Краски любви

      Темнота. Она зачаровывает, пленяет, забирая в свои серебристые сети, блестящие на ночном небе. Лукавые звёзды, расшивающие ночные небеса, выглядывающие через плотные, тяжёлые тёмные тучи, лениво плывущие по небосклону, играли в отблесках красавицы луны. Лунный диск, яркой вспышкой, очерчивал силуэты древних стражей этого мира, повидавших множество секретов, хранивших их в своих величественных кронах. Яркая, различных цветов листва деревьев серебрилась лунным светом, наполняясь им. Лунный луч, такой воздушный, прозрачный золотисто — серебристый, заглядывал в комнату, наполненную инородной, совсем ненужной тьмой, разбиваемой лишь пламенем свечей. Языки пламени, точно в изысканном танце, шевелились, освещая помещение, скрытое во мраке этой ночи. Каменные стены, расписанные тысячами старинных, изысканных узоров, сокрытыми атласными лентами, опоясывающими их, точно изящные цветы. Деревянный стол, украшенный резными узорами, оплетающими ножки стола, покоился на каменной плитке молочного цвета с россыпью тёмных капель. В окнах, затемненных накипью от свеч, отражались свечи, смешиваясь с лунным светом, создавая ту самую интимно — потаённую атмосферу тайн и секретов.       Шаги, нарушившие тишину этой комнаты, были так неспешны и невесомы, словно это был не человек, а некий бесплодный дух, решивший навестить сей бренный мир, который несомненно погряз в пороках и собственной выгоде. Мужчина вздохнул, присаживаясь на стул, облокачиваясь руками на стол. На его длинных пальцах, сокрытых перчатками, обвивающими руки, словно змеи, покоилось кольцо. Оно было золотым, с алым камнем, отражающим то, что он так хотел бы скрыть от всех, который несомненно мог помочь в достижении его цели, его плана, стать тем самым помощником, который так ему необходим. Мужчина неспешно постукивал пальцами по столешнице, на которой играли отблески свечей, дрожащих в своём вечном танце огня. Его лицо скрыто маской, совершенно обычной, ничем непримечательной маской. В прорезях глаз сверкал огонёк в голубых глазах, наполняя их золотом. Весь его наряд напоминал эту ночь, такую же нарядную, таинственную и грациозную в своей тёмной изящности. Это была особенная ночь, скрывающая тех, кто защищал этот мир из покон веков. Непроглядный, плотный капюшон скрывал его голову, создавая впечатление тайны этого человека, словно он не хотел, чтобы хоть кто-то узнал, кто он на самом деле.       Звенящая тишина, нарушаемая лишь его дыханием, помогала собраться мыслями и сосредоточиться на определённых, важных сейчас вещах. Таинственная комната постепенно наполнялась людьми, их шагами и гамом голосов, смешивающихся в самую настоящую сонату этой лунной ясной ночи. Все они, посетители этой залы, точно стражи, такие же мрачные и безмолвные, пришедшие сюда по вызову своего господина, своего владыки и предводителя. Круглый стол, за которым разместились гости, украшали карты, картины и свитки пергамента. На нём удобно раскинулись несколько фотографий, кубки с красным вином и канделябр, с танцующей на нем свечой. Все их лица были скрыты точно такими же масками, а на руках, точно также поблёскивали похожие кольца — все они вечные стражи, не обладающие вечной жизнью, но способные на искренние чувства, способные спасти этот прогнивший насквозь мир. — Зачем ты собрал нас здесь? — тишину разрезал грубый голос мужчины, сидящего по правую руку от центра, — Ты же знаешь, что мир не посягаем, и наша задача охранять его любой ценой. — Знаю, а потому и собрал вас всех здесь, друзья мои, — мужчина, с поблёскивающим в отблесках света алым камнем, окинул взглядом всех присутствующих, — боюсь, друзья мои, настали поистине тёмные времена. Мы должны предпринять меры, иначе то, что мы с таким трудом хранили и создавали разрушиться, развеется, словно песок сквозь наши пальцы. — Что случилось? О чём ты говоришь? — тихо спросил женский голос, а в прорези глаз в маске блеснули яркие изумрудные глаза, — Перемирие — не рушимо, оно залог мира. Нарушив его, они подписывают себе смертный приговор. Они знают, что мы обязаны принять меры в случае опасности. Наш мир так тонок, эту нить так легко оборвать, — женщина вздохнула, складывая пальцы в замок на столе, — наша обязанность нести свет и мир, охранять и защищать тех, кто никогда не сможет сам сделать этого, уберечь их от того, другого мира. — Ты, несомненно, права, но, к сожалению, эта грань слишком призрачна, а за каждым шагом следят не только они, но и те, кто стоит выше нас. Да, мы — стражи, мы — щиты, но и они не глупы настолько, чтобы самолично сдаться нам в руки, — сказал другой мужской голос, до сели молчавший и сидевший с левой стороны от женщины, через два места от неё, — наш мир, тот мир — это лишь сказка, они также неразлучны, как и свет с тьмой, мы дополняем друг друга, а потому и живём в гармонии. И всё же в чём именно дело? Из-за чего ты собрал нас сегодня здесь, Акио?       