Краски любви

      Особняк Сакамаки был пропитан своим определённым шармом: сквозь плотный беловатый туман, стелящийся по земле, пробирался озорной лунный свет, а тихими, неслышными шагами по сонной земле блуждала ночь. Отблески невероятной красавицы — луны отражались в витражных окнах, зачаровывая каждого, кто когда-либо попадал в этот старинный особняк, облачённый завесою тайн. Старинный фонтан, украшенный статуей гаргульи, и прекрасный, неописуемой красоты розовый сад, элегантно сочетаясь, завлекали в эту бездну порока, сна и смерти. Гаргулья напоминала бескровного, вечно живущего палача, своего рода стражника, блюдущего покой жителей этого дома. Переливающиеся в лунном свете потоки воды своим шуршанием нарушали эту картину умиротворения, привнося в неё что-то своё, такое элегантное и сводящее с ума. Вода всегда притягивала к себе взгляды, на неё можно было смотреть вечно — она вечный страж этой ночи. Эта ночь была особенной. Просто по самому своему определению. Расшитое сотнями тысяч звёзд, точно бриллиантами, тёмное, напоминающее горький шоколад, небо было ясным этой ночью. Такие ночи всегда таили в себе что-то особенное, пробуждали невиданное, сокрытое глубоко внутри. Они отражались в сердце, навивая воспоминания о глубоко минувших днях. Звёзды всегда такие далёкие, невозможно красивые, чарующие и манящие к себе. Но такие непостижимо недостижимые.       Звёздные ночи, наполняемые чувствами, ворошили тех, кто сокрыт глубоко в ночи — вампиров. Это был их час. Час, когда можно насладиться тем, что скрыто от них днём, час, когда можно взять то, что так желаешь. Для вампиров ночь — жизнь. Их жизнь так скучна, а бессмертие является наградой и наказанием. Для них всё, что происходит — игра, чарующая своей очаровательной наивностью и невинностью. Вся жизнь — игра, а они умелые кукловоды, дёргающие за верёвочки. Многие ночи напоминали о том, что они самые настоящие хищники: в такие ночи ледяная кровь бурлила в жилах, а горло саднило от невыносимой жажды, отдаваясь жжением и покалыванием в клыках. Такие ночи всегда были особенными, ведь они блуждали в сердцах и мыслях жителей двух миров, связанных неразлучно.       Полнолуние всегда стирало границы между реальностью, мирами и миражами.       Тёмный, жуткий подвал был наполнен запахом плесени и сырости, он витал в воздухе, раздражая рецепторы, заставляя морщится от него. Этот запах словно в танце смешивался с запахом духов, окутавшим маленькую жертву одного из самых жестоких садистов этого поместья, словно коконом. Она пахла сладко, настолько, что ему, Аято, хотелось плавно, медленно, тягуче медленно, растягивая удовольствие, касаться губами тонкой девичьей шеи, прокалывать острыми клыками нежную кожу и вытягивать так необходимую для него жидкость — кровь этой малышки должна быть просто невероятной на вкус. Уж в этом он, Великий он, уверен на все сто процентов.       Аято Сакамаки чувствовал жажду: она сжигала изнутри, невероятно сушила горло, рисуя свои неповторимые узоры. Аято и сам уже не помнил, когда в последний раз чувствовал этот сладкий аромат, обжигающий, обволакивающий горло знакомым металлическим привкусом самой лучшей на свете еды для таких как он — вампиров. Да, он настоящее воплощение тьмы, порождение ночи, он тот, кого нужно бояться яркими полуночными ночами — это чувство не передать словами, ведь его необходимо испытать самим. Оно просто заберёт тебя в свою тьму, свяжет прочными нитями порока и боли.       Его новая, маленькая жертва была столь прекрасна: длинные золотистые волосы раскидались по деревянной поверхности стола, напоминая солнечные лучи, а бледная, словно молоко с раскиданными на нём лепестками роз, кожа так и манила, так и жаждала его прикосновений. Её пухлые розовые губки, поблёскивающие в свете огня в факелах, притягивали взгляд, словно моля о его поцелуе. Её грудь была небольшой, но размеренно вздымалась в такт её дыханию — Аято ухмыльнулся, проводя длинными пальцами по её груди, очерчивая контур — назвать девушку плоской было нельзя, но и большими формами она не обладала также. Но ему это даже нравится. Весьма необычно. Тонкие девичьи запястья надёжно сковали холодные, тяжёлые наручники, врезающиеся в кожу своими ледяными шипами, рисуя определённый узор, скрывая тонкую сеточку вен на запястьях.       Она не игрушка, нет — Аято прикрыл глаза, наклоняясь к девичьей шее, опираясь ладонями о стол, и вдыхая сладкий аромат. Она пахла цветами; аромат роз и лилий смешался в причудливом танце, и этот запах невероятно ей шёл. Харуми Аизоме была подобна кукле: безвольной в его руках, но такой красивой и грациозной в своей клетке. Её сердце билось ровно, не заходилось в бешенном ритме и не замирало от страха, как это было со многими до неё, по одной простой причине — она спала. Сейчас она напоминала безмолвного, прекрасного ангела, что падёт в его руках в эту бездну его очарования и порочности.       Золотистые локоны были такими шелковистыми и мягкими на ощупь, и Аято нравилось теребить их сейчас, пока она была погружена в царство Морфея. Вероятно, это показалось бы странным, увидь его кто-нибудь из братьев сейчас, но ему действительно это доставляло удовольствие. Её запах заставлял желать Харуми, вопреки здравому смыслу. Аято был хищником. И ему нравилось доводить свою жертву, используя разные орудия пыток, заставляя биться в предсмертном экстазе. А ещё Аято был собственником — тонкие губы исказились в ухмылке, а кончик языка провёл по собственной губе, стоило только представить, какого это будет сделать её своей. Она будет принадлежать ему целиком и полностью: душой, сердцем, телом, кровью. И только ему.       