расскажи всем об утре, когда сгорел август

вновь в горькой молитве ютится лето,

пережитое и разделенное с совершенно реальными детьми

в лесах, деревнях, центре мегаполиса и дворах покосившихся двухэтажек,

внутри душных комнат, жители которых постоянно мерзнут.

они одни — на страницах чужой исповеди

Воспоминания не горят. Так утверждает Феликс каждый раз, когда Хенджин жалуется на завалы по работе или на новоприбывших пациентов, которые еще ничего-ничего не понимают. Приходиться помогать с социализацией, объяснять, как тут все устроено и одними словами внушать доверие. И правда, кто может знать о психиатрическом диспансере больше, чем Хенджин, который провел здесь без малого десять лет. Осталось лишь отучиться еще четыре года в медицинском ВУЗе и один — в ординатуре, чтобы получить заслуженное звание психиатра. Если бы Хенджин знал, через что придется пройти ради такой профессии — не стал бы слушать Чанбина с его «поступай в мед, не пожалеешь». Но в чем-то он был прав — Хенджин действительно не пожалел об этом решении. Выходя за ворота клиники после ночного дежурства, Хенджин первым делом достает сигарету, и только потом звонит Феликсу. Это уже давно стало традицией. «Да? — тянет сонный голос, а настроение Хенджина тут же улучшается, спадает усталость. — Ты когда домой?» — Скоро, — не врет Хенджин, — доброе утро. «Доброе. Ты нашел в документах то, что я просил?» — Нашел, они действительно находились здесь в течение трех и полугода соответственно, — Хенджин теребит отсканированные листы в пальцах. — Сейчас их… его местоположение неизвестно. «Ясно, — отвечает Феликс, — возвращайся скорее, буду ждать». — Хорошо, — говорит Хенджин, разламываясь нежностью, и отключает связь. Минхо и Джисона никто не видел последние несколько лет. Их не находят поисковые системы и соцсети. И в последнее время Феликс тщетно пытается с ними связаться, находя зацепки в уголках памяти. Не выходит. Но этого все еще лучше, чем ситуация с Ким Сынмином. В последний раз он был замечен перед самым выпуском, и то Черен, Йеджи и Рюджин, которые являлись непосредственными участниками событий того дня, утверждают, что никакого Сынмина не знали. И сколько бы Хенджин не перерывал документы клиники — записей ни о каком Ким Сынмине нет. Хенджин, не уверенный в своей памяти, пытался выяснить у коллеги — Со Чанбина — был ли такой пациент, на что получил ответ, что Ким Сынмин провел в больнице чуть больше месяца с диагнозом «клиническая депрессия», а затем выпустился. И словно не было никаких полутора лет, не было ссор и конфликтов. И даже стало казаться, что Хенджин Сынмина попросту выдумал. Выдумал мальчика, с судьбой, что была сложнее, чем у него, чтобы справляться со стрессом, ведь «такое случается, подростковая психика нестабильна», а теперь даже спросить не у кого — все, кто его знали, также либо исчезли, либо знали его какой-то жалкий месяц. Когда Хенджин уже собирается уходить, по случайности сталкивается со старым знакомым — Бан Чаном, который — слава богам! — абсолютно точно реален. Бан Чан почти не изменился за эти пять лет, разве что немного повзрослел (постарел?). Его не смогла сломать снова реальная жизнь или болезненное расставание с Ян Чонином, которое произошло почти сразу после окончания им колледжа. Чонин — сейчас коллега Хенджина и Чанбина — в отношениях оказался совсем не тем, кто нужен поэтичной и хрупкой душе Бан Чана. Из-за детских травм он перенял поведение отца, оказавшись обыкновенным манипулятором, исправить которого не представлялось возможным. А оттого Бан Чану было еще больнее заявлять о желании разорвать отношения. Тем не менее, они остались хорошими друзьями, и зачастую Бан Чан даже приходил к Чонину на работу, чтобы скрасить тяжелые будни. — Доброе утро, ночная? — по обыкновению спрашивает Бан Чан. — Ага, — невесело отвечает Хенджин. — Ты как тут? — Честно говоря, случайно. Я вообще к одному старому знакомому иду… — К Минхо? — выходит недоверчиво. — Да, нужно проведать, уже столько лет… — Не надо ворошить прошлое, — прерывает Хенджин, — можно я с тобой пойду? — Конечно, — кивает Бан Чан. — Тут недалеко. — Отлично. Как у тебя продвигается создание фонда помощи? — Знаешь же, все еще проблемы с бумажной волокитой. Тем более, многие недоумевают, зачем создавать частный фонд помощи слепым, если уже есть государственный. Хенджин обжигается о кончик сигареты: — Они просто не понимают. — И то верно. Но если Джисон действительно пропал по неизвестным причинам, но отсутствие Минхо вполне объяснимо, и даже задокументировано. Известно и его место жительства, куда направляются Бан Чан и Хенджин. А за воротами, чьи черные зубья устремляются в небеса, простирается городское кладбище. За могилой Минхо не ухаживают родственники — изредка приходят бывшие друзья, приносят букеты осенних поздних цветов. За мертвых не вешают уголовные дела, поэтому за вождение в нетрезвом виде никто не понес наказания. Официальная