Это имя — о, как же оно причиняло ему боль холодными, зимними, февральскими ночами, напоминающими о той, по кому до сих пор тоскует сердце, пусть и забывшееся с другой. В своей жизни он повидал многое: старинные замки, арктические поля и равнины, укутанные северным сиянием, библиотеки, скрывающие тайные мемуары тех, кто также, как и он нёс эту почётную миссию. Мужчина поджал губы, что, конечно же, не было видно из-за маски, но, каждый, каждый в этой таинственной комнате почувствовал его состояние, в котором в буйном танце красок и эмоций смешались боль, отчаяние и желание защитить ту, что напоминало о самой большой любви в его жизни. — Вы, вероятно, знаете о том, что в последнее время участились случаи, когда в центре города находят разорванные в клочья трупы, их становиться всё больше, и полиция начинает что-то подозревать, мы не можем сидеть сложа руки, — тяжело вздохнув, ответил мужчина, посмотрев на своих соискателей, — вы прекрасно знаете кто именно может творить эти безрассудства. Мы обязаны взять ситуацию под свой контроль. — Это невозможно, вампиры не могут перегрызать глотки, ты же знаешь, — качнув головой, сказала женщина, с некоторой долькой сожаления смотря на своего собеседника, — Если только… но ты же не думаешь, что это их рук дело? — в его глазах она увидела ответ на собственный вопрос, от чего ей тут же стало не по себе, — Это невозможно. Ещё моя прапрабабушка рассказывала о том, как её отец самолично наблюдал за гибелью их клана. Это всё совпадение. Вполне вероятно, что в городе просто завелись волки. — Ты сама-то веришь в это? Волки? В центре города? Ты серьёзно? — насмешливо проронил её сосед, оборачиваясь к ней, — Господи, Кристина, ты с каждым разом удивляешь меня всё больше и больше своей наивностью. — А я лично считаю, что такое вполне возможно, — отозвался тихий голос юноши, чьи тёмные глаза поблёскивали в ночи, — вы же сами прекрасно помните ту легенду, которая пророчит наше будущее. Грядёт война, причём серьёзная, а мы обсуждаем какие-то глупости! Сейчас наиболее важно то, что единственная, кто может её завершить ещё до её начала или же наоборот развязать её, в зависимости от выбора, который она обязана сделать, пропала бесследно — это же просто ужасно, судьба мира висит на волоске, а мы обсуждаем каких-то волков. — Хватит вам уже спорить, — вставил свои пять копеек пятый участник сего собрания, — нужно решать проблемы по мере их поступления, иначе и в самом деле может произойти непоправимое. Мы должны найти девушку раньше, чем это сделают </i>они. Если они завладеют кровью избранной, то мы можем самолично прострелить самих себя этими серебряными пулями. Они попросту станут бесполезны, если они завладеют её силой. Мы не может этого допустить. — Но… Как же так? Разве избранная жива? Я полагала, что она умерла ещё в детстве, — удивленно сказала Кристина, смотря на мужчину в центре, — Акио, разве ты сам не сказал нам об этом в ночь её смерти?       Несколько пар глаз устремились на него в немом ожидании ответа, на такой важный вопрос, способный решить дальнейший ход их действий и планов. Если избранная действительно жива, то им прост необходимо найти <i>её и завладеть её силой, чтобы предотвратить то ужасное будущее, что когда-то было предначертано. Будущее зависит от людских желаний и поступков, и уж кому как ни самим смертным вершить собственную судьбу?       Акио молчал, задумчиво уставившись в огонь свечи, трепещущий от дыхания собравшихся. Он переливался различными цветами, притягивая взгляд. Рассказать им истинную правду он не мог, ведь от этого зависела жизнь одного конкретного человека, который невероятно был ему дорог — судьба, судьба, ты так жестока. — Она… Она и мертва, и жива одновременно. Это сложно объяснить. Она живёт как самый обычный человек, не имея ни малейшего понятия о том, кто она и о том, какое предназначение ей уготовано небесами. — с его губ сорвался тихий вздох, наполненный усталостью, — Мы должны найти её, как можно скорее, пока не стало слишком поздно. Если она не получит этот амулет до своего совершеннолетия, то спасать будет уже просто нечего. — Но кто же она?       Шёпот разрушил танцующую тишину, заставляя присутствующих удивлённо взглянуть на своего предводителя. То, что он только что сказал им, удивляло неимоверно, путая мысли и заставляя сердце ускорять свой ритм — избранная обязана выполнить своё предназначение под их чутким руководством. За окном постепенно расцветал рассвет, окрашивая небеса в янтарно — розовый туман, стелющийся по земле лёгкой тенью. Их жизни неразрывно связаны с ней. Ветер трепал разноцветные листья деревьев, своим шуршаньем унося то, что скрыто глубоко в тьме этой комнаты, оставляя ясным лишь одно: новый ход этой партии сделан, требуя своего определённого ответа.