Длинные ресницы дёрнулись, открывая его цепкому взору голубые глаза. Они напоминали небеса, чистые, невинные небеса. Её глаза притягивали и манили. Широкие, испуганные, блестящие в этой полутьме. Харуми попыталась встать, но крепкие металлические цепи помешали ей, заставляя ту вжаться в деревянную поверхность стола для пытки. Аято хотелось смеяться: маленькая мышка, попавшая в его сети. Аизоме старательно отводила глаза, стараясь рассмотреть то, что окружало её, и Аято терпеливо позволял ей это, по собственной прихоти. Она была любопытной. Каменные стены, украшенные факелами, создавали хоть малейший отблеск света в этом непроглядном царстве тьмы и порока. Искры танцевали на стенах, отражаясь на полу, таком же холодном и тёмном, как и всё в этой комнате. Различные цепи, плети, орудия, способные сломить — Харуми сглотнула, чувствуя тугой ком в горле, переводя взгляд с одного угла комнаты на другой. Она совсем не понимала, что происходит и как оказалась здесь. Запах плесени, сырости и чего-то такого же противного вызывал приступ тошноты. — Проснулась наконец, — кривя губы в лёгком подобии улыбки, больше напоминающей оскал, протянул Сакамаки, закидывая ногу на ногу, продолжая сидеть рядом с бёдрами девушки, — Признаться честно, мышка, ты такая соня. Великий я даже успел заскучать. — Что? Я не понимаю. — Глупышка, конечно, ты не понимаешь. Но так уж и быть, Великий Я снизойдёт до этой милости и расскажет тебе кое-что, — Аято провёл пальцами по тонкой шее девушки, заставляя ту дёрнуться, — ты — моя, моя жертва. И я ни за что не отпущу тебя так просто, ведь ты так манишь меня к себе этим приторным ароматом, сводишь с ума, буквально заставляешь желать тебя всю. Твой аромат — моя жажда. — Но, Аято-сан, я не…понимаю, — воздух будто бы выбило из лёгких, заставляя Харуми задохнуться, стоило только Аято коснуться своей рукой низа её живота, — Нет, прошу, не надо… Аято рассмеялся тихим смехом, вызывая мурашки по всему её телу, качая головой и смотря на неё своими пронзительно яркими глазами. В его глазах искрилось то самое желание, о котором он только что говорил, но в них было что-то ещё, что Аизоме не могла понять. Ей было страшно, она совсем ничего не понимала. Но в одном она была уверена точно: Аято не так прост, как кажется, и чем ближе он находился к ней, тем больше она это понимала. Сердце начинало колотиться, гулко ударяясь о костяной каркас груди, словно собиралось выскочить из неё, сломать эту ненужную преграду — ей было страшно настолько, что хотелось кричать. Собственное сердце сходило с ума, напоминая рвущуюся наружу птицу. И Аято видел это — юноша провёл кончиком языка по губе, заставляя Харуми вновь дёрнуться. Она хотела отползти от него, но у неё не получилось — железные, ледяные стражи сковали запястье, не позволяя ей сделать никакого движения в сторону от вампира. — Почему? Зачем вам это? — Потому что ты, мышка, нравишься мне, твоя кровь зовёт меня, — наклоняясь ближе к девушке, прошептал Аято, касаясь кончиком языка бьющейся венки на шее, — Ммм, какая же ты сладкая, Харуми. — Что? — Аизоме зажмурилась, нахмуривая свои светлые брови, — Не надо, прошу вас, умоляю, Аято — сан… — Можешь умолять сколько тебе будет угодно, мышка, но я не остановлюсь, — Аято провёл носом вдоль её шеи, втягивая сладкий, дурманящий аромат, — Ммм, да, так сладко…       Харуми хотелось сбежать, ей хотелось кричать, вырваться из этого чёртового места. Она совсем потерялась в собственных мыслях и ощущениях. Ещё сегодня вечером Аято спас её от того странного типа в кафе, который был готов изнасиловать её прямо там, а сейчас и сам занял его место — тихий всхлип, больше похожий на жалобный скулёж побитой собаки, вырвался из груди, а по щеке скатилась слезинка. Хару прикусила губу, пытаясь привести в себя в порядок, до конца веря в то, что она всё ещё спит. Но это был не сон, это была самая настоящая реальность, пронзающая своими острыми клыками — Аято выдохнул ей в шею, касаясь кончиками своих клыков пульсирующей вены, царапая нежную кожу. Его властные, сильные руки сковали её тонкие запястья, прижимая их к деревянной поверхности — как же ему это нравилось. Она такая невинная овечка, а он самый настоящий волк, готовый убить её сию минуту. Харуми чувствовала его холодное дыхание, заставляющее мурашки бежать по коже. Словно ночной кошмар, он пугал её. Словно электрический импульс, боль от его укуса пронзила тело. Тысячи маленький разрядов, соединяясь, пронеслись по телу, достигая своего апогея в месте концентрации — шее. Аизоме вскрикнула, зажмуриваясь ещё сильнее, сжимая маленькие ладошки в кулачки, позволяя ноготкам впиться в кожу. Ей было больно. Эту боль не описать словами: она режет изнутри, покидая тело миллионами ярких вспышек, концентрируясь на его языке. Она чувствовала руки Аято на своих, его прикосновения, который сейчас в контрасте с болью казались нежными — но это было ошибкой. Самой глупой ошибкой в её жизни.       Как только Аято сделал первый глоток, его будто пронзили тысячи, нет, миллионы импульсов, сворачивающиеся узлом внизу живота — её кровь была такой сладкой, вкусной. Божественной. Она сводила с ума. Сакамаки отстранился, прикасаясь кончиками пальцев к губам, смотря на выражение ужаса и боли на лице своей жертвы. Юноша сглотнул, облизывая губу. В голове набатом билась всего одна мысль: «Ещё. Хочу ещё. Больше!». — Ты…-его голос дрогнул, сходя на вкрадчивый шёпот, а руки скользнули под её спину, приподнимая девушку. Та испуганно пискнула, стараясь вырваться, — Не отпущу! Дай мне ещё! — Нет, пожалуйста, отпусти, — тонкие кулачки упёрлись в его грудь, а цепи заскрежетали, звеня в тишине этой страшной комнаты, — Аято — сан, прошу…       Аято взглянул на неё, обводя взглядом своих пронзительно ярких, переливающимся изумрудным, глаз. Голубые глаза, расширенные от страха, тонкая прозрачная полоска слёз, очерчивая щёку, спускалась вниз, к подбородку и ниже, пряталась в ложбинке под кофтой. Она была так прекрасна в этой полутьме, в этом омуте порока и страха — это заводило его ещё больше. Шершавый язык юноши коснулся её щеки, слизывая дорожку соленой жидкости. Харуми всхлипнула, пытаясь отвернуться, кусая губу и стараясь оттолкнуть его. Инстинкт самосохранения кричал, вопил, бил в барабаны — убежать не удастся, как бы она не старалась. Ведь он не отпустит то, что так желает заполучить.       