расскажи всем об утре, когда сгорел август

— как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я, садясь в кресло напротив.

— так, будто у меня внутри что-то лопнуло.

— Сынминни, сын мой, — зовет мама с кухни. Оттуда в комнату пробивается желтоватый свет через щель под дверью, запах выпечки и еще чего-то приторно-сладкого. Сынмина почти тошнит из-за постоянного шума телевизора, а заглушать его не разрешают: выговор могут сделать по поводу любого шороха. Поэтому Сынмину приходится сидеть тихо, как мыши, словно его здесь и не существует вовсе. Обычно он делает вид, что учит уроки или переписывает лекции, но на самом деле занимается самокопанием или прослушиванием музыки в наушниках-капельках, смотря за начищенное до блеска окно. Там, далеко и недосягаемо, блестит ужасно раннее утро, ядовито-розовыми облаками окутывая небоскребы обширных пригородов, совсем, как сейчас . Нехотя, преодолевая треск и щелканье в коленях, Сынмин перевешивается с кровати, раздумывая, по какой траектории лучше вывалиться на пол, прихватив с собой одеяло. Еще не проснувшийся от дремы, которая притворилась суточной нормой сна, сложенной вчетверо, укутывается посильнее и босоного ушлепывает на кухню, оставляя невидимые нити рассеянных сновидений. — Что? — Сынмин выглядывает из-за косяка, не решаясь ступить за порог: слишком там шумно. На фоне кофемашины и телевизора за приоткрытой форточкой, скрипящей сломанным радио, проносятся по спальному району самые отбитые гонщики, гудят морозильная камера и насвистывание какой-то малознакомой мелодии матерью. — Вот, послушай, — тут же тычет она телевизионным пультом в экран, что рокочет громче клочочащими бульканьями, проматывает эфир чуть назад и спускает с паузы. «А теперь к срочным новостям, — подглядывает в планшетке молодой репортер рыжеватый то ли от солнца (свет или гиперпигментация?), то ли от дешевого осветлителя из популярного круглосуточного — он дает именно такой эффект, Сынмину известно не понаслышке, — а позади — развивается сигнальным флагом такое же рыжее пламя. — Сегодня, седьмого июля, в Краевой Психиатрической клинике произошло возгорание. Нам сообщили число пострадавших — пятеро врачей и трое пациентов. Четверо из них доставлены в больницу с предварительным диагнозом — отравление продуктами горения. Еще семеро, вероятно, оказались заперты в полуразрушенном здании клиники, их поисками занимаются спасательные службы, прибывшие на место возгорания через пятнадцать минут после его начала. На этом у меня все, следите за новостями на нашем сайте…» И в голову что-то ударяет: невесомое, но сильное непреодолимое желание сорваться и успеть. Жадно выслушивая материал, Сынмин выуживает малейшие зацепки, после — убегает в комнату, перерывая шкаф и накидывая первую попавшуюся кофту — серую толстовку с иноязычными логотипами-нашивками — на домашние широкие удлиненные шорты. Наспех расфасовывает по карманам мелочевку — монетками, леденцами, трамвайными билетами, пластырями и блистерами таблеток, — треплет волосы, на ходу надевая небрежно кроссовки. — Ты чего? — удивляется мама, складывая руки по обыкновению на пояс халата. Прокручивая ключи, как слова, Сынмин отвечает уже из прихожей: — Я ушел. — Куда? — кричит мама след, выглядывая на лестничную клетку. — Прогуляться резко захотелось, — доносится с нижних этажей. У Сынмина есть только одна задача — бежать, пока не почувствует, что достаточно — расцветшие дикой яблоней дети предупредят возгласами, щебетанием и пением. Позади остается спальный район и рассветная клиника, огибаемая по кругу в поиске оброненных предсказаний. На тридцать седьмом десятке Сынмин сбивается со счета, скалывая с брекетов сбившееся дыхание. Бесполезным грузом оказывается телефон с разряженными наушниками — дети не общаются вербально. Сынмин бредет по их