***

      Харуми вздохнула, позволяя тёплому пару обволакивать собственные лёгкие, наполняя их таким необходимым теплом, которое ей так хотелось сейчас ощутить. Девушка не понимала природу данного желания, не понимала мотивов и планов на будущее, которые сейчас за неё строил кто-то другой. Аизоме устало прикрыла глаза, проводя тонкими пальчиками по плечу, очерчивая контур остро выпирающей ключицы. Прозрачные полосы воды стекали по коже своеобразными узорами, даруя чувство расслабления и комфорта. Харуми откинула голову назад, касаясь затылком мраморной поверхности бортика ванной — усталость накатывала невероятной волной, смешиваясь с расслабляющей негой тёплой воды и мыльной пены со вкусом роз. Привычный атрибут, дарующий равновесие. Внутри всё непривычно тянуло и ныло, противясь новым обстоятельствам её жизни, которые душили её своей противоречивостью и пленительной мукой.       Харуми устала. Её тело, повинуясь каким-то своим определённым веяниям и законам, противилось тому, что с ней происходит. Постоянная борьба за собственную жизнь, совершенно бесполезную и ненужную, но такую удивительную в этой цветовой палитре эмоций и действий, неподвластных пониманию. Вампиры — дети страха, вибрирующего под её тонкой кожей, наполняясь адреналином в крови. Каждый шаг, взгляд, миг и движение — она, словно мишень, манящая своим ароматом невинности и сладости. Внутри постепенно нарастала пугающая темнота, заволакивая сознание. Хару нахмурилась, ощущая неприятные ощущения, обволакивающие голову, вырываясь болью. Слишком привычной, чтобы казаться нереальной.       Тишина, медленно кружившаяся в витиеватом танце порока и нравственности, окружала, отражаясь в голубых глазах спокойствием, которого не должно быть в этом доме. В доме, где каждый готов зажать её в угол ради единственного нектара, сводящего их с ума — её кровь кружила им голову, и это пугало. А может быть и привлекало, сковывая сердце в невидимые тиски, рождая странное чувство противоречия — она нужна им, она нужна хоть кому-то в этой жизни, и это неимоверно приятно, каким бы странным это не казалось.       Сумасшествие — приятная грань, поблёскивающая алыми каплями на губах, чарующая своим ароматом.       Харуми сходила с ума. Часто, сидя в пустой просторной комнате, обнимая руками собственные колени, утыкаясь в них лицом, она думала о том, что всё, что с ней происходит, является лишь плодом её воображения, измученного всеми проблемами, навалившимися на неё за это время. Ей было одиноко. Сейчас она скорее походила на свою молчаливую тень, подобие себя настоящей, сломленную, но держащуюся за эту ускользающую от неё нить, цепляясь за неё аккуратными, ухоженными ноготками, будто бы это могло спасти её в этой бездне мрака.       Мягкие локоны скрыли грудь, ложась на плечи, намокая от воды. Тяжесть мокрых волос, мягкие прикосновения воды и тишина туманили разум, даруя чувство лёгкой, мнимой защищённости. Харуми понимала, что в любой момент сюда мог ворваться любой из братьев Сакамаки, не имея понятия о том, что она находится здесь. Аизоме слабо улыбнулась, изгибая и приподнимая уголки губ, не веря собственному предположению. Это была ложь, приторная, привычная, разрушающая постепенно, разносясь по венам, подобно склизким змеям, душа своими захватами. Харуми задыхалась, содрогаясь в беззвучном плаче, прикусывая до боли губу. Боль отрезвляла, позволяя собраться — единственный способ, не позволяющий ей сойти с ума.       Нежность — палач, чарующий своей лживостью.       Братья Сакамаки никогда не были с ней нежными, вгрызаясь в её сердце и царапая его своими невидимыми когтями. Они все были разными, но такими схожими в одном: она — жертва, без права голоса и свободы действий. Рядом с ними было невероятно страшно, они сами по себе являлись синонимом слова «опасность». Особенно опасными ей казались тройняшки. В их глазах мерцал тот самый отблеск огня, заставляющий её сглатывать неприятный ком, застрявший в горле, стоило только увидеть их.Этот огонь напоминал ей отблеск света, чарующий, манящий, завораживающий, но всегда теряющийся во тьме их жизни, бессмертной души и чёрствого сердца, неспособного на любовь.Харуми не знала, что именно послужило причиной того, какими они являлись сейчас, не знала, были ли все вампиры такими, но в одном она уверена наверняка — ей было их жаль.Аизоме чувствовала это неконтролируемое чувство, словно так она могла облегчить свою участь, но это работала совершенно не так, как ей бы хотелось, а потому она молчала, позволяя им пить её кровь, тайно молясь, чтобы её мучения поскорее закончились.       Смерть — приключение, дарующее покой.       