Одна рука юноши скользнула на её затылок, зарываясь в шёлк её волос, сжимая их. Аято коснулся губами её щеки, скулы, уголка губ, опаляя их своим дыханием — Харуми вздрогнула, почувствовав вкрадчивый шёпот у своих губ: «Ты только моя, карамелька, и я никому тебя не отдам». Хару вздохнула, сглатывая ком в горле, чувствуя его холодные губы на своих. Его рука покоилась между лопаток, прижимая её к нему сильнее, заставляя чувствовать холод от его тела. Его бледная грудь была рельефной, но сейчас это казалось таким неважным. Важнее было то, что он делал с ней — Аято был вампиром, и это с каждой минутой всё больше напоминало самый настоящий кошмар. Харуми не знала, что ей делать: Аято целовал её жадно, царапая клыками губы, прикусывая их, наполняя поцелуй кровью. Чувствовать собственную кровь было странно. Это не был первый её поцелуй, но сейчас у Хару сложилась ощущение, будто это был именно он. Аято не был нежен, совсем нет, просто жадно вкушал алый нектар её жизни. Его язык провёл по её нижней губе, заставляя приоткрыть маленький ротик. Харуми дрожащими пальцами вцепилась в его плечи, сжимая в руках ткань его кардигана. Его язык игриво блуждал во рту, исследуя его. Это был их кровавый поцелуй, и Харуми сама не понимала, почему идёт на поводу у него, неловко отвечая на поцелуй. Просто у неё вдруг возникло ощущение, где-то глубоко внутри, что так нужно, что это правильно — чувство странное, напоминающее теплоту и свет, разлилось внутри, пробегая по венам, стоило только почувствовать его дыхание и увидеть огонёк желания в его глазах — Аято облизнулся, вновь склоняя её на деревянную поверхность, наваливаясь сверху. Его вкрадчивый шёпот отдавался в ушах, а томное дыхание щекотало кожу: — Ты определённо нравишься мне, карамелька. Что ж, давай поиграем немного в мою любимую игру — повинуйся или умри…       Сакамаки провёл кончиком носа по ложбинке между ключицами, прикусывая нежную кожу, доставляя очередную порцию боли. Харуми выгнулась от этой боли, цепляясь руками за его плечи, хмурясь от этих мучительных ощущений. Аято пил жадно, словно был странником в пустыни, разнося головокружительный аромат по комнате. От запаха собственной крови, от ощущения того, как его клыки всё глубже проникают в тело, начинала кружиться голова. Девушка прикрыла глаза, её ресницы подрагивали. Вампир приоткрыл глаза, заглядывая ей в глаза, скрытые трепещущими ресницами, наслаждаясь этим, продолжая пить кровь. Её реакция заводила его всё больше и больше с каждой минутой. Аизоме чувствовала, как сознание медленно ускользает из неё, обволакивая белесой пеленой страданий и боли, окрашивая всё в алый цвет. И лишь блеск в этих хищных глазах не давал ей поверить в то, что это чья-то дурацкая шутка или розыгрыш — это всё правда. И Аято выгравирует это на её теле, хочет она этого или нет.

«Господи, помоги»….

***

За окном бушевал дождь, наполняя пустынную, погружённую в полумрак и тишину, комнату. Тяжёлые, словно бы свинцовые, шторы, не пропускающие ни единого огонька, ни единого порыва сильного ветра, что клонил старые могучие деревья, были зашторены. Ни единого звука, ни единого признака света, ничего, что могло бы нарушить покой обитателя этой комнаты. Коу Муками привык к темноте. В своём далёком детстве она всегда сопровождала его, нарушаемая лишь призрачным отблеском света — яркого далёкого солнца, о котором он так долго мечтал. Сейчас же свет окружал его постоянно — свет софитов, вспышки фотокамер, аплодисменты и толпы фанаток, мечтающие о его внимание — это всё было так привычно, но внутри всё равно обитала тьма. Она напоминала чудовище, пожирающее его всё больше изо дня в день, завлекая в свою пучину, позволяя душе загнивать всё больше. Он и есть тьма.       Коу устало вздохнул, поворачиваясь на бок, утыкаясь носом в мягкую подушку. Сегодня ему не спалось. Противный, мерзкий, склизкий червь копошился внутри, не давая спать: в голове, стоило только закрыть глаза, всплывал образ Харуми Аизоме, которую он мог потерять на всегда. А Коу этого не хотел, хотя и сам не понимал почему. Просто она интересовала его, была особенной. Сделать её своей, влюбить в себя, а после уйти, разбив ей сердце — так привычно для него. Муками сжал руками простыню, впиваясь в неё пальцами. Эта девчонка должна принадлежать ему и только ему, и никому больше. Но пойти против КарлХайнца равно сильно предательству, а пойти на это Коу не мог. Ради своей семьи. Чтобы защитить тех, кто всегда был рядом с ним. Теми кто действительно стал ему настоящей семьёй.       Тихий стук в дверь нарушил тишину, царившую в комнате. Отвечать или видеть кого-либо сейчас совершенно не хотелось. Сквозь приоткрывшуюся дверь в комнату проскользнул лёгкий отблеск света, пропуская Руки в комнату. Его тихие шаги заглушались махровым, мягким ковром. Коу посмотрел на него, поворачиваясь на спину и приподнимаясь, облокачиваясь о спинку кровати. Руки присел в кресло, облокачиваясь о его спинку и смотря на своего младшего брата. — Зачем ты пришёл? — Потому что я беспокоюсь за тебя, Коу, — закидывая ногу на ногу, тихо сказал Руки, — что с тобой происходит? Ты сам не свой после того, как мы вернулись от Господина. Неужто дело в той девчонке? — Да.