причина была такова. Но только немногие знают об обострении дисморфофобии из-за внезапной измены с девушкой и заявления, что это был всего лишь неудачный эксперимент и путаница от Джисона. От Джисона, которым Минхо дорожил больше жизни. От Джисона, который клялся в верности при свете луны в палате психиатрической клиники. От Джисона, который сейчас объявляется первый раз за много дней, чтобы навестить могилу некогда самого близкого человека. Удивлены ли были Бан Чан и Хенджин, когда услышали шаги в свою сторону, а затем тихое молчаливое раскаяние? Наверное, нет. Джисон давно переехал в другой город, чтобы сбежать от прошлого. Но воспоминания не горят, — так говорит Феликс, а Феликсу не верить не принято. Осунувшийся и посеревший Джисон — жалкая тень того подростка, которым казался давным-давно. — Мне жаль, — только говорит он. — Понятно, — вздыхает Бан Чан. — Ты часто приходишь сюда? Джисон не отвечает. И становится понятно: ему до сих пор стыдно. Каждая деталь напоминает ему о мысли, что не будь секундного помутнения, не будь этой измены, Минхо бы остался жив. Поехать на неисправном автомобиле в состоянии алкогольного опьянения — худшая его идея. Она же была последней. Молчит. А потом переводит тему: — Хенджин, вы с Феликсом все еще живете вместе? — Да. — Может, нам собраться у вас, как в старые добрые? — предлагает Бан Чан. Хенджин кривится: — Не думаю, что это лучшая идея… — Да ну, не ломайся, нам же есть, что обсудить в узком кругу друзей. — У Феликса рецидив… Сейчас лучше не упоминать травмирующие события… И тем более не упоминать Минхо. — Мы не будем, — настаивает Бан Чан. И Хенджин раскалывается. Однако в квартире бушуют тишина, порядок и мнимое отсутствие Феликса. Проводив Бан Чана и Джисона на кухню, Хенджин проходит в спальню в поисках. На кровати и правда находится светлая солнечная макушка. По привычке Хенджин, едва выдавая свое присутствие, слепо целует Феликса в непривычно холодный лоб, отказывается замечать в бледной ладони несколько опустошенных сияющих блистеров от транквилизаторов. И сталкивается с пустым и холодным взглядом серебряных глаз… А потом проваливается. Оказывается в забытом всеми богами мире, где солнце светит только в алеющие закаты, и кипящее пламя печали охватывает длинющими сухими пальцами ведьминский дом, что окружен осколками битого стекла и горя. Четверо в темных плащах рыдают вместе с призрачными сущностями — жильцами темных углов Дома. Феликс, привычно живой и странно-магический, находится среди них — одинаковых, большеглазых и кроваворотых. Дорожка, поросшая пеплом, ведет в бесконечность и мглу. Хенджин хватается по-подростковому худющей рукой за Феликсову, возвращается на пять лет назад: — Что происходит? Где мы? — На обратной стороне клиники, не узнаешь? — поет загадочно Ведьма-Еын. — Ты тут не раз бывал, потому что Провидец любит друзей притаскивать. — Здесь оказываются только потерянные души самоубийц из клиники, — продолжает Мольфар, в котором Хенджин узнает тут же Джэхена, — и только Провидец был привязан слишком сильно, что даже умерев в городе, переместился сюда, зачем-то прихватив тебя. Разливается детский голос девчонки: — И Провидец, и другой прозревший, — Джисон, догадывается Хенджин, — пытались притащить сюда вашего товарища, чтобы спасти от смерти. Ничего не вышло. — Потому что никому это не было нужно, — заканчивает Феликс-Провидец. — Минхо… — вдыхает Хенджин, — он тоже с вами связан? На него шикают со всех сторон: — Мы не называем имена. — Но в любом случае, ты готов остаться с нами, стать бессмертным? — склоняет голову Провидец. — Только вот наш Дом сгорел, потому что в реальности горит его прототип — клиника, но это ничего, мы возведем новый. Хенджин путается: — Что здесь со временем? — Его не существует, — пожимает плечами Ведьма. — И ты можешь навсегда остаться здесь, в созданном нами миром, где нет страхов и горести, где нет жизни и смерти. Потому что он ненастоящий. — Не думай о таком, — шепчет Провидец, — не искушай судьбу. — Я лучше буду жить в реальности, по-настоящему, чем тешиться нереальной иллюзией, — с несвойственным ему взрослому юношеским максимализмом произносит Хенджин. — Твое право, — кивает Ведьма. Время и пространство искажаются под ее магией. На кровати все еще находится светлая солнечная макушка. По привычке Хенджин, едва выдавая свое присутствие, снова слепо целует Феликса в непривычно холодный лоб, отказывается замечать в бледной ладони несколько опустошенных сияющих блистеров от транквилизаторов. И сталкивается с пустым и холодным взглядом темных, несомненно мертвых магических ведьминских глаз. — Прощай, моя милая нарисованная ведьмочка, — с не волшебной грустью говорит чудо-художник, — лучшее, что случалось в моей жизни, и самое прекрасное, что я мог себе представить. А потом проходит на кухню и по-мальчишески спокойно произносит: — Феликс… он не вернется. Может, разве что во снах, да и те уже будут не про этот мир.