Иногда Харуми задумывалась над тем, чтобы покончить со всем этим также легко, как и вздохнуть. Мысли навязчиво мелькали в её голове, путая и искушая, подобно змею — искусителю, готового забрать тебя в свой плен в любую минуту. В такие минуты внутри всё непривычно вздрагивало, бурлило и противилось, напоминая о том, что даже так она не будет свободной, что это безбожно неправильно, а потому и не имеет никакого смысла. Если она умрёт, то ничего не изменится; её душа давно томилась вольной птицей на задворках сознания, мечтая разорвать барьеры и вырваться наружу, неся за собой свой особый свет и тень, чарующую своей искренностью и белизной. Она всего лишь одна из многих, таких же, как и до неё, неимеющей и капли ценности в своей жизни, за которую она так отчаянно хваталась.       Порой у Харуми действительно опускались руки. В такие моменты она напоминала канатоходца, раскачивающегося из стороны в сторону, стараясь удержать драгоценное равновесие, ходя по невидимому постороннему краю глазу, за которым находилась точка невозврата. Харуми сглотнула, поджимая губы в тонкую полоску, касаясь кончиками пальцев укуса, оставленного Аято, украшающее тонкое запястье, поверх сеточки вен.Харуми не понимала его. Аято вёл себя до ужаса нелогично, играя с ней, как с самой настоящей фарфоровой куклой, игнорируя её чувства и желания, откидывая от себя как надоевший предмет тогда, когда он утолял свою всепоглащающую жгучую жажду.В его взгляде, пленяющего изумруда, плясали чёртики желания и собственничества, а на губах, украшенных её собственной кровью, играла мучительная жгучая улыбка, доводящая до безумства от страха и непонимания собственного тела.       Аизоме вздрогнула, мотая головой, стараясь отогнать от себя призрачный силуэт, касающегося её щеки холодными пальцами, завораживающего и пленяющего своим взглядом, улыбаясь и облизывая кончиком языка острые, как идеально заточенный нож, клыки. Его обнажённая грудь практически не вздымалась, потому как его дыхание было намного слабее, чем у обычного человека, ведь он практически не дышал. Обвязанный вокруг шеи галстук, ластился по ключице, спадая на одну сторону. Алый цвет определённо ему шёл. Белая рубашка призывно расстёгнута, играя с воображением, собираясь воедино в районе живота. Школьный пиджак опоясывал ремень, такой же тёмный, как и его душа, а брюки буквально издевались над всеми принятыми нормами и правилами — загнутая по колено штанина с одной стороны открывала вид на бледную кожу, а вторая скрывала её, завлекая в эту таинственную пляску. Аято сидел на бортике ванной, подвернув под себя одну ногу, непринуждённо и так по — мужски завлекая. Харуми нахмурилась, пытаясь определить реальность этого видения. Ей бы очень хотелось, чтобы это был сон, извращённый его реальностью, но это была горькая, колючая правда, разрывающая кожу шипами, такими же острыми, как и его клыки.       Аято реален точно также, как и она сама, с одним лишь отличием: она была живой, тёплой и мягкой, в отличие от него, такого холодного и мёртвого, странной уловкой судьбы, являющегося живым воплощением адского путника — вампира, живого мертвеца. Холодная ладонь Аято контрастно охлаждала её кожу, разогретую тёплой водой. Харуми пискнула, прикрываясь тонкими ладонями, несмотря на то, что грудь скрывала пена. Девушка не понимала, как именно Аято оказался здесь, да ещё и в школьной форме, но в его глазах отчётливо читалось то, что она так хотела бы забыть, то, что она увидела в первую ночь её пытки — желание, дикое, первобытное, желание обладать ею без остатка.Харуми почувствовала, как внутри всё трепещет, разрываясь, от этого ощущения. Нет, это было не возбуждение, это был страх. Дикий страх, обнявший её своей жёсткой пеленой, не давая сделать ни единого движения. Аизоме сглотнула, стараясь подобраться и вжаться в мраморную поверхность стенки, отодвинуться от его руки, скользящей по подбородку вниз, туда, где начинается шея. Его взгляд блуждал по её лицу, словно считывая каждую эмоцию, каждую деталь её лица, покрывшегося ярким алым румянцем, причину которого она не могла понять при всё желании в этой немыслимой приличной девушке обстановке.       Харуми было страшно.       Аято видел этот огонёк, этот блеск в её голубых глазах, наполненных едкой дымкой страха. И это его веселило. Её кожа была мягкой и нежной, напоминая шёлк, а мелкие пузыри пены касались её там, куда в данный момент следовала его собственная рука. Аято чувствовал жажду. Жажду обладать всем, что ей принадлежат, всем, что ей дорого — Аято улыбнулся, открывая ровные белые зубы, увенчанные двумя острыми клыками, скользя пальцами по её плечу, такому мокрому, влажному и тёплому. Под подушечками его пальцев капли воды превращались в причудливые цветы, украшающие её кожу. Харуми вздрогнула, сильнее прижимая руки к своей обнажённой груди, словно это могло его остановить. Наивная, маленькая девочка. Глупая, но такая очаровательная в своей простате.       