Нет… Не знаю, — прикрывая глаза и вздыхая, ответил Коу, — Я сам уже ничего не понимаю. Я знаю, что и как должен делать, но она… Она словно манит меня к себе магнитом. Мне хочется обладать ею, сделать её своей, но… Я не могу. Я не знаю, как это объяснить. Знаешь, это странное чувство: я вроде и понимаю, что мы обязаны исполнить этот план, но что-то словно не даёт покоя. Я не влюблён, нет. Но и просто так отпустить её не могу. Она единственная девушка, кто вызвал во мне истинный интерес. — Коу, но ты же понимаешь, что что-то бы ты не делал, твоей она не будет — Господин уже решил всё, а нам остаётся только следовать его плану. Как и всегда. — Да знаю я, просто… Не хочу уступать её этим паршивцам. Это уже похоже на принцип: я хочу её крови, её алых щёк в ответ на мои слова. В такие моменты она кажется такой милой. Не хочу, чтобы всё это принадлежало кому-то другому.       Руки вздохнул, изгибая бровь и поджимая губы. Он совсем не понимал, что происходит, но одно было ясно точно: если Коу не остановится, то их ждут проблемы. Он навлечёт на себя гнев Господина, а ценой этому будет свобода какой-то девицы. Задание КарлХайнца было просто и понятно — защищать девушку любой ценой, даже ценой собственной жизни, сделать всё, чтобы она смогла выбрать того единственного, кому дарует невероятную силу. И Коу это понимает, но именно это сейчас мешает ему здраво мыслить. Желание обладать, сделать своей — Коу просто хочет доказать самому себе, что она может быть только его, вопреки всему. Даже если она и не нужна ему совсем. — Послушай, Коу, — Руки сложил пальцы в замок, обводя его взглядом, — наша задача стать её опорой и охраной, дать ей возможность вдохнуть полной грудью. Если ты помешаешь, то не пощадят нас всех. Ты же знаешь, что любое проявление твоих чувств является искусной игрой, которую ты ведёшь. Оставь её в покое. Харуми Аизоме не для тебя. — Да знаю я, — раздражённо бросил Коу, зарываясь пальцами в волосы, — что вы все ко мне прицепились? — Не огрызайся, — поднимаясь на ноги, строго сказал Руки, — я несу за вас ответственность и не хочу, чтобы вы пострадали. Делай всё, что хочешь, но я прошу тебя: оставь девочку в покое. Иначе наказания не избежать нам всем. — Руки, перестань повторять одно и тоже, как попугай, и оставь меня наконец в покое. Сейчас есть дела важнее, чем это: Аизоме может разобраться со всем сама, а вот это шаткое перемирие действует мне на нервы. Займись лучше этим вопросом, раз так переживаешь за всех нас, — Коу сложил руки на груди, отворачивая голову, — и вообще… Мне нужно работать.       Руки передёрнул плечами, неспешно подходя к двери. Взявшись за ручку двери, он обернулся, кинув последний взгляд на младшего брата. Тот был раздражён, словно израненный зверь. Таким он видел его лишь однажды — и от этих воспоминаний хотелось передёрнуть плечами и забыть это навсегда. Муками вздохнул, покидая комнату, оставляя брата одного. Быть может в чём-то он был и прав. Однако что-то словно не давало покоя. Раньше Коу никогда так себя не вёл, его никогда не интересовала девушка настолько, чтобы он был готов пойти против всего. Но… В чём же именно здесь дело? В этом следовало разобраться.       Руки остановился, всматриваясь в большое витражное окно гостиной. Дождь шуршал, падая на землю, заволакивая всё своей красотой и эстетичностью. Он нежно ласкал землю, стеною увлекая за собой в головокружительный танец ветра и аромата свежего воздуха после дождя. Муками положил руки в карманы, поворачиваясь в сторону коридора, из которого он только что вышел. Коу мог натворить то, о чём будет потом жалеть, и он, Руки, во имя всего, что у них было, во имя той клятвы, которую они дали КарлХайнцу, должен остановить его любой ценой. Юноша вздохнул, вновь переводя взгляд в окно, всматриваясь в капли дождя, бегущие, словно слёзы, по этим витражным окнам. Мягкие, плавные звуки наполнили комнату — Руки качнул головой, продолжая свой путь к себе в комнату — Коу всегда заглушил свою боль в работе. Это было его привычкой, благодаря которой он мог выплеснуть то, что сокрыто глубоко внутри. Его брат, без сомнения, был талантливым юношей, и Руки знал это наверняка, ведь знакомы они были довольно давно. Его работа айдолом казалась странной, но иногда играла и свою роль во всей этой импровизированной игре. Однако сейчас Руки не мог не согласиться с Коу: перемирие с охотниками могло пошатнуться в любую минуту, а нарушители спокойствия так и оставались неизвестными. Только вот всплывал один вопрос, на который юноша никак не мог найти ответ: как связана Харуми Аизоме со всем этим, раз волки блуждали у кафе, в котором она работает? Быть может, стоит вновь прочитать то, что дал им КарлХайнц и тогда станет чуть понятнее?       Темнота собственной комнаты обволакивала своей тишиной, спокойствием и незабвенностью. Они все так или иначе связаны с тьмой, что поглотила их уже давно. В детстве его жизнь пошатнулась, разделившись на двое: человеческая жизнь оборвалась в тот момент, когда он доверился своему Господину. Привычный план его жизни давно спланирован, и Руки старался следовать ему беспрекословно. Юноша взял в руки папку, открывая её и вновь окидывая глазами фотографию, которую видел уже множество раз. Эта девушка волею проведения была особенной, и Руки был бы не Руки, если бы не выяснил, что именно связывает её с этими странными событиями, произошедшими недавно. Чувство интереса разгоралось в груди, пусть и навеяно было своими собственными амбициями и целями: серые глаза пробежались по красивому лицу девушки, словно пытаясь понять то, что сокрыто в ней, по её лучезарным, но таким уставшим глазам. «Кто же ты такая Харуми Аизоме?»      

