your name, my safeplace

В одну из ночей, неправильно холодных, чересчур дождливых для лета, Минджи проснулась от пронзительных криков. Звук вторгся в сон, вынуждая суетливо вскочить на кровати, подождать три секунды, чтобы глаза привыкли к непроглядной тьме, и нашарить на тумбочке – что стояла, шатаясь, около столь же хлипкой старой неудобной кровати, – лампу. Сначала Минджи подумала, что показалось. Но крик повторился – скорее недовольный визг. И Минджи, привыкшая к нежданным происшествиям в доме, нашла под кроватью тапочки, вялыми руками нацепила на переносицу круглые очки и пошла на источник звука. Он нашёлся в комнате, где теперь спала Юхён. Слабый огонёк от лампы не позволял разглядеть всё, но Минджи уловила вихрь ярко-красного цвета напротив. От неё раздалось, заспанно и утомлённо: – Гахён? Откуда ты здесь? Красные волосы взметнулись около носа, и Минджи почувствовала, как в её талию вцепились ледяные пальцы, впиваясь в кожу острыми ногтями. – Что она делает в моей кровати?! – Минджи… – тихой мольбой раздался юхёнов голос. Пальцы сжали талию сильнее. У Минджи, ещё не прогнавшей до конца сон, закружилась голова. – Успокойся, Гахён, – она отняла от себя чужую ладонь, высмотрела в неярком свете заострённое от злости лицо и положила руку на красную макушку – под кожей ощущались затесавшиеся в пряди листья. Неугомонный ребёнок. – Я хочу знать, кто она! Что она тут делает! – Успокойся, – её ровный тон сквозил знакомым для Гахён приказом. – Сейчас мы все спустимся в гостиную и я всё тебе объясню. В её лицо Гахён громко фыркнула, обдавая запахом кореньев и крови, а потом, громко топая ногами, убежала из комнаты, оставляя Минджи наедине с замолчавшей от страха лесной девчонкой. – Ты тоже вставай. Вам нужно познакомиться. – Минджи… – всхлипнула Юхён. Устало выдохнув, Минджи приблизилась к кровати, тускло осветив бледную, растерянную Юхён. Она подобрала под себя ноги, утыкаясь в коленки подбородком, и испуганно сжимала ладонями покрывало. – Всё хорошо, – как мантру повторила Минджи. – Я… Я проснулась… И было темно… А потом кто-то начал на меня кричать… И я… – Здесь тебе никто не причинит вреда, – она протянула к дрожащей Юхён руку, потрепав её волосы. – Спускайся. Нужно разрешить это недоразумение.        \        В полутьме Гахён, укутавшись в накинутый на неё плед, пронзительным, хищным взглядом следила за сидевшей на диване Юхён, и Минджи, наливая в три кружки остывший вечерний чай, следила за ними, разглядывая чумазое гахёново лицо. Она была вся в грязи: коленки, ступни, запястья, щёки, влажный от дождя покрасневший нос. И от волнения Гахён часто махала из стороны в сторону рыжим лисьим хвостом. За этими движениями следила Юхён. Насторожено, без боязни, поверив словам Минджи, она с любопытством глядела на незнакомую девчушку и ждала объяснений. Пятью минутами спустя на шум прибежала встревоженная Бора. – Что вы- Гахён? Ты вернулась? – Она напугала Юхён, – полушёпотом сказала Минджи, почти осуждающе, отчего Гахён вжалась в кресло и тихонько заскулила. Бора громко вздохнула, подошла к Гахён, сев рядом, и начала потирать её плечи. Гахён мигом прижалась к Боре, уткнулась в плечо, продолжила скулить и что-то невнятно бормотать. – Она тоже напугалась, – поняла Бора и притянула девчушку-лисичку к себе. В тишине Минджи поставила на квадратный столик кружки. – Кто это? – Гахён вынырнула из-за шеи Боры, взглянула яростью сверкавшими глазами на Юхён. Юхён её взгляд отражала всей честностью и невинностью, что