Аято не понимал, почему до сих пор не сделал то, чего так желал. И это напрягало. Даже слишком. В его руках эта девчонка плавилась подобно пластилину, из которого он мог лепить всё, что ему заблагорассудиться. Но он медлил, пробуя её на вкус, доводя до грани, перейти которую она должна добровольно, вопреки всему. Аято поморщился от собственных мыслей, натыкаясь на испуганный и заинтересованный взгляд маленькой лани перед собой. По её шее стекали капельки воды, очерчивая вену. Внутри теплело, а сам Аято склонил голову в бок, занимая выжидательную позицию. О, эта девочка действительно интересовала его во всех смыслах. — Аято-кун? Что ты здесь делаешь? — Глупый вопрос, мышка, такой же глупый, как и ты сама, — прикасаясь пальцами к её подбородку, сказал Аято, сжимая его своими пальцами и притягивая её за него ближе к себе. В её глазах отразилась боль, которая так заводила его звёздными ночами, — Ты неимоверно глупая девочка, раз принимаешь ванну в таком непотребном виде. Какая плохая маленькая птичка. Ты сама летишь в мои руки, будто бы желаешь, чтобы я вонзился в тебя своими клыками. — Это не так. Я не хочу этого. Я просто… — её голос дрогнул, стоило только Аято прикоснуться кончиком языка к её ушку, лизнув его, вызывая мурашки по коже, — Нет. Аято-кун, остановись, пожалуйста… — Я ещё ничего не сделал, чтобы ты просила меня остановиться. Твоё тело реагирует на меня весьма правдиво, в отличие от своей хозяйки, — Аято коснулся губами её шеи, прошептав на ухо эти слова, — ты, как плохо написанный портрет, такой же лживый и безвкусный для многих, но точно также манишь всех своей неординарностью. И меня раздражает это. — пальцы Аято сжались на её подбородке, заставляя сморщиться и вскрикнуть от этой боли, что он причинял ей, вызывая на его лице улыбку, — Маленькая, глупая птичка, которую следует наказать и поймать за её чарующий голос и красивое оперение. — Аято-кун, прекрати, мне больно, — тонкие пальчики вцепились в его запястье, словно стараясь ослабить его хватку.Аято изогнул бровь, тихо рассмеявшись. Его смех отдавался в ушах, отражаясь от стен ванной комнаты, — пожалуйста. Прекрати… — Нет, мышка. Ты можешь умолять меня сколько твоей душе угодно, но я не остановлюсь, пока ты не признаешь одну простую вещь, — Аято прошептал эти слова ей в губы, практически касаясь их своими, — ты — моя. И только моя.       Его поцелуй обжёг губы, пробираясь мурашками по коже, забираясь внутрь головокружительным ароматом.Харуми моргнула, чувствуя его губы на своих. Его сильные руки держали её лицо, не давая и сдвинуться с места. Это было так непривычно приятно, что Аизоме даже вздрогнула от этого прикосновения. Его язык скользнул по её губе, заставляя приоткрыть ротик, пробираясь внутрь. С этим по телу пробежал огонь, яркой вспышкой проносясь по >телу, покрывая кожу мурашками. Харуми нахмурилась, неловко обвивая его шею руками, чувствуя отвращение, в первую очередь, к самой себе. Ей было противно точно также, как и хорошо. Она не понимала: зачем и почему делает это. Ей просто хотелось отказаться от всех этих рамок и пуститься в свободное плаванье по волнам этого безмолвного моря страсти и боли, которые ей дарил Аято.       Его руки, словно пылили огнём.       Аято улыбнулся сквозь поцелуй, чувствуя её робки попытки ответа. Ему было жарко. Юноша скользнул пальцами в её распущенные волосы, углубляя поцелуй ещё больше. Она был так невинна — Сакамаки чувствовал, как волна возбуждения проносилась по телу с каждым ответным движением её языка. Эта вода, эта пена и этот аромат кружили голову. Но Аято был слишком искушенным, чтобы потерять голову от какой-то жалкой девчонки. Он лишь играл, умело дёргая за веревочки. Харуми чувствовала, как воздух внутри разогревается до адского пожара, обжигая лёгкие, а его руки скользят вниз, к груди, прикрытой лишь пеной, постепенно начинающей растворяться. Внутри будто бы пустили ток, электрический разряд маленького калибра. Это было…Харуми даже не могла понять, какого это было. В животе словно постепенно скручивался узел, на который она старательно не обращала внимания. — Аято-кун… Пожалуйста… Отпусти… — Тебе же нравиться, так почему так сложно в этом признаться? — Аято обвёл языком её шею, концентрируясь на артерии, касаясь её клыками. — Ты будто бы сгораешь изнутри, и я это чувствуя, просто прикасаясь к тебе. Моё Величество доставит тебе ещё большее удовольствие. — Харуми дёрнулась, цепляясь за его плечи, стоило только вспышки боли от укуса пронзить её тело. Аято крепко держал её за плечи, прикрывая глаза и высасывая кровь. — А-аято…кун…       Харуми вздохнула, прикрывая глаза, сжимая его плечи своими пальцами. Со всей доступной ей силой, словно силясь причинить ему боль. Она действительно такая наивная и глупая девочка, ведь для него это как мёртвому припарка. Хотя… Он же и есть в общем-то… Аято впустил в неё свои клыки ещё сильнее, выпуская из раны кровь, скатывающуюся по её обнажённой коже, окрашивая её собственное отражение в алый. Тот самый цвет, преследующий её в ночных кошмар. Цвет, напоминающий о том, о чём бы она так хотела забыть.