***

      Харуми чувствовала себя отвратительно. Перед глазами жутко плыло, словно она была погружена в непроницаемую для звука и света коробку, стены которой напоминали ту самую темноту, которой она так боялась в детстве. Только вот тогда рядом с ней была мама, её теплая и нежная улыбка, шёлк нежных рук и звонкого мелодичного голоса, а сейчас она находилась здесь совершенно одна, даже не имея понятия, где именно. Голова наполнена жуткими звуками, пульсирующими в висках вместе с током собственной крови. Дышать слишком трудно, будто бы весь воздух давно выбили из лёгких, и каждый вздох так необходимого воздуха давался с большим трудом. В голове пульсировала одна единственная мысль: «Жива». Большего ей сейчас было и не нужно. Всё то, что с ней происходило, напоминало какой-то сон. Сон, в котором, переплетаясь в страстном танце, смешивались тьма, страх и монстр, которого она считала хорошим человеком, на деле оказавшимся вампиром — нереальность окутывала своим плотным полотном ужаса, заставляя судорожно прикусывать губу и сжимать пальчиками грудь, в которой с таким пылом и жаром билось собственное сердце. Запястья саднило, а место укуса тянуло страшной, немыслимой болью, отдаваясь внутри, разрушая привычную картину мира. Она рассыпалась на мельчайшие кусочки, окропляя кровавыми каплями древо собственной жизни. Аизоме никогда не верила в мистику, она никогда не думала, что существует всё то, что так любили показывать американские сериалы и кинофильмы — тонкие ресницы дрогнули, открывая голубые глаза с расширенным от страха зрачком. В полутьме слишком сложно рассмотреть хоть что-то, за исключением, пожалуй, очертаний комнатного интерьера. Под спиной чувствовалось что-то мягкое, приятное на ощупь, а тонкие девичьи пальчики цеплялись за ткань постельного белья кровати, на которой в этот момент она и лежала. Это было намного приятнее, нежели деревянная, жесткая поверхность того стола в комнате страха, в которой случилось то, во что она так и не смогла до конца поверить. Харуми вздохнула, чувствуя, как из груди вырывается не то стон, не то хрип, рвущейся наружу боли. Девушка совсем не понимала, как и почему всё обернулось именно так и куда точно она попала — знала одно наверняка: её жизнь уже никогда не будет прежней. Мышцы неприятно тянуло, а шея, на которой красовался кровавый след, украшена цветами той боли, которую даровал ей Аято. Аизоме постаралась приподняться на локтях, но тут же рухнула обратно на мягкие простыни цвета неба, чувствуя невероятную слабость. Сил не было совершенно. И это пугало. Будто бы из неё выпили все силы, погружая в это состояние, подгоняя к точке невозврата.       Тишина напрягала.       Маленький солнечный лучик старался пробиться сквозь тяжелые шелковые узорчатые шторы, словно пытаясь разогнать весь ужас этой ночи. «Свет всегда побеждает тьму» — эти слова отдавались в груди приятным теплом, напоминая о маме. Она всегда говорила так тёмными ночами, нежно гладя её по волосам, оставляя свой тёплый поцелуй на макушке, прогоняя ночные кошмары. Сколько Харуми себя помнит — мама всегда была такой: тёплой, светлой, нежной, дарующей такое необходимое тепло, любовь и заботу. Она была красивой, доброй, умной женщиной, с гордостью проходя через все трудности по жизни. Даже когда всё казалось беспросветным, она всегда улыбалась, озаряя мир красивой улыбкой. А потом она умерла — Харуми почувствовала, как к горлу подходит тугой комок, а по щеке катится слезинка — прошло два года, а эта тяжесть утраты так и не даёт покоя до сих пор. Пережить потерю родного человека безумно сложно, особенно, когда он являлся единственным лучиком света в тьме её жизни.       Харуми вытерла тыльной стороной ладони слезу, отрезвляющее хлопая себя по щекам и предпринимая попытку встать на ноги. Девушка приподнялась на локтях, медленно присаживаясь на кровати и опуская ноги на махровый, мягкий ковёр на полу. В темноте она могла полагаться только на ощущения, и этого вполне хватило, чтобы понять: дверь её темницы распахнута, а новое местоположение являлось отнюдь не тем ужасным подвалом. В горле ужасно пересохло, будто она была странником в ужасной пустыне, не имея и возможности сделать глоток воды. Нашарив у кровати собственную обувь, девушка взяла её в руки и постаралась на ощупь добраться до двери — выход, ей срочно нужно было найти выход и покинуть это чёртово место. Покинуть безвозвратно и навсегда, забыв всё это, как страшный сон.       Нащупав ручку двери, Аизоме поспешила открыть дверь и выйти из комнаты. Тихо закрыв за собой дверь, Харуми вздохнула, прислоняясь к ней спиной и пробежавшись глазами по коридору, в котором она оказалась. По сравнению с комнатой здесь было достаточно светло: длинный коридор, опоясанный отблесками огня, пляшущего на стене. Мягкий ковёр стелился по полу, напоминая алые лепестки роз. Девушка поставила свои ботильоны на пол, чтобы надеть их. Чувствуя лёгкое головокружение, она делала это медленно, облокачиваясь о стену. Слабость давала о себе знать, пульсирующей болью в груди. Расписные стены коридора притягивали к себе взгляд, украшенные различными узорами. Харуми тряхнула головой, двигаясь вперёд по коридору, отчаянно стараясь найти выход. Большая лестница, украшенная алым ковром и резными перилами, тянулась в две стороны, напоминая распутье. Аизоме коснулась перил, спускаясь по лестнице вниз. Она старалась рассмотреть всё то, что встречалось ей по пути, но в данный момент фокус её внимания был весьма расплывчатым. В конце лестнице растянулся длинный коридор, ведущий к резным двустворчатым деревянным дверям — видимо входным. Харуми прикусила губу, стараясь бесшумно и быстро преодолеть это расстояние, разделяющее её с долгожданной свободой. Она тянула к себе, увиваясь птицей вокруг девушки, игриво маня к себе.       