у неё есть. Минджи присела рядом с лесной девчонкой, улыбнулась, показывая, что всё по-прежнему хорошо, и наклонилась вперёд, чтобы заглянуть в гахёново запачканное листвой и землей лицо. – Её зовут Юхён. Она теперь живёт с нами. – Почему? Зачем? И почему в моей кровати? – Потому что места у нас больше нет, ты знаешь, – у Минджи голос даже в такой ситуации не дрогнул. Она со столика подтянула кружку, передала Юхён. И Юхён – своими длинными, цепкими пальцами, – схватилась за кружку, начав обогревать несильным теплом оледеневшие руки. Минджи, подметив это, попросила: – Бора, разведи камин. – В начале августа слишком холодно… – пробубнила Бора, но послушалась, потихоньку оторвала от своей груди Гахён, поднялась, уйдя на несколько секунд из гостиной, чтобы найти дрова. – Иди ко мне, – позвала Минджи Гахён. И Гахён откликнулась, но обижено задышала. От неё резко тянуло сгнившей листвой, дождём, промокшей шерстью, и от запаха Минджи жмурилась, но девчушку не отпустила. Не отпустила, – тем более – когда ощутила позади недовольный вздох, раздавшийся от Юхён. – Так что случилось? – она ласково провела по лицу Гахён, вытирая грязь. – В городе люди обезумели, – Гахён говорила в минджину шею, будто прячась. Бора начала разводить огонь – и скоро гостиную наполнил звук потрескивающих поленьев. Тело тут же понемногу обогревалось разгорающимся теплом. Лампа неподалёку освещала комнату тоже – но слабо, едва-едва. От нахлынувшего и беспощадного ливня небо подолгу было занято грозовыми тучами, не пропуская яркий свет луны и звёзд. – Хандон ушла, а я осталась жить в её доме, – продолжала Гахён, – и мне было так хорошо. Потому что, когда Хандон жила в городе, она много ругалась, а потом следила за мной всегда. И она уехала – я решила побыть там ещё. Ходила в лес, ночью в дом и снова в лес… В летней траве было приятно спать… – Нужно было прийти к нам, – укоризненно перебила Минджи. – Ты же знаешь, что к осени опасно! – Всё было нормально! – возразила она и заворочалась, ударив острыми, худыми локтями в живот. – Но потом всё перестало быть нормально. Помню, что проснулась от огня факелов, от громких криков, я такие ни разу не слышала! И, и, и… – она начала задыхаться. – Не спеши, – Минджи обняла девчушку крепче. Внутри разрасталось нешуточное беспокойство. Из-за дождя в чайный дом не приходили посетители, Минджи не могла знать об обстановке в городе, а Шиён – которая всегда добывает свежие новости, – опять же из-за дождя, не могла часто выходить на улицу. И, пока Гахён выравнивала дыхание, Минджи обернулась на Бору, начавшую пить чай: – Кстати, где Шиён? – Она, – Бора неуютно повела плечами, – как обычно. Пошла к морю. И недели без своих дурацких звёзд прожить не может. – Сейчас?! – от ненароком сорванного на высокий звук голоса Гахён затряслась. – Шиён ушла? Она пошла в город? – безумно мельтешащими глазами Гахён посмотрела на Бору, и Минджи казалось, она сходит с ума. За всеми уследить просто-напросто не успевает. – С ней всё будет хорошо, – заверила Бора. – Гахён-и, ты же знаешь, она может за себя постоять. – В город нельзя ходить! – Гахён быстро в разные стороны замотала головой. – Там! Там люди обезумели! Ведут охоту на всех странных сущностей! – Всё, всё, спокойно, – с силой Минджи соскребла начавшую паниковать Гахён в объятия. – Весь ужас позади, я обещаю. И Шиён, как всегда, вернётся к рассвету. Поэтому тебе нужно как можно скорее лечь спать, поняла? – Мою кровать заняли, – глухо, плаксиво протянула