***

      Ночные огни города завораживали, отражаясь искрами в зеркалах, витринах магазинов и лучезарных глазах девочек — подростков, чьи мечты были наполненными розовыми дымчатыми чарами, влекущими их к нему. Коу Муками нравилось это. Коу нравилось, что ему принадлежало сердце каждой второй школьницы этого старинного города. Коу — это мечта, таящая в себе отблески звёзд, завораживающих душу. Его мир был так прост и понятен, отражая в лучезарной улыбке свет, такой чистый и манящий. Иногда Коу казалась, что он подобен пауку, заманивающему девушек в свои сети, используя всё то, чем он так обладал в достатке: его голос всегда был полон чарующих ноток, а его улыбка лучилась нежностью, сводя их с ума. Но всё это была ложь. Она оплетала их своими нитями, бликами отражаясь в его глазах, окрашенных алой дымкой, стоило лишь истинной сущности вырваться наружу. И это было так правильно и логично, что казалось, будто бы по-другому и вовсе быть не может.       Вероятно, не может.       Внутри, подобно бушующему, неконтролируемому пожару, ласкающему с садисткой точностью его внутренности, рождалось какое-то склизкое, противное чувство, которое Коу никак не мог понять. Оно, будто мерзкий, склизкий червь, ползёт под кожей, так медленно, так мучительно сворачиваясь в районе груди. Коу поморщился, чувствуя во рту привкус желчи вперемешку с кислотой. Это раздражает Коу не понимает, что происходит. В его глазах она, Харуми Аизоме, всего лишь маленький очаровательный котёнок, которому так хочется причинить боль, доказав самому себе, что она принадлежит ему и никому более. Но это неправда, банальное желание защитить самого себя от искренней тьмы, что зарождается в сердце, стоит только вспомнить те раны от укуса на её шее. Словно эти самые раны являются его частью на незримом уровне. И это пугает.       Коу злиться. Волны, подобные электрошоковым импульсам, бурлят внутри, проносясь с током крови, заставляя лепестки агрессии отразиться на его красивом лице, меняя его до неузнаваемости. И эту злость, вопреки собственным ощущениям, он ощущает впервые. Она, словно дикий зверь, разрывает на куски, кусает своими острыми зубами, заставляя метаться от этой боли, злости и раздражения, наполняя глаза искрами, которых не должно быть. Но они есть, и Коу не знает куда ему деться. Куда пойти и что сделать, чтобы избавиться от этих противных терпких чувств, которые он испытывает впервые в своей жизни. Его сердце напоминает камень: оно будто бы гранит, чернит и источает ярость в ответ на любой раздражитель, оно беспечно и не чувствует жалости, а потому не способно на любовь. Но тогда как же объяснить весь этот непонятный ужас, который происходит с ним?       Перед глазами, словно само собой, играя бликами ярких огней, всплывало лицо Харуми. В её голубых глазах, бездонных, ясных и красивых, читался океан боли и отчаяния, которые Коу мог прочитать, даже не принимая его силы. Его магический глаз не действовал на неё, словно она была закрыта от любого магического воздействия на эту очаровательную девушку. Коу Муками чувствовал смятение, раздражающее своей беспринципностью.Это мучительными безликими призраками раздирало внутри, заставляя зажмуриться и с силой сжать в руках руль собственной машины. Езда по безлюдным улицам Токио, когда ветер звучал в ушах, смешиваясь с витками скорости, помогал расслабиться.       Коу любил такие мгновения.       В его жизни было достаточно противоречий. Весь его мир напоминал расшитый красками дорогой ковёр, где каждый узор являлся напоминанием о том, кто он на самом деле. В его мечтах она была солнцем, которое он так мечтал увидеть, к которому так хотел прикоснуться. В его глазах она была мелодией, играющей на его сердце, заставляя его биться в нерешительности, будто бы он был слюнявым подростком, впервые почувствовавшим влечение к кому-то. Харуми Аизоме была для него кем-то особенным. Коу вздохнул, прикрывая глаза, позволяя лёгким наполниться прохладой ночного воздуха. Точно также, как и в день их первой встречи. Её запах сводил с ума, доводил до безумства холодными ночами, провоцируя его в собственных снах. Из раза в раз один и тот же сон, из раза в раз один и тот же конец — не его.<i> Всегда.       Внутри будто бы бушевал огонь; Коу с силой сжал пальцами кожу на ремне, останавливаясь на светофоре. Как же его это бесило: собственное бессилие, отчаяние и она — та, кто по какой-то причине стал кем-то особенным. Её запах сводил с ума, нежность кожи и шёлк волос отпечатывался в памяти, а внутри нарастала буря отчаяния и непонимания собственных чувств. В последнее время навалилось слишком многое, то, что действовало на нервы. Вся эта ситуация, всё это казалось чем-то ужасным, полным издевательств со стороны собственного Господина.       В последнее время с Харуми было что-то не так: слишком тихая, измученная и бледная. Коу свёл челюсти, чувствуя, как клыки неприятно трутся друг о друга. Она не должна испытывать всё это. Она не должна принадлежать никому другому, кроме него. Муками с шумом втянул воздух, наполняя прохладой собственные лёгкие, давно утратившие свою цельность и функциональность, и вдавил педаль газа в пол, доводя её практически до упора. Лязг, такой приятный и нужный сейчас, успокаивал расшалившиеся нервы. Конечно, гонять по улица города весьма опасно, но только не этой ночью, и только не сейчас, когда ему так необходимо выпустить пар.       Противоречивая невозможность, убивающая изнутри.       Его сольный концерт неумолимо приближался, навивая предвкушение. И от осознания того, что его увидят тысячи девчонок, визжащих от восхищения, вызывало улыбку. Только среди них не будет той, кого бы он действительно хотел увидеть там. Коу улыбнулся, позволяя уголкам губ приподняться в соблазнительно очаровательной улыбке. В голове родился план, который он просто обязан привести в исполнение, чего бы ему это не стоило…