Прохлада ручки двери приятно обожгла кожу на руках. Харуми улыбнулась, делая усилие, дабы открыть дверь. Однако та не поддавалась, как бы девушка не пыталась её открыть. Аизоме нахмурилась, толкая дверь со всей возможной силы — напряжение росло, искрясь в воздухе. Девушка вздрогнула, почувствовав, как чья-то холодная ладонь обвила её талию, прижимая к чужому телу. Рука показалась такой знакомой, а шёпот, окутывающий своей пеленой, щекотал ушко, заставляя вздрогнуть. Сердце словно пропустило удар, когда она услышала этот голос, который она уже слышала сегодня ночью: — Куда это ты собралась, а, мышка?       Харуми резко развернулась в его руках, упираясь тонкими ручками в грудь Аято. Тот стоял, облокотившись одной рукой о дверь, а второй держа её за талию. Его улыбка была больше похожа на хищный оскал, а кончик языка очертил контур нижней губы. В изумрудных глазах полыхал огонёк самодовольства, тот самый, который она уже видела сегодня. Аизоме сглотнула, чувствуя, как ноги начинают дрожать и подкашиваться, а потому схватилась за куртку Аято. Сакамаки, казалось, был доволен сложившейся ситуацией, а потому с наслаждением вдохнул воздух, наполненный её ароматом. — А-Аято — сан… Я… — Очень содержательно, Харуми. Но Великий Я все ещё ждет ответа: куда ты собралась?       В глазах Аято было нечто манящее и завораживающее, что Харуми просто не знала, что ему сейчас нужно было бы ответить. Ей было страшно, неловко и стыдно — картины сменяли одна другую, напоминая о том, что перед ней самый настоящий хищник, тот, кто может убить её по одному щелчку своих пальцев, тот, кого ещё сегодня утром она считала простым человеком — он был вампиром. Сакамаки облизнулся, наклоняясь к ней и проводя носом по шее. Ему нравилось, когда жертва сама шла в его руки, не сопротивляясь. Аято обвёл кончиком языка венку на шее, обнажая клыки. Её кровь была такой вкусной, что хотелось пить её всё время. — Аято, сколько раз тебе говорить о том, что холл — это не твоя комната, а значит все свои дела оставь для неё. — монотонный строгий голос Рейджи раздался в холле, заставляя Харуми вздрогнуть, а Аято недовольно взглянуть на него, — А? Откуда здесь взялась эта юная леди? — Тц.Снова ты, четырёхглазый? Рейджи, сколько раз мне ещё тебе повторить: Великий Я может делать всё что угодно и где угодно, — раздражённо бросил Аято, оборачиваясь к старшему брату, не выпуская девушку из своих рук. Та переводила испуганный взгляд с одного на другого, — и, вообще, ты её пугаешь. Этот мышонок — моя новая игрушка, поэтому знать о том, кто и откуда она взялась тебе знать совсем необязательно. — Аято, твои манеры, как всегда, оставляют желать лучшего, — поправляя очки, сказал Рейджи, словно проигнорировав слова своего брата, — как бы там не было, холл не лучшее место для подобных разговоров, лучше пройти в гостиную. Вас, юная леди, это тоже касается.       Харуми чувствовала себя неуютно. Сильная ладонь Аято сжимала её талию, напоминая о том, что всё это не сон. Сакамаки пошёл в сторону гостиной, прижимая её к себе и не отпуская не на шаг от себя. Аизоме казалось, что таким образом он словно старается защитить её от призрачной опасности — какая же глупая мысль только что появилась в её голове. Кажется, она сходит с ума. Этот Рейджи казался таким изысканным и манерным, что пугал своим взглядом малиновых глаз. Словно сверлил тебя насквозь. Конечно, за время работы официанткой Харуми привыкла ко многим странностям и ко многим посетителям, но этот парень пугал своей излишней формальностью.       Гостиная встретила их ярким светом солнца, струящимся сквозь витражные окна. В солнечном свете всё казалось не таким страшным и странным, он словно вселял надежду на лучшее, что ещё всё можно исправить, что не всё потеряно. В камине, стоящем по средине комнаты не горел игривый огонь и не трещали поленья дров, резная поверхность напоминала мраморное изваяние древнего гения, украшенная золотисто — коричневатыми часами в форме пирамиды. Когда-то давно она уже где-то видела эти часы, так ей показалось, стоило только взглянуть на них. Чёрные, волнистые стрелки показывали десять часов утра. Харуми нахмурилась, всматриваясь в циферблат: неужели она опоздала на работу, да ещё и проспала так долго в таком незнакомом ей месте?       Гостиный гарнитур, состоящий из двух кресел и дивана, выполненных в одинаковой цветовой гамме, синего, словно глубокие океанские волны, опалённые голубизной небес, украшенные узорчатыми цветами, отлично вписывался в интерьер этого старинного особняка. Темный махровый ковёр и стоящий на нём низкий столик, светлые стены и играющие отблески солнца на серебристом канделябре — Харуми вздохнула, присаживаясь на диван, сжимая тонкими пальчиками ткань собственных джинсов. Мягкая обивка дивана сейчас казалась такой нужной, словно могла стереть весь этот ужас, которому она подверглась ночью. Аято присел рядом, облокачиваясь рукой о спинку дивана, едва касаясь своими пальцами её волос, спадающих на плечи. Он был так близко, и это пугало. Его яркие глаза горели каким-то непонятным ей блеском, и Харуми боялась поднять на него свои глаза. Юноша закинул ногу на ногу, наклонив голову в бок и прищурив глаза, с вызовом смотря на старшего Сакамаки, словно спрашивая: «Ну и? Что скажешь сейчас, очкарик? Она моя собственность».       