Двое и музыка струн

Утром Дамиано не может оторваться от Итана. Целует губы, родинки, сомкнутые ресницы, крошечный шрам и снова возвращается ко рту. Лижет, мурлычет в ухо, а потом стонет от чувств, которые рвут дрожащую грудь. От невозможности еще сильнее слиться, забраться под кожу, поглотить, присвоить и не отпускать. Можно только снова и снова приникать к податливым губам, ища облегчения. Пробираться в глубь, собирать рваные вздохи, втягивать чужой язык, ощущая, как все вокруг обращается в белый шум внутри которого они пульсируют, перетекая друг в друга. В этом проступают тревожные маячки мании, но она отчего-то ничуть не пугает Итана. Поцелуи Дамиано кажутся ему продолжением музыки - страстной, мятежной, ласковой, отдающейся бескомпромиссно и требующей того же в ответ. Торкио давно живет ею и чувствует каждую ноту, малейший оттенок касания Дами. Он знает, когда нужно переждать жгучий шквал, стараясь хоть как-то дышать. Когда плавить это торнадо в тягучей нежности, и когда приходит пора утешающе гладить вздрагивающие плечи, Итан тоже угадывает мгновенно. Дамиано никогда не делится с ним утренней горестью, просто снова и снова ведет незримый бой с тем, что считает отстраненностью своего парня. Он не оставляет Торкио ни единого шанса не вспыхнуть. Весь в моменте, в движении губ, ласкающих рот Итана, молящих о чем-то, а затем отступающих, смиряющихся с тем, что не сейчас. Еще нет. Не сегодня. Хотя в том, что он обязательно прорвется, Дами не сомневается ни секунды. Скоро они выползут из постели, побегут навстречу насущным делам, и каждый опять будет сам по себе. Но это вовсе не значит, что Дамиано перестанет пытаться. Да он никогда и не переставал, хотя слишком долго не догонял, что творит. Встречался с блестящими черными глазищами пацана, которого на фейсбуке отрыла Вик, утопал в их искреннем восхищении. Сколько бы ни давал его Торкио, постоянно хотелось еще, даже если приходилось выдрючиваться, не позволяя оторвать взгляд всем вокруг, и... Итану. Не так. Итану и всем вокруг. Дамиано поздновато спохватился, когда это стало потребностью, ради насыщения которой годились любые средства от бомбических шорт на вертевшихся перед Торкио стройных бедрах, до выдранных из нутра стихов. Но поцелуи оказались самым верным способом присваивать Итана. Честно говоря, Дамиано был потрясен, однажды обнаружив себя за темными декорациями, оголтело целующим полуобморочного от вотэтоповорота Торкио. Сердце лупило в ребра, мокрыми были не только губы, но и почему-то глаза, он никак не мог сфокусировать их на лице зажмурившегося Итана, который неожиданно начал отрывисто кусаться в ответ. Но когда пушистые ресницы наконец распахнулись, во взгляде не было ни следа обычной постконцертной рефлексии, и Дами возликовал. В этот миг их перфекционист-барабанщик не увязал в ритме и капризах своей установки, полностью отдавшись ритму сомкнувшихся губ. Пространство между ними критически сжалось, дав пинка дремлющей мании Дамиано, которому с тех пор настойчиво кажется, что даже собственная разрисованная шкура стала досадным препятствием. Теперь любая ситуация выглядит подходящей для поцелуя, и Дамиано целует Итана в густой толпе. Встречается взглядом, целует глазами, да так, что Торкио отчетливо чувствует мягкое прикосновение и даже слегка приоткрывает рот. У Дами вздрагивает лицо, они зависают в бурлящем вокруг броуновском движении. Нет, правда. Ощущение все более настойчивого скольжения губ становится настолько четким, что оба судорожно сглатывают, надеясь, что яркие пятна, подобно стигматам, не примутся прямо сейчас проступать на коже. Невозможно понять, сколько столетий успевает унестись прочь, прежде, чем очередной человеческий водоворот подхватывает и утаскивает Дамиано. Итан тоже с трудом раздупляется от настырных криков возникшей рядом Виктории, привычно склоняется к подруге, чтобы вникнуть в суть ее воплей. А затем они вдруг оказываются в тесном туалете кафешки, куда ускользают от бдительной Вик и вяло догрызающего пиццу Тони. Дамиано тут же притискивает Итана к окну, вплетает в волосы пальцы, не позволяя этому умнику вертеться и размышлять об уместности происходящего, и с облегчением накрывает готовый к возражениям рот. На этот раз он успевает так наскучаться, что слишком темпераментно набирает темп и чувствует растущее возбуждение. Итана тоже ощутимо потряхивает, так что Дами переворачивается, вздергивает себя на подоконник и, чуть покачиваясь, обхватывает эту слишком осторожную задницу ногами, позволяя решать. Заморочено, но отважно Торкио проводит широкими ладонями по его ногам, устремляясь к ширинке, и тут же шипит в унисон с Дамиано. В дверь начинают стучать, и стук отдает чужим нетерпением, совсем не похожим на снисходительную дробь Томаса или яростные удары Де Анжелис. Приходится быстро соскребать себя с подоконника, поправляя одежду и матерясь, что вокруг стоит белый день, который и не думает заканчиваться. А затем проходить мимо выросшей у двери стихийной очереди из хмурого мужика, мамаши с ребенком и пары залипающих в телефоне девиц. Разумеется, до вечера Дамиано порыкивает, капризно кривит губы и до красна расцарапывает новую татушку на пальцах, думая, что никто не заметит. Но Итан видит все, поэтому не спорит с ребятами, напористо зазывающими их в клуб, заталкивает угрюмо ощетинившегося парня в машину и сворачивает на перекрестке в другую сторону. Обиженный и возмущенный вой клаксона Виктории мгновенно поднимает настроение Дами, он вытягивается на сидении рядом с водительским и так смотрит на Торкио, что тот с трудом вписывается в поворот. Предельно вымотавшись ночью, они по-прежнему не могут оторваться друг от друга. Дамиано продолжает отчаянно целовать Итана, который гладит раскаленное тело. Торкио и рад бы объяснить сжигающему себя Дами, что давно уже спрятал его где-то внутри, вросшим примерно между сердечной артерией и легкими, периодически отказывающимися дышать. И куда бы ни шел Итан, он ощущает сдавливающий сердце росток, если Дами слишком долго не видно рядом. Но передать это словами невозможно, как ни трудно ему придется, Дамиано должен почувствовать подобное сам. К тому же, бормоча что-то в пылающее ухо любовника, Итан вдруг отключается на полуслове, словно словив тяжелый нокаут. А Дами, не разжимая рук, смотрит на уснувшего парня и вдруг выпадает в абсолютное иррациональное счастье, практически незнакомое его мятежной душе. Новое переживание лишает остатков сил, он сам засыпает во внезапной гармонии с окружающим миром, не успев осознать, что стал свидетелем чуда, похожего на увиденные в детстве Огни святого Эльма – такое же редкое явление предельно возбужденной стихии, которая, по сути, и есть Дамиано.