Гахён. – Поспишь сегодня с Борой, – чтобы удостовериться, Минджи бросила на Бору взгляд через плечо – и получила кивок. В ответ Гахён хрипло и едва слышимо просипела: – Я хочу поспать с Шиён… И вот теперь Минджи, не выспавшаяся, смертельно уставшая, взбаламученная свалившейся на голову лесной девчонкой, загадкой, которую она поселила в её жизни, переживающая за Шиён, у которой участились приступы, не преследующие несколько лет, тем, какой хаос завернулся вокруг неё, Минджи, что все свои годы усердно старалась вести мирную жизнь и помогать страдающим, Минджи, что впервые за многое время не понимала ничего – была на грани, чтобы взорваться, выпустить эмоции, сломать, пожалуйста, дайте что-нибудь разрушить, любое попавшееся под руку. Но она сдержалась. Правда, сжала Гахён в своих руках почти до хруста. – Она вернётся к рассвету, – выдохнула Минджи. – Так что пошли спать, – Бора, словно почувствовав, что Минджи едва держится, поманила Гахён за собой. Гахён понуро угукнула и вразвалочку встала, прижав края пледа к груди, чтобы не свалился. Вслед за ней подскочила Юхён, что всё время молча слушала, впитывала информацию и немножко волновалась за Минджи – она как-то нехарактерно побледнела и голос был слабым, сорванным. И Юхён готова была потянуться к Минджи, сомкнуть в объятиях, прижаться губами к щеке, собрать её усталость, но вовремя себя одёрнула, помня о чужих словах. Юхён нельзя без разрешения лезть. Но разрешения спросить в такой напряженной обстановке не представлялось случая. И может, Минджи в данную секунду невообразимо требовалось чужое, ничего не обязывающее тепло. – Я тоже пойду спать? – неуверенно спросила Юхён. – Да. Иди. Всем нужно отдохнуть, – Минджи вымучила улыбку, от неё у Юхён поползли мерзкие мурашки по позвоночнику. Даже в тусклом свете Минджи казалась ужасающе болезненной. – Х-хорошо, – до последнего Юхён сомневалась, до последнего Юхён желалось остаться рядом с Минджи. И её сомнения прервала внезапно подошедшая Гахён. Минджи, заметив, напряглась, готовая если что оттащить эту неуправляемую лисицу. Гахён, на расстоянии нескольких сантиметров, приближалась робкими шагами, часто дрыгая носом, нюхая. Юхён прикусила губу, чтобы её не спугнуть. У неё откуда-то возникло ощущение, что Гахён – какая-то дикая зверюшка, около которой не позволено резко двигаться. – Гахён?.. – севшим голосом прошептала Бора. Ничего не сказав, Гахён вёртко преодолела расстояние до Юхён, больно вцепилась выпущенными когтями в спину и вжалась в юхёнов живот так – что Юхён от неожиданности ойкнула, замерев, смотря на красную внизу макушку. – Я буду спать с ней, – непреклонно заявила Гахён. – Она пахнет домом.        \        С самого первого дня в доме Юхён обрела привычку, и, наверное, она обрела многое другое, потому что её взгляд пугающе быстро изменялся, и говорила она больше, чаще, как-то иначе, чем в их встречу в лесу. И делала она пугающе много действий, таких крохотных, но ощущаемых по правде многим: Юхён неловко старалась помочь Минджи утром на кухне, намеренно просыпаясь вместе с солнцем, таскала книжки из гостиной обратно в чулан, силилась поливать цветы – и ожидаемо каждый раз переливала, почти убив несколько растений. Минджи, сколько бы раз не отговаривала перестать, Юхён не слушалась, а скомкано извинялась – этому её научила Шиён – и продолжала помогать изо всех сил. Со временем получалось. Но её привычка. Эта её привычка разрывала сердце, и Минджи не знала, как с ней бороться. Вставая с кровати