От Аято пахло приятно, и Харуми не могла этого отрицать, однако, от него веяло таким холодом, что ей хотелось убежать, забраться под тёплое одеяло и согреться, лишь бы больше никогда не чувствовать этого холодного дыхания. Рейджи сидел в кресле по правую руку от них, положив ногу на ногу, облокотившись локтями о подлокотники кресла и положив на них подбородок, внимательно смотря на девушку. Что-то в ней казалось смутно знакомым, но второй сын КарлХайнца не мог понять почему. — Эм… Простите, но может я могу пойти домой? Уверена, что это какая-то ошибка, по которой я оказалась здесь, — тихим голосом пролепетала девушка, не поднимая глаз со своих рук. Она чувствовала, как к ней повернулся Аято, чувствовала его взгляд, с интересом разглядывающий её, и его дыхание на своём виске, — не надо, пожалуйста. — Аято, прекрати. Нельзя так вести себя с девушкой, которая даже не удосужилась назвать нам своего имени и причины прибывания здесь. — Закройся, и не лезь! — рыкнул Аято, не отводя взгляда от девушки, — А ты, мышка, не беспокойся, я же не съем тебя. Пока что.       Тихий смешок Аято, его дыхание, щекотавшее кожу и прикосновение пальцев к собственным волосам, заставили Харуку ещё сильнее съежиться, зажмурившись. Этот юноша пугал её, и она не понимала, что именно он хочет от неё сейчас. — Ну-ка — ну — ка, кто это у нас тут? — над ухом раздался томный, мягкий голос, заставляя вздрогнуть и посмотреть на нарушителя её спокойствия, — Милая, маленькая девочка? Ммм, как же сладко ты пахнешь. Хмхмф.       Перед Харуми, освящённый ореолом солнечных лучей, стоял красивый, молодой человек. Его бледная, практически фарфоровая кожа, казалась такой тонкой. Его рыжие волосы красиво обрамляли лицо, а на голове покоилась шляпа, опоясанная розовой атласной лентой. Хитрые, завораживающие глаза цвета ранней, сочной листвы, переливающиеся изумрудом, смотрели с такой волнительной толикой интереса. Тонкий нос, красивый изгиб губ и родинка на подбородке — юношу вполне можно назвать очаровательным. Атласный шарф небрежно покоился на шее, ниспадая на грудь, сокрытую белой рубашкой, расстёгнутой на верхние пуговицы. Юноша присел рядом с ней, облокачиваясь рукой о спинку дивана и касаясь тонкими музыкальными пальцами её подбородка, заставляя взглянуть себе в глаза. — И как же это нас зовут, а, сученька? — его голос пестрил игривыми нотками, а прозвище, которым он только что одарил её, заставило нахмуриться, — Хмхмф. Какие мы сердитые, я в восторге. Ну же, одари этим сердитым взглядом меня ещё раз.       На его бледных щеках заиграл едва заметный румянец, а взгляд стал таким мечтательным. Харуми не знала, что ей сказать и сделать, она была просто заворожена им. Он был похож на лиса — хотя скорее сначала она сочла его за настоящего ангела. Рука Аято сжалась на её подбородке, резко поворачивая её лицо к обладателю малахитовых глаз. Райто испустил наигранно грустный вздох, слегка прищуриваясь и склоняя голову в бок. На его губах играла улыбка. — Не смей! Не смей прикасаться к ней! Она моя! — раздражённый голос Аято разорвал струну звенящей тишины, — А ты, мышка, не смей смотреть ни на кого кроме меня! — Хмпхмф, Аято, ну ты как всегда, — над ухом раздался тихий смешок, а шеи коснулись холодные губы этого незнакомца, — ты же знаешь, что такой вкусняшкой нужно делиться. Я же твой брат, как — никак. — Тц.Закройся, а? И не смей трогать то, что принадлежит мне, Райто! — Аято… Так нечестно, мы тоже хотим поиграть с ней, верно, Тедди?       Харуми похлопала ресницами, рассматривая возникшего в противоположном кресле юношу. Его фиалковые волосы, отливающие сиреневатой дымкой и такие же глаза, напоминали красивого ребёнка. Плюшевый медвежонок с повязкой на один глаз и бежевой безрукавкой, окаймлённая темными полосами, которого он прижимал к своей груди, был весьма необычен, словно скрывал что-то. Его голос был на половину мягким и детским, но периодически в нём проскальзывали истеричные нотки. Юноша уткнулся в своего медвежонка, впиваясь в неё своими фиалковыми глазами. Очаровательными, но такими опасными глазами. — Вы…       Харуми поджала губы, переводя взгляд то на одного, то на второго юношу. Они были похожи. Возможно, они были тройняшками, ведь отличались от этого самого Рейджи. Хотя, конечно, она не могла быть уверена в этом. Внутри клокотало странное ощущение, что на этом странные события только начинаются. Они все казались такими странными; фиолетовые глаза вновь прибывшего прожигали на сквозь. Это напрягало. Напряжение струилось по воздуху. Оно окутывало своей пеленой, завлекая в свою бездну. — Тц… А не много ли вы хотите, а? — И как всегда поднял шум из ничего. Как же это бесит, — по комнате пронёсся грубый голос, перебитый звуком удара кулака о стену. Харумя вздрогнула, смотря на огромную вмятину, украсившую стену. — А я всё думаю, откуда этот сладких запах, а это ты. Тц.       У многострадальной стены, подперев её спиной, облокотившись на неё и сложив руки на груди, стоял юноша. Его внешность была слегка знакомой: рубиновые яркие глаза, волосы цвета розового тумана, наполненные белезной. Один его глаз закрывала чёлка, а одет он был в кожаную куртку и алую кофту, поверх которой покоился ключ, напоминающий часть украшения. Весь его вид смешивал в себе отстранённость и необузданную злость, ярость и желание побыть одному — Харуми не понимала, почему в его глазах столько ярости, смешивающейся с болью. — Чё сказал? На драку нарываешься? — Аято вскочил на ноги, смотря на этого юношу. — Субару, ты дождёшься, я вломлю тебе такую затрещину, что встать не сможешь. — Тихо-тихо, Аято, так ты ещё больше напугаешь нашу сученьку, — промурлыкал Райто, — к слову говоря, а откуда она вообще тут взялась? — Тебя только сейчас стало это волновать, а, чёртов извращенец? — Субару окинул его взглядом, закатил глаза и перевёл взгляд на девушку. — А ты же вроде выпускница, разве нет? Чё забыла — то здесь?       