прославленных итальянцев, а также благодарности каким-то спонсорам, хору и прочим людям, которые для меня представляли абстрактные фигуры. Кажется, я недовольно цокнул языком, но епископа это не остановило, и он продолжил говорить, хотя я его уже толком и не слушал.       Моя бабушка любила Реквием Верди, отдавая все же предпочтение «родному» Реквиему Моцарта. Я накрепко задумался. В голове предательски зазвучало нервно-струнное вступление моцартовского Confutatis*, но родившуюся в подсознании музыку прервало знакомое имя — Мария Кьяра Франки.       Объявляли певцов. Я и не заметил, как ступени алтаря заполнились хористами, а перед ними из неоткуда появились четыре всадника Апокалипсиса — сопрано, меццо, тенор и бас.       Меццо-сопрано довольно улыбалась, оправляя болеро темно-серого платья. Ей явно было за сорок. Короткая стрижка, среднее телосложение показались мне приемлемо стандартными. Тенор едва доставал ей до плеча, а вот лысый бас, появившийся последним, показался мне необычайно высоким.       Я поднял взгляд на свою Марию-Кьяру, возглавлявшую квартет солистов, и сжал руку в кулак.       Ее губы горели красным. Волосы сплетались в клубок змеевидных кос на затылке, выпускавших аккуратные колечки кудрей у висков и на лбу. Черное платье с длинными кружевными рукавами блестело атласными бликами, разбросанными по конусу объемной юбки. В разрезе, оголявшем плечи, темнела ложбинка притянутых друг к другу грудей, и, оглядывая свою нимфу с ног до головы, я вновь окрестил ее «бесстыдницей».       Она бы простила мне эту фамильярность. Я был в этом уверен.       В окружении сотни незнакомых людей, мне невольно казалось, что мы не чужие друг другу и что в этом зале мы одни — я и она. Вспомнив свои чувственные сновидения, я едва не оскалился, прекрасно представляя то, как она выглядит без одежды, и вдруг преисполнился решимости.       Я решился, что обязательно к ней подойду!       После Реквиема.       Последним под стук смычков и слабые хлопки вышел объявленный дирижер, в котором я узнал светловолосого мужчину, виденного на днях у церкви. Удостоив его слабыми аплодисментами, я поерзал на скамье и приготовился.       Все стихло.       Наконец!       Я старался не дышать и едва не проклял идиота, разразившегося кашлем на задних рядах.       Струнные взвели смычки, устремив взгляд на кончик дирижерской палочки, и будто волшебник тот стал творить. Виолончели сошли вниз. Скрипки запели, и вместе с ними на pianissimo вступил хор. В стонущих интонациях послышались плач, тоска и сам покой, который, увы, был не вечен.       Встрепенувшаяся мелодия пошла по голосам, передалась тенору, басу. Я лишь вертел головой и жадно ловил ее вступления.       О! Как много я бы отдал, чтобы осталась лишь она одна, но нимфа оставалась нимфой. Маня покатыми плечами, чаруя ангельским голосом, она вдруг убегала, умело скрываясь в лесу многоголосных созвучий.       Громом и молниями раздалось вступление Dies irae**. Будто само небо разверзлось, и мелодия полетела вниз — в тартарары. Мое воображение разошлось не на шутку. Я воочию видел, как оживали мраморные ангелы, притаившиеся под расписным потолком. Возомнившие себя выше бога, низвергнутые, они падали вниз, и в этих ангелах я видел людей. Они сражались, боролись, но склонялись перед неотвратимостью смерти. Уж не в том ли сражении крылась сама жизнь? Быть или не быть?       Околдовав, нимфа вела меня за собой, и я, прекрасно зная, что там таится моя погибель, послушно шел на заклание. Обманутый, околдованный, покорный, и вдруг... Я вновь чувствовал злость, ярость. Я хотел ее, и вожделение обращалось яркими образами. Я видел, как настигаю ее. Как сдираю с нее платье. Распластав свою добычу по земле у воображаемого ручья, я представлял как беру ее силой, подобно героям античных мифов, и ни о чем не жалел. Даже Lacrymosa*** не вызвала во мне жалости, и я смягчился лишь на Agnus Dei.       Оркестр стих. Изменившись в лице, Мария Кьяра вдруг зароптала:       — Libera me, Domine, de morte aeterna in die illa tremenda, quando caeli movendi sunt et terra; dum veneris iudicare saeclum per ignem*...       Я шептал также скоро, переводя латинский текст на немецкий. Она молилась, и вместе с ней молился и я. Будто великий грешник, я каялся смиренно преклоняя колени, и в лице ангелов, паривших под потолком, теперь видел ее лицо. Я взывал к богу. К тому, что рождал талант. К тому демиургу, чей дар отражался в картинах, в музыке, в литературе и в скульптуре — в том, что я почитал больше жизни.       Она была неспокойна, и ее неспокойствие передавалось и мне. Я боялся. Согрешив, я боялся угодить в ад и отдавал себя всего в руки высшей силы, уповая, что маленькая букашка, коей я себя чувствовал, достойна прощения.       — Я охвачен трепетом и страхом*****, — донеслось из самого сердца, утонувшего в мощном потоке хора.       Обозлившись, хористы проклинали меня. Захлестывали бурей, и в этой рухнувшей на мою голову каре Египетской я старался не утерять ее — мою античную нимфу, возносившуюся куда-то ввысь.       — Requem aeternam dona eis, Domine******, — запела она, обратив голос самой нежностью и я прижал руки к груди.       Мои глаза горели от боли — то были слезы раскаяния, то были слезы преклонения перед красотой и вечностью.       Хор, воплотивший в себя адских чудищ, все еще восставал, перекрывая ее молитву многоголосным рокотом, но и ему суждено было покориться перед ее красотой. Как плещущиеся волны, они вдруг в последний раз ударились о неприступную твердыню небесной святости и растаяли. Повторив точь-в-точь слова молитвы, хор стих, и сидевшая рядом со мной старуха перекрестилась с такой страстью, что едва не испустила дух.