Юхён всегда, в любую погоду, в любом состоянии находила Минджи в доме, несуразно смешно топталась около и засматривалась сонными глазами, прежде чем сказать глухое и хриплое: – Доброе утро. Лесная девчонка приоткрыла дверь в чулане, на неё тусклыми блеклыми пятнами падал дневной солнечный свет, пробивающийся через узкое окно под потолком. Она завела руки за спину, теребила размотавшийся бинт и без разрешения не решалась переступить порог. – Доброе. Как спалось? Гахён не мешала? – Это было непривычно, – Юхён нахмурилась. – Она толкается, когда спит. Я несколько раз почти упала с кровати. Минджи разразилась звонким смехом, не отрываясь от нарезки тмина. В чулане пахло горько и пряно, от запаха Юхён чихнула, вызывав ещё один смешок от Минджи. – Зайди, помоги мне. Юхён радостно заулыбалась и вприпрыжку преодолела расстояние, рассматривая разложенные на старом, изрезанном столе травы. – Что делать? – Вот, – она передала лесной девчонке небольшую чашку, – растолки мне окопник. – Для чего он? – Юхён прытко, с большим усердием начала толочь траву, а Минджи несколько секунд понаблюдала за ней с мягкой улыбкой на едва потрескавшихся губах. – У Гахён всегда были проблемы с дыханием. Как проснётся, дам ей выпить. – У тебя есть лекарства на все случаи жизни. – Совсем нет, – Минджи безрадостно усмехнулась, на секунду погрузившись в одну ей известную печаль, и, чтобы спрятать лицо, отвернулась к стеллажам, полезла выискивать склянки для других рецептов. Юхён была чересчур внимательна и могла заметить, могла начать расспрашивать. – Аэм… Минджи… – Юхён бросила на минджину спину взгляд и как-то зависла, подавляя в себе желание её обнять. У Минджи белая рубашка была помята и испачкана травой, а её неряшливые по-утреннему чёрные волосы завивались. – М? – А кто… А кто Гахён такая? – Мы про неё как-то читали, – терпеливо объясняла Минджи. – Кицунэ, помнишь? – О. Значит… Это у неё лисий хвост? А почему только хвост? Почему она вся не лиса? По голосу было слышно, как давно лесная девчонка хотела обо всём расспросить. Минджи, развернувшись, кивнула и опустила пустую склянку на стол, начав засыпать в неё нарезанный тмин. Позднее она высыплет его у дома – чтобы создать защиту от тёмных сил. От дождя, такого мрачного, скулящего по ночам и из-за произнесённых вчера Гахён слов у Минджи появлялись беспокойные мысли, что с городом творится нечто ужасающее. – Ты её тоже однажды спасла? – Юхён уже закончила толочь в чаше окопник, поставила на угол и упёрлась ладонями об стол, неосознанно наклоняясь вперёд, чтобы получше увидеть минджино лицо. Глаза Минджи красные от усталости. И она выглядела несправедливо истощённой, словно вовсе эту ночь не спала. – Да. Пару лет назад, – Минджи ощущала пристальное юхёново наблюдение и – совсем не узнавая себя – этого избегала. Опустила взгляд на руки, сосредотачиваясь на травах. – Я нашла её неподалёку от лесного озера, в охотничьей сети. Она тогда была совсем крохотной, – на губах появилась невольная полуулыбка, – и я принесла её домой, неделями выхаживала. Она, как и сейчас, была совсем непослушной, не хотела сидеть в комнате. Всё стремилась в лес. – И почему тогда она живет не с вами? – Так хочет. Ей нравится бывать у Хандон. Она бегает туда сюда, из дома в дома, нигде подолгу не сидя. Можно сказать, она та ещё бродяжка. Лес ей всегда был роднее. Помолчав, Юхён робко спросила: – Прямо как тебе? У Минджи дрогнули руки, просыпав тмин на стол. Она глубоко вздохнула. Не привыкла к тому, как