Харуми совсем растерялась, переводя взгляд с одного на другого, в конечном итоге, фокусируя его на Аято. Юноша поморщился, вновь усаживаясь рядом с ней, притягивая её к себе ближе. Аизоме чувствовала, как напряглась рука на её талии и как в висок упирается его нос, опаляя своим холодным дыханием. Его глаза скользили по всем обитателям комнаты, слегка настороженно обводя их взглядом, словно те могли накинуться на неё в любую секунду. Харуми было неуютно: ей хотелось вырваться из его стальных объятий, покинуть это место и вернуться к себе домой, в съемную квартиру, запереться там и не выходить из дома. Но, к сожалению, это было невозможно. — Ну… Я просто… Эм… — Хмпфхм. Весьма содержательная, сученька, — мурлыкнул Райто, — не волнуйся, малышка, ты всегда можешь прийти ко мне и спрятаться от них в моих объятиях. Ах, стоит только представить это… — Райто, ты совсем офигел? Великий Я уже сказал тебе: она моя! И я никогда не отдам её вам! — Тедди, скажи, может быть нам стоит отобрать её у Аято? Харуми нахмурилась, поджимая губы и стараясь вырваться из хватки Аято. Ей хотелось сбежать отсюда сию же секунду, эти трое пугали её до дрожи в коленях. Девушка сжала руками волосы, зажмуриваясь, будто бы сейчас она видела самую страшную вещь в мире. Хотя, по сути, так оно и было. Вампиры ужасны, безжалостны, они хладнокровные убийцы — от одной только мысли об этом кровь стыла в жилах, а сердце замирало в груди. Весь ужас её положения бил струной осознания, заставляя сердце замирать от страха. — Кхм, и всё же: юная леди, кто вы и что вы тут делаете? — вновь заговорил Рейджи, поправляя свои очки, — а вы, трое, ведёте себя просто отвратительно. Ваши манеры просто ужасны и я вынужден… — Захлопнись и отстань, очкарик! — Боже.Какие же вы всё же шумные, — из угла комнаты раздался тихий голос, наполненный сонными нотками, — что вы прицепились к этой девочке? — Ты что-то знаешь, Шу? — спросил Рейджи, переводя взгляд на него. Тот зевнул, вновь прикрывая глаза, — Ну ты, как всегда. — Да, знаю. Она встретилась со мной сегодня и передала его пожелания: она будет жить здесь, мы не должны убивать её, и она должна будет…- юноша зевнул, — а в прочем это не так уж и важно. Просто не доводите её до смерти, а в остальном, как хотите. — Что? Простите, но я не понимаю…       Харуми похлопала ресницами, смотря на этого юношу. Он лежал на диване, прикрыв глаза и слушая музыку. Его шею обрамляли провода, а в ушах были наушники. Его одежда была простой — небесно — голубоватый блейзер и светлые штаны. Пшеничные волосы были слегка взлохмачены, а весь его вид был умиротворенно — сонным. Тон его голоса заставил немного успокоиться, но появилось множество вопросов, которые ей хотелось задать. Даже Аято слегка ослабил свою хватку, устремляя свой взгляд на незнакомца. Тот открыл свои глаза, поворачивая к ним голову. Небесно — голубые, чистые, как небо, глаза встретились с её. Сердце пропустило удар, заходясь в бешенном ритме — он не шутил. И от этого ей становилось ещё хуже. — Слишком шумная женщина. Всё, что тебе нужно знать это то, что теперь твоя жизнь полностью зависит от нас и хочешь ты того или нет, но этот дом и все мы, его обитатели, будем пить твою кровь. Полагаю ты уже поняла, кто мы такие. — Шу вздохнул, окидывая её взглядом, — И вправду шумная женщина. — Ммм, как восхитительно, — сказал Райто, улыбаясь уголками губ, — думаю, Распутница, мы с тобой подружимся. — Тедди, как же это превосходно — мы с удовольствием с ней поиграем, не так ли? — Тц. Ещё одна пустая трата времени. Бесит. — Что? Так она очередная невеста? — Аято посмотрел на неё, улыбнувшись, — Занятненько, мышка, занятненько. — Что ж в таком случае, полагаю, никакой ошибки быть не может. Пожалуй, самое время представиться: это первый сын — Шу, я — второй сын — Рейджи, это третий — Аято, но с ним, как я понимаю ты уже знакома, четвертый — Канато, пятый — Райто, и наконец — Субару. — Рейджи поочерёдно представил ей всех, облокачиваясь о спинку стула, — И всё же. Как ты сюда попала? — Я…Я работаю в кафе. В конце моей смены, ко мне стал приставать один посетитель, и Аято — кун, — девушка посмотрела на Аято, сглатывая ком в горле, — спас меня и привёл сюда, чтобы я могла успокоиться немного. До моего дома было слишком далеко, и я согласилась. Только вот…       Харуми вздрогнула, почувствовав, как её коленки коснулись тонкие пальцы Райто. Воздух словно выбило из лёгких, грудь вздымалась всё быстрее и глубже, а дыхание участилось, также как и пульс. Аизоме было страшно, воспоминания той ночи, когда она познакомилась с Коу, всплыли в памяти. Девушка дёрнулась, прикусывая губу, хмурясь. Горло словно сжали в тиски, воздуха не хватало — страх, цепкими, леденящими душу пальцами, сковывал всё тело. Ей не везёт, определённо — кто-то мог бы назвать это случайностью, но Харуми была просто уверена, что это рок или же судьба. В её голове носились мысли, кровь стучала в висках, а два брата, словно сговорившись, решили полакомиться её кровью. Сейчас она искренне ничего не понимала и жалела, что вообще согласилась тогда пойти с Аято. Холодное дыхание с обеих сторон шеи неприятно щекатало. Харуми зажмурилась, словно смиряясь со своей участью жертвы. — П-пожалуйста, не надо…       Тихий смешок и лёгкое касание языка к коже — Харуми затаила дыхание, надеясь, поскорее забыться. Ну почему ей так не везёт? Ответа она не знала, но очень надеялась, что всё это страшный сон и скоро к ней прорвётся золотой луч света и разгонит эту тьму. Сечас, Аизоме очень бы хотела оказаться у себя дома, где вновь всё пойдёт по кругу. Только вот этой мечте уже не суждено сбыться, а братья вампиры ни за что не отпустят — жертвенная невеста или же орудие власти? Кто же она для них?