***

      Я плохо помнил, что было потом, пребывая в состоянии обостренной экзальтации. Кажется, долго звучали аплодисменты. Кажется, епископ вновь прильнул к микрофону, выражая самые сердечные благодарности.       Окаменев, оглохнув, обомлев, я видел лишь одного человека и сомневался — а была ли она человеком?       Красавица. Богиня. Ангел.       Я долго ждал у входа в церковь, надеясь поймать ее и невзначай познакомиться. Мои руки дрожали. Пальцы сковывало загробным холодом, и я все еще не верил, что пребываю в этой смертной реальности. Я то ходил кругами по гранитным ступеням, натыкаясь на случайных людей, то сливался с массивной дверью, уподобляясь бледной тени. Я ждал и, кажется, опять молился.       Я видел высокого баса. Довольную собой меццо, шутившую о чем-то с тенором. Вереницу оркестрантов — творцов и гениев. Моя нимфа появилась откуда-то сбоку едва ли не самой последней из всех музыкантов. Кобальтовый воротник мгновенно привлек мое внимание, хоть и спрятался под перекинутым через плечо светлым портпледом.       Я подался вперед, но подойти не смог — рядом с ней нарисовался дирижер, спугнувший мою решительность. Только его не хватало, подумал я, но отогнать его мне было не под силу. Он тоже был божеством, пускай и не моим любимым.       Довольные собой и друг другом, они пошли к Ротентурмштрассе и расположились в ближайшей к метро кофейне. Я сел неподалеку, но недостаточно близко, чтобы слышать, о чем они говорят. Заказав профитроли и по бокалу шампанского, они тихо беседовали, продолжая звучать каждым своим жестом. Расплывшись в улыбке, дирижер активно жестикулировал, будто продолжал дирижировать. Она — пряталась за таинственной улыбкой, достойной руки Леонардо, и устало покачивала носком замшевого ботильона.       Я заказал бокал вина, ожидая пока мои боги пресытятся друг другом, и обновил его раза три, не меньше. Хмель вернул мне ощущение реальности, расплывшись теплом по телу. И все же я предпочел бы хмелеть подле нее и от нее, а не от австрийского вина, пускай и не столь плохого.       Нас вежливо попросили освободить кафе. Глубокий вечер сменился ранней ночью, и они закрывались. Втроем мы дошли до метро. Дирижер, видимо перепив, поцеловал моей нимфе руку и остался наверху. Мы же взяли U1, отправившись прямиком на юг города.       В метро было пусто. В вагоне я спрятался за ее спиной и долго переминался с ноги на ноги. Я хотел подойти. Очень хотел, но боялся. О нет, не знакомства. Мне казалось, что я позволил выпить себе больше нужного, а я не хотел, чтобы она сочла меня за пьяного извращенца. Я не хотел потерять свою нимфу по глупой неосторожности, оттого оробел окончательно.       Так мы и доехали до Ройманплатц. Следуя за ней на расстоянии, я проводил ее до подъезда и поспешил к себе.       Там, спрятавшись во тьме комнаты, я смотрел, как она кружится по коридору, избавляясь от одежды и бросая ее прямо на пол. Она смеялась. Обнимала себя руками и кружилась, кружилась, кружилась. Влажными ладонями я сжимал штору. Я кусал губы. Я хотел враз очутиться рядом, чтобы прямо перед ней упасть на колени и воспевать ее красоту, но нас разделял двор-колодец, холодное стекло окон и... Моя нерешительность.       Вскоре свет погас, и ночная тень скрыла от меня мою нимфу и ее безумное довольство. Улегшись, я долго не мог уснуть. Ворочался, пока сон не сжалился над моим истерзанным думами сознанием.       Мне снилась она. Вновь она шла по лунной тропе, усыпанной мерцающей звездной пылью. Вновь опускалась на мою постель. В этот раз я не брал ее силой, не сжимал в своих объятиях.       Покорившийся лев клал свою разгоряченную голову на белоснежные колени великой богини, моля сжалиться над измученным духом, и она...       Пела мне дивные гимны, даруя великий покой.