точно Юхён её читает. – Да. Как мне. Откуда ты вечно это понимаешь? – Это – что? Прикусив губу, Минджи, совсем растерянная, покачала головой, невнятно добавив: – Меня. Как ты вечно понимаешь меня? – Не знаю. От бесконечного повторения не знаю Юхён ощущала себя виноватой, особенно тогда, когда Минджи никла, погружаясь в полутьму чулана, изредка освещаясь солнечным светом. Минджи казалось, она никогда не сможет разгадать загадку, кто эта лесная девчонка на самом деле. Тем временем юхёновы вопросы не кончались: – А что с людьми, те, что обезумили? То, что сказала Гахён, правда? – Сегодня Шиён сходит в город и всё разъяснится. – Это не опасно? – Ей ничего не угрожает, не переживай, – Минджи закрыла склянку, приклеила бумажку, написав аккуратным и изящным почерком название, и убрала на стеллаж. Сняла очки, потирая побаливающие глаза. – Я не про это. Тебе не будет опасно? – И за меня тоже не переживай, – за усмешкой Минджи скрыла, как – в который, чёрт подери, раз, – ёкнуло в груди сердце от интонации, с которой эта лесная девчонка разговаривала. – Но ведь… Ты же… – она вспоминала точные слова, – странная сущность, и люди могут тебе навредить. – Только в самом последнем случае они придут за мной. – Почему? Они не трогают ведьм? Минджи вновь из-за Юхён впадает в несильную панику, ведь никогда не называла то, кем является. И если спросит – ответом будет завсегдатае «не знаю». – Это не важно. Иди лучше позавтракай, Бора недавно приготовила рагу. Терпеть то, какой всезнающей моментами была лесная девчонка Минджи может недолго. И даже так – она не хотела совсем отдаляться от неё. С Юхён было парадоксально приятно, и необъяснимость, кружащаяся вокруг неё, не была смертельной и сбивающей с ног. Потому что Юхён всё выражала в нежности и заботе. Она всегда так относилась к Минджи. И Минджи не знала почему, но очень хотела понять. – Спасибо за помощь, – Минджи забрала чашу и указала ладонью в сторону двери. Юхён, обижено надувшись, пошаркала босыми ногами на кухню.        \        Собираясь в город, по просьбе Минджи, Шиён зашла проведать Бору – что уже третий час отмокала в ванной. – Вода, наверное, уже холодная, – с безмятежной улыбкой Шиён опёрлась плечом об косяк открытой двери. – Сквозняк впускаешь. Закрой за собой. Сделав, что попросили, Шиён медленно приблизилась, опускаясь на корточки. Бора занервничала, отодвигаясь к краю, потому что знала – следующим Шиён опустит в воду руку, касаясь изумрудного хвоста, свисающего с ванны. – Шрамов почти не видно, – полушёпотом сказала Шиён, водя пальцами в миллиметре от чешуек. – Но всё равно не трогай. Бора задержала дыхание, застыла, испуганно, дрожаще, наблюдая, как Шиён любовно осматривала её давно изрезанный острыми рыболовными сетями и гарпунами хвост. – Неженка, – поддразнила Шиён и подняла глаза к глазам Боры, встретилась взглядом, им же успокоила. Она, положив ладони на края ванны, привстала, нависнув над бориным лицом. – Если так не нравится, когда я касаюсь, могла бы меня прогнать. – Я знаю, что ты шутишь, но всё равно бесит, – Бора оттолкнула Шиён, взбаламутила воду, выплёскивая тонким, почти прозрачным плавником капли на пол. Шиён плюхнулась на доски и устроила локти на коленках. Посмотрела на Бору снизу вверх. – Ты для меня всегда красивая. Щёки Боры залил румянец. Она пониже погрузилась в воду, чтобы Шиён на неё не смотрела, не смотрела невероятно искренне, понимающе и не поселяла невыносимое желание тотчас поцеловать. – Всё ещё злишься, что я