специфичным следам из звуков и эмоций — главное, что не бредит, — но все равно параллельных миров не видит. Попросту к ним невосприимчив. А заворачивает, когда дымчатая занавеса спадает с затуманенного в сознании взгляда. Перед ним предстает двор, окольцованный пятиэтажками давнишнего прошлого века, — воспоминаниями ложатся автографы на стенах игрушечного детского домика. Три рядом, чуть смещенные от красной крыши и внутреннего угла коробки, вряд — Сынмина, Хенджина и Минхо. Тут же, но несколькими метрами выше, витали запахи сигарет, старости и плесени. Тут же пропадали люди — уходили серыми днями навсегда. Тут всю жизнь провел Минхо. И сейчас привел остальных потерянных в комфортное «убежище» — качели в центре площадки, здесь раньше находилось его пристанище. Сынмин появляется с хлопком, что разрушил безграничный, бессмертный дом, будто он здесь был всегда, ведь появлением это вполне естественно с точки зрения летописи — давно было запланировано. И только немногие могут читать на латыни. Мертвый язык подвластен полуживым детям. Чудно и даже не парадоксально. Встречают Сынмина по-обычному: через могильное молчание с примесью гробового удивления. Тут же щебечут о предвестиях, пророчествах и других магических глупостях. — Нам нужно вернуться, — больше утверждает, чем спрашивает Феликс. — Вам, но не мне, — получается прискорбно. Дом не прощает предателей, не ждет и не принимает. Выгоняет за двери, выкидывая из памяти моменты потерянных дней. Но клиники больше нет, а Сынмин не мечтает о новой утрате. Против выступает только Рюджин: — Я останусь, пусть ищут. Не хочу наблюдать умерщвление. С ней соглашаются Йеджи и Черен. Для них это было огромным приключением, что состояло из построения чего-то особенного на руинах растерянного. Игрой, которая перебралась и укоренилась в повседневности, стала образом жизни. Там каждый всем был важен и нужен, на свободе — никто никому. Расстроенные, разбитые дети сгребают вещи, чтобы вновь направиться домой. Сынмин позади, поглядывая, чтобы никто не сбежал, хотя уверен, что это невозможно. Для них мотивация — выживание, а побег — глупейшая ошибка. Мертвая клиника отзывается воем сирен и треском разрушенного здания. Покосившиеся балки и стены не выглядят, как раньше, они всю магию убивают. Внутри больше нет жильцов, которые создавали когда-то давно, еще при Джунхене, еще когда Еын и Джэхен были живы, недосягаемую сказку, а поэтому дома больше нет. К детям подбегает Чанбин, пересчитывая и отчитывая за столь глупый поступок. И кто-то (то ли Минхо, то ли Феликс — уже не разобрать), заикается, что их пятеро. А когда они оборачиваются, Сынмина уже нет. Он просто исчез, как призрачный мираж. И остается только повисший гробовым молчанием вопрос: а существовал ли когда-нибудь белый дракон, который не верит в магию и не видит миров, которые создали мифические сущности? — Лучшим решением будет выписка многих из вас — так решило руководство, вашим родителям уже об этом сообщили, — говорит Чанбин, копошась в документах. — Минхо, тебя мы переводим в другую клинику. Немного еще проведешь там времени, а потом отправишься в свободное плаванье, ты согласен? — Да, — отвечает Минхо, с грустной жалостью. Прощается. — Вы трое, подойдите к персоналу, вам укажут, что делать. А дети убегают из дома, неструктурированными стайками по несколько человек. Им снились столбы дыма, поднимающиеся за городом, огонь, языки пламени лизали ноги, ломали стены, разрывали барьеры, шаблоны, и бегущие дети, получившие долгожданную свободу. Они смеялись, убегая от проблем. И их было немного — около десяти. Отбившаяся от остальных группа, которая убегала все дальше в голод, не слыша крика и плача сирен. Они держались за руки, и смех и их возносился прямо к небесам, оглашая конец каторги и начало долгожданного освобождения.