***

      Академия «Рётей» была окутана особой атмосферой тайны и очарования, завораживающе смотрясь в лунных отблесках, играющих в витражах и стёклах этой старинной элитной школы. Харуми казалось, что она сходит с ума: её сердце напоминало узника, заточённого в башне, охраняемой ужасным драконом. Весьма иронично, ведь именно так оно и было. С одним единственным отличием: она не принцесса из сказки, а вместо дракона садист — вампир. Иногда Аизоме действительно хотелось смеяться тем самым истеричным смехом, когда уже просто нет иного способа реагировать на гнетущую реальность. Её мысли подобны нерадивым пчёлам — блудницам, блуждающим в завесе мрака собственного мира.       Внутри всё болело от ужаса и отчаяния, которому не было выхода.       Харуми вздохнула, поджимая губы в тонкую полоску и прижимая ладонь к груди. Оно билось раненной птицей, обвиваясь алыми нитями отчаяния и ужаса. Девушка прикрыла глаза, пытаясь привести мысли в порядок. В её жизни, в последнее время, всё было так однообразно и опасно, что сил на борьбу просто не оставалось; слабость — не порок, а лишь проявление нежного цветка души, страдающего от избытка внутренних метаний. Внутри пылал алый пожар, рвущий на части устоявшийся мир, отражаясь искрами в глазах её мучителей. Блондинка ловила себя на мысли, что ей бы очень хотелось вернуть всё назад и никогда не доверяться Аято. Любое наказание, уловка и предзнаменование скорой смерти было намного лучше, чем та остервенелая жажда её собственной крови и тела, которое Сакамаки так любил показывать ей тёмными ночами, украшенными отблесками полной луны. Аизоме вздрогнула, чувствуя призрачные касания его холодных и сильных рук на своём теле — сейчас она чувствовала себя ёжиком, которому так хотелось свернуться клубочком, лишь бы только его не трогали. И это тоже весьма иронично.       Её жизнь давно перестала быть нормальной.       Тишина пустого коридора школы, укутанного пологом лунной ночи, действовала успокаивающе. Это приятное чувство одиночества и покоя грели внутри, забирая всю ту боль и отчаяние, которыми так и искрились её глаза в те минуту, когда её никто не видел. Тонкие губы исказились в лёгкой тени улыбки, а бледные пальцы другой руки зарыли в волосы, сжимая их у корней — Харуми было больно, настолько, что хотелось покончить с этим раз и навсегда. Только она не могла: каждый шаг, каждый звук и каждая мысль отслеживались моментально, а потому это было так отвратительно, что Аизоме мучилась от этого, надрывая собственную душу.       Тихий отзвук мелодии очарованием пронёсся внутри, красиво лоснясь в израненном сердце девушки. Харуми моргнула, отталкиваясь от стены и осматриваясь по сторонам. Эта мелодия так красива, так волшебна: плавная и нежная, подобно дуновения тёплого ветра или касанию океанского бриза, она успокаивала и пленяла одновременно, привнося в душу что-то по-особенному волшебное и чарующее, дарующее такую долгожданную свободу и спокойствие. Аизоме вздохнула, втягивая в себя прохладный ночной воздух, гуляющий по коридору сквозь приоткрытое окно — этой ночью она чувствовала себя марионеткой в руках умелого кукловода — музыканта, как в старой детской сказке, которую ей читала мама.       Музыка доносилась из кабинета, в котором обычно проходили уроки музыки. Харуми любила это время, благодаря которому она могла погружаться в приятные воспоминания о маме. Музыка всегда помогала ей справляться с тем, что тяжёлой острой гильотиной опускалось вниз, забирая жизнь. Аизоме неуверенно замерла перед дверью, опуская руку на ручку двери и вслушиваясь в чарующие звуки. Лёгкая улыбка расцвела на её губах, а глаза прикрылись в умиротворении. Так хорошо и спокойно, и так прекрасно.Харуми бесшумно открыла дверь, тихой тенью проскальзывая внутрь. Тихий вздох вырвался из груди, привлекая к ней внимание. Это точно начинало походить на какой-то плохо продуманный фильм — мелодраму, который она так любила.       Окутанный лунным светом, словно лоснящимся блестящим покрывалом, у окна сидел Коу, ловко перебирая пальцами струны на гитаре. Юноша прикрыл глаза, улыбаясь уголками губ, наигрывая приятную мелодию, которую он совершенно недавно сочинил для своего дебютного концерта. Эта песня родилась совершенно случайно, после встречи с Харуми, и Коу и сам не понял, как именно она стала символом, который она так искромётно ассоциировал с этой хрупкой девушкой, запавшей в его холодное сердце. Коу вздохнул, открывая глаза и прекращая играть, с улыбкой всматриваясь в девушку, замявшуюся у двери. В его глазах блестели огни, те самые огни, которые она, Харуми, вспоминала слишком часто, особенно в последнее время. Юноша изогнул бровь, склоняя голову в бок, аки хитрый кот, увидевший свою очередную жертву. Харуми тряхнула головой, отгоняя столь странное сравнение, заглядывая в глаза Коу. — Я…Простите, Коу-сан, я не хотела вас отвлечь.