ушла к морю? – Ты четыре дня из кровати не вылазила! – внезапно начала на повышенных тонах Бора. – И среди ночи подорвалась, побежала на дебильный пляж, а если бы тебе прямо там стало плохо?! – Но не стало же. – Но могло. Ты… Ты не представляешь, как я переживала, – Бора шмыгнула носом, обняла себя за оголённые от одежды плечи. – Прости меня, – Шиён приподнялась, влажно поцеловала Бору в зарумяненную от смущения и гнева скулу. Осталась на месте. Наблюдала, как Бора раздражённо трясёт хвостом. Повисло неуютное молчание. Бора сжимала челюсть, касание губ припекало, и она не могла долго злиться на Шиён – потому что знала, что ей необходимо пребывать под звёздами целыми ночами. И Бора смирилась, что у них всегда мало времени, ведь до вечера Шиён спит, ночью уходит на пляж, куда никогда не осмелится сунуться она сама. Но Шиён, вопреки всему, зачастила утром, приходя, не засыпать – а быть рядом. Поэтому у Боры нет оправдания, почему она долго злится. – У тебя кожа уже вся сморщилась, – Шиён нарушила тишину своим смеющимся голосом и, присев с краю, вытащила из воды борину руку, прижала к губами. Бора глянула на девушку, нахмурившись, но, выдохнув, прогнала остатки гнева. – Я… Я иногда хочу вспомнить, каково это – плавать в океане. Но ванная слишком маленькая, и мне становится только паршивее. Шиён, подумав, осторожно начала: – Ты до сих пор не хоч- – Нет, – она быстро замотала головой. Её влажные волосы разметались во все стороны. – Дома безопасно. А там… у моря… Может случиться всё, что угодно. Я лучше останусь с тобой. – Мне же лучше, – Шиён повторно коснулась губами холодной руки. – Я уйду на пару часов. – Утром? Куда? – Минджи попросила сходить в город, узнать, как обстоят дела. По лицу Боры Шиён поняла, что она вновь начала злиться. – Обязательно идти тебе? – Да, – отчеканила Шиён. – Никто другая не пойдёт, Бора, ты же понимаешь. Минджи нельзя ходить в город. Её тут терпят – пока могут делать вид, что её не существует. – Я в последние дни очень по тебе скучаю, – Бора, отняв ладонь от шиёновых губ, положила её на шиёново же лицо – ласково, трепетно, оглаживая большим пальцем контур глаза. Шиён не спала больше суток. И по ней было видно, но она старается ничем не показывать, улыбается, шутит, соглашается всем помочь. Шиён никогда не жалуется. И Бора в ней это ненавидит. – Как вернусь, проведём весь день вместе? – она закрыла глаза, наслаждаясь касаниями. – Как вернёшься, ляжем спать. – Тоже неплохо.        Бора, будучи сиреной, за всю жизнь влюбила в себя одного человека – и это была Шиён.               \        – Шиён! – когда она вошла в дом, первой на неё налетела Гахён, что проснулась только-только, с крепкими объятиями. – Привет, мелкая, – Шиён, скинув на пол тканевую бежевую сумку, взъерошила Гахён усердно вымытые Минджи волосы. – Она очень много ныла, пока ты не пришла, – весело заметила Минджи, сидящая на диване с книгой. Рядом неизменно примостилась Юхён. – Поговорим чуть попозже? – Шиён опустилась на корточки, чтобы стать одного с Гахён роста, и улыбнулась, поправляя съехавшую с Гахён футболку. – Я тебя жду уже вечность! – она забавно топнула ногой. Шиён расхохоталась. Подтолкнула девчушку к креслу и пошла выпить воды – уж очень запыхалась добираться в дождь по влажной почве от их дома, расположенного на отшибе, до заставленного новыми домами города. Она скинула с себя куртку, смотря, как Минджи прогоняет Юхён с Гахён – одновременно от обиды насупившихся – в комнату, объясняя, что им