Двое и музыка струн

– Что ты здесь скачешь?! - орет Дамиано, отбрасывая скомканный лист. Это уже седьмой - да, он считал! - листок из блокнота, исчирканный словами, которые отказываются образовывать нечто связное, хоть отдаленно похожее на то, что получится спеть. Но, Мадонна, откуда свалиться связности, когда в паре метров от тебя мелькает скакалка с взлетающим над ней Торкио? По его спине прыгают косы, а вместе с ними прыгают мысли, солнечные блики и даже сердце периодически подергивается, словно проверяя достаточно ли еще места в груди. Удивленный неожиданным воплем, Итан оборачивается. Одним движением он лишает Дами обзора на косы и упругую задницу, зато демонстрирует разрумянившиеся щеки и блестящий от пота торс физкультурника, с утра пораньше уже размявшегося так, что Давид устал вместе с ним. Немного послушав витиеватые рулады несчастного поэта, Итан уходит, прихватив с собою скакалку и его вдохновение. Но Дамиано упорен. Он продолжает сражаться с потерянной рифмой, которая никак не дается, вот-вот, почти вертится на языке и на кончике замурзанной ручки, а потом оседает на бумагу совсем левым словом. Творец готов зарычать от бессилия, когда его муки перебивает до омерзенья спокойный голос. – Точно, даже не сомневайся, - тягуче выговаривает в телефон чертов Торкио. - Я приеду, и мы сможем поговорить. Да. Кто ж его знает? Могу сказать за себя... – Он пьиедет! - мгновенно взрывается Дамиано, передразнивая Итана. - Да катись уже прямо сейчас, дай мне поработать! Глаза бы на тебя не глядели! Черные итановские маслины смотрят в ответ со странным участием, и поэт слышит только негромкое: – Извини. Дамиано в бешенстве возвращает себя к застрявшему в голове образу – жесткой, засохшей траве, до которой никогда не докатываются воды реки, спокойно струящейся за холмом. И, кажется, что-то даже начинает получаться, но рассеянный взгляд вновь спотыкается об Итана. Теперь этот гад стоит опершись о сервировочный столик с куском вишневой кростаты в руке. Вот прямо напротив, с ебучим, пропитанным джемовой сладостью пирогом, который демонстративно тянет ко рту. Взгляд Дамиано намертво залипает на изящных запястьях и плавной линии розовых губ, перепачканных вишней. Итан, сука, слишком красивый с этой своей золотистой, хорошо пропеченной кожей и вишневым ртом. Честно говоря, Дами и узнал-то об этом случайно, без подготовки и предупреждения, под занавес обычного концерта, выкрикивая воющей публике имена одногруппников. Представленный Томас вовсю изгибался с гитарой, а солист обернулся, отыскивая за барабанами Итана. Установка оказалась пустой, но сквозь полосы темноты и дымного света прожекторов неслась какая-то тень. Вынырнув в зону видимости, она превратилась в инфернальное нечто со строгим точеным лицом и гривой, колыхавшейся за спиной черными крыльями. Это нечто словно сожрало и спрятало глубоко внутри их смешного нелепого барабанщика, с тех пор не давая Дамиано покоя. Так и не начав толком дышать, он вглядывался и вглядывался в нового Итана, позволившего спокойно поднять его руку, сдернувшего в гримерке мокрую майку, отчего у Давида сорвался пульс. Привычным загулом избавиться от видения не удалось, Дамиано немного пожил у подружки, а потом, накидавшись текилы, разговорился с Вик. Он выяснил, что Итан красавчик, на которого давно уже дрочит даже обитавший в недрах инета фандом. И только слепошарое эгоцентричное чмо могло этого не заметить. К сожалению, теперь зрение Дами серьезно улучшилось. Ему б завестись – какое еще рукоблудство на барабанщика, при живом-то солисте? Но парень ощутил лишь головокружение и странную дрожь в животе. Должно быть, лишняя рюмка текилы оказалась действительно лишней. Постепенно такое состояние стало совершенно обычным даже в отсутствии алкоголя. Сейчас Дамиано тоже ведет, он никак не может оторваться от губ Итана, который жует, довольно жмурится, а затем вдруг слизывает прилипший джем. Ноги сами толкаются от пола, и Дамиано прыгает на жруна, резко выхватывая злополучный пирог. – Дами! - возмущенно дергается Торкио. - Совсем ебанулся?! - ну, вкратце, можно сказать и так. - Весь день таскаешься за мной по пятам! Если я тебе так уж мешаю, сидел бы в своей норе, раз приперло писать, и... Договорить у Итана не выходит, Дамиано обрушивается на него, начиная остервенело выгрызать пирог изо рта, в попытке утолить внутренний голод. От чувствительного укуса Торкио вскрикивает, подвисает, а затем так же яростно втискивает язык в губы окончательно потерявшегося поэта. Он сносит, переворачивает Дамиано, валит на хлипкий столик, который жалобно крякает и начинает разламываться. Вот теперь Давид отчетливо чувствует - на земле его больше ничто не держит, он летит, проваливается в какую-то бездну и тащит с собой Итана. В последний момент Торкио как-то умудряется затормозить, извернуться и грохнуться рядом, едва не пришпилив Дами к обломкам всей своей красотой. Итан падает на плечо, а затем звонко бьется затылком и охает, вызывая у Дамиано припадок смеха. – Походу, ты сам ебанулся, детка! - захлебываясь, ржет Давид. - Прибил бы меня, и рокенрольчик уже б окончательно сдох! Оглушенный Итан тоже фыркает, не открывая глаз, а затем перекатывается на Дамиано, вдавливаясь всем телом. Поэтому долго рвущиеся на волю стихи складываются только глубокой ночью, когда Итан спит, обнимая подушку, а не носится повсюду и не болтает по телефону с неизвестными абонентами. Поэт хотел бы посвятить их ненаглядному Торкио, будь в его строчках хоть капля от сладкого привкуса вишни. Но стихи получаются горькими, как и многое из того, что уже написал Дамиано.