Я просто…- Хару замялась, цепляясь пальчиками за края своих рукавов и начиная теребить их от сковавшего её смущения, — Я услышала мелодию, она такая красивая, и мне стало просто любопытно. — Так значит ты у нас любопытный котёнок, а, Харуми-чан? — Я не… Я просто…       Коузасмеялся, улыбаясь ей. Малышка Харуми была такой очаровательной в своём смущении. Муками качнул головой, вздыхая, лукаво смотря на неё. Маленький, милый котёночек, наивный и такой милый. Аизоме потупила взгляд, продолжая бормотать себе под нос извинения, смущённо перебирая пальчиками рукава. — Значит тебе стало любопытно…- Коу скользнул по девушке взглядом, кривя губы в очаровательной улыбке, — Любопытство сгубило кошку, да, котёночек? Но я удовлетворю твоё любопытство. Присаживайся. — Коу-сан?       Коу кивнул глазами на место рядом с собой, вновь устраивая пальцы правой руки на грифе музыкального инструмента. Харуми заторможенно моргнула. В её голове не укладывалось всё то, что сейчас происходило. Сердце, отчаянно пытавшееся подвести свою собственную хозяйку, опасно кольнуло внутри, разгоняя кровь, бурлящую своей теплотой и живостью, наливая щёчки алым цветом роз. — Ты так очаровательна в своём смущении, Харуми, — произнёс Коу, заглядывая в её глаза, утопая в них вопреки собственным планам. Юноша вздохнул, отводя взгляд и сосредотачиваясь на собственной песне. Тёплое дыхание Харуми нарушало возникшую между ними тишину, нарушая его целостность и броню. — Эту песню я написал благодаря тебе… После нашей встречи… — Коу — сан?       Харуми удивлённо моргнула, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло смущения. Сейчас девушке казалось, будто бы всё, что происходит с ними такое правильное и очаровательное. И это казалось таким…правильным. Коу поудобнее взялся пальцами за гриф, начиная перебирать струны, играя первые аккорды мелодии, на которую его вдохновила она. От этого собственное сердце забилось в разы быстрее — Харуми улыбнулась уголками губ, всматриваясь в такое красивое и умиротворённое лицо юноши.       Ты знаешь, это всё непросто,       Внутри меня горит пожар,       И это точно будет больно,       Когда уйдёшь ты сквозь века.       Твои глаза подобны небу,       Так глубоки и так чисты,       Моя любовь, ты, словно ангел, даруешь мне покой мечты.       Ты знаешь, это очень больно,       Отдать тебя для всех других,       Твой запах, свет и чары сердца внутри меня бушуют вновь,       Я так хочу тебя коснуться,       Я так боюсь отдать другим,       Я так хочу с тобой проснуться,       Я так хочу любить вовек.....       Его голос был таким чарующим, завораживающим, а мелодия, которую он играл, кружила голову. Харуми чувствовала, как в уголках глаз скапливаются слезинки — чувство теплоты окутывало её приятным коконом, очаровывая сидящим рядом с ней юношей, исполняющим песню для неё. В его глазах, таких таинственных, манящих, подобных океанским волнам, плескалось что-то, что девушка не могла понять, да и не столь важно было это сейчас, в эту минуту, когда их сердце бились в унисон с мелодией, объединивших их этой ночью.

***

— Харуми-чан? — Харуми вздрогнула, хлопая ресницами, несколько рассеянно смотря на юношу перед собой.Коу нахмурился, откладывая гитару в сторону и смотря на неё, словно стараясь прочитать её насквозь. Девушка вздрогнула от неожиданного прикосновения к собственной щеке. Руки юноши были холодными, подобно арктическим ветрам, но именно сейчас это казалось таким нужным в этот слишком неправильный и интимный момент.- Ты в порядке? — Да, я… Это такая красивая песня…       Харуми не могла узнать собственный голос, звучащий так нежно и отстранённо, когда её пленяли его глаза. В них царила нежность, умиротворение и что-то ещё, такое противоречивое своими гранями, словно самая настоящая тайна. Коу улыбался, точно также, как и его собственные глаза, в которых она тонула вопреки здравому смыслу. Никаких правил, никаких обязанностей и никаких проблем: всё это, словно улетучилось, спряталось где-то в закромах собственного разума. Муками скользнул пальцами по её щеке, зарываясь в шёлк волос девушки, не сводя с неё забирающего в плен взгляда. И она сдалась, поддаваясь его чарам. Юноша приблизился к её лицу, не сводя с девушки взгляда, прикасаясь губами к её тёплым, соблазнительным губам, вырывая из груди девушки вздох.       Коу чувствовал, как она дрожит под его руками, как неуверенно отвечает на поцелуй, и как тает от его прикосновений — это было что-то новое, необузданное, возбуждающее своей наивностью и нежностью. В этом была вся она: нежная, как утренняя роса, красивая и невероятно милая в своей неопытности — Коу улыбнулся сквозь поцелуй, углубляя его, скользя кончиком своего языка по губам девушки, полностью завладевая ею, её сознанием и сердцем.       И это было очаровательно.