наедине нужно многое обсудить. Оставшись вдвоём, Шиён упала на скрипучий диван, запрокинув голову к потолку, а Минджи закрыла книгу, оставив закладку в виде острой заколки для волос. В молчании Минджи терпеливо ждала, когда Шиён соберётся с мыслями и всё расскажет. – Мелкая была права, – выдохнула хрипло Шиён. – Горожане начали охоту? – Да. Настоящее кровопролитие. – Нам пора задуматься о переезде? – Что? – Шиён резко перевела с потолка взгляд на Минджи. – Конечно нет! Ты слишком переживаешь, Минджи. Ты когда в последний раз расслаблялась? – У меня нет на это времени, – отмахнулась она. – А время ходить едва не живым трупом есть? Ты, серьёзно, выглядишь не очень. – Шиён, разговор не об этом, – строго отрезала Минджи. – Мы всё равно переживаем. Даже твоя лесная девчонка. Она же позавчера коленки разбила, когда сломя голову бежала помочь тебе переставить склянки с лекарствами. – Я знаю, – отчаянно просипела Минджи. Она попросила Юхён больше так не делать – потому что на обработку её старых и новых ран уходит чересчур много бинтов и мази. И потому что Минджи и без этого страшится каждую секунду, что необъяснимые ожоги возвратятся. – Как закончится сезон дождей, может, отправимся на пикник? – Ты серьёзно? В такое время? – Да я уже не знаю, как привести этот дом в нормальное состояние! – вспылила она. Притихнув, прошептала: – И ладно, пикник тупая идея. Но ты поняла. И Минджи засмеялась, прикрывая лицо ладонью. Думая о том, что без Шиён – навряд ли смогла бы нормально жить в этом сумасшедшем и жестоком мире. – Так что нам делать? – прекратив смеяться, спросила Минджи. – Затаиться на время, думаю. И… – И? – Знаю, тебе это о-очень не понравится, – она сделала драматическую паузу, неясно зачем, и Минджи закатила глаза. – Ладно, – внезапно серьёзно продолжила Шиён, – горожане себя так ведут – потому что лес взбунтовался, вот они и начали охоту. Изгоняют всех лесных тварей. Мне в таверне рассказали, что за неделю пропало три лесоруба, лесная речка стала очень грязной и некоторые прорубленные проходы – заросли странными деревьями с шипами. Жуть, да? – Господи, – Минджи уткнулась лбом в тыльную сторону ладони. – Что за чертовщина происходит? И почему всё это свалилось в один момент? – И поэтому тебе нельзя ходить в лес. В ближайшее время. – Я и так туда не хожу из-за дождя и… – Минджи осеклась. И из-за Юхён. Что хвостиком вьётся везде и всюду. – Наверное, поэтому не могу расслабиться. Шиён поняла всё даже с заминкой. – Ты всё ещё о ней ничего не узнала? – Нет, – напряжение, исходящее от Минджи, ощущалось даже на расстоянии. – Я прочла с десяток книг про потерю памяти – везде пишут, ждать, пока воспоминания восстановятся. Но Юхён ничего о себе не вспоминает. Будто у неё и нет этих воспоминаний. Как пустая оболочка, что слишком быстро учится всему. – Но она назвала своё имя. – За полторы недели она вспомнила только это. Тебе не кажется, что она больше ничего не вспомнит? И, мгновенье помолчав, Минджи добавила приглушённо, едва не сваливаясь на свои коленки от бессилия: – Или, может, она назвала не своё имя. Мы не можем ничего знать наверняка. Шиён несогласно покачала головой, приблизилась, прогибая под собой подушки дивана, и ободряюще похлопала по плечу Минджи, тут же приложившись лбом к тыльной стороне своей руки. – Думаешь, первые подозрения Боры не были беспочвенными? – Юхён безобидна, – уверенно отрезала Минджи, – и окажись она древним лесным чудовищем, ты бы почувствовала. Минджи неторопливо отняла лицо от ладони, чтоб взглянуть на шиёнову каштановую макушку. – У тебя нюх на зло. Шиён недовольно фыркнула. А Минджи от её присутствия становилось лучше – возможно, слишком не хватало чужого тепла. – Но… – шёпотом, робко, с неохотой заговорила Минджи, и Шиён от такого тона насторожилась. – Изредка в ней проскальзывает нечто пугающее. Её взгляд пробирает до костей, и некоторые её слова… Поэтому я хочу выяснить, кто она и откуда. Но в книгах ничего нет, а Хандон неведомо когда вернётся. – Может, сейчас искать и не стоит? – Если ей снова станет худо? В любой момент приступ может повториться и не пройдёт так же просто. Я до сих пор не нашла причину тех ожогов. Шиён резко распрямилась, всматриваясь в минджины паникующие глаза. – Ты ей поможешь. Как помогла всем нам. – Я смогу помочь, только если узнаю, что с ней. – Но ты только попусту себя выматываешь! – Шиён нешуточно рассердилась. – Нужно ждать. Когда в город придет Хандон, когда Юхён вспомнит что-то ещё или когда появятся новые зацепки! В этих старых книжках ты ответ точно не найдешь. Сначала Шиён подумала, что Минджи раскричится в ответ, но она замолкла, затихла, задумалась и увела взгляд, словно ей стыдно за свою слабость, страхи, то, как она ослабла. Подступающая осень издавна чересчур давит на нервы. – Ты права, – со сдавленным вздохом согласилась Минджи. – Происходящее с лесом сейчас важнее. Нужно разобраться с этим. – Просто спокойно пару дней ты посидеть не можешь, да? – Сказала ты, что довела Бору до истерики своим ночным походом на пляж. – Это совсем другое, – она почти обиделась, но от комфортного молчания со стороны Минджи – начала дремать на диване. А Минджи тоскливо взглянула в окно, где на стекле собирались капли усиливающегося ливня, там, где ветки высоких клёнов сотрясались от жесткого, режущего ветра, где пыль с дорог поднималась – создавая небольшие вихри, и всю эту непогоду Минджи чувствовала телом, содрогалась от холода, ощущала, как давит в лёгких, как пульсирует болью в висках. И может, ей было плохо все дни – потому что страдал лес от неизвестной болезни. – Завтра наведаюсь к Юбин, – нарушая тишину сказала Минджи. Ступить в самое сердце леса теперь, когда он гонит от себя людей, – было крайней мерой; но необходимой. И Шиён это поняла тоже. – Она не обрадуется, – с закрытыми глазами Шиён усмехнулась и провалилась в сон.        \        Перед сном, когда Гахён ушла спать – после трёхчасового изматывания полусонной Шиён, – и когда Бора, почти вытаскивая на себе, подняла Шиён на второй этаж и увела в спальню, Минджи закрылась в ванной, рассматривая в зеркале своё отражение с посеревшей кожей. Зрелище было пугающим. Минджи несколько раз умылась ледяной водой, глубоко вздохнула, ударяя по щекам. В один момент – всё просто становится плохо. И эти моменты Минджи привыкла безмолвно переживать, скрывая ото всех негативные эмоции. В этот раз мешал повсюду преследующий взгляд внимательных и нежных зелёных глаз. – Минджи? Можно я войду? – за дверью раздались негромкие стуки. – Да. Заходи. Юхён приоткрыла дверь, неуклюже протиснулась внутрь и опустила взгляд в пол, придерживая руку у локтя. Лесная девчонка тоже готовилась ко сну – в белой ночнушке, прикрывающей коленки, и её волосы были заплетены неряшливо в косы гахёновыми пальцами. Смотрелась Юхён безудержно домашней, и Минджи с грустной улыбкой вспоминала её ту, сидящую на короткой утренней траве, измазанную грязью, с ранами на лице. – Что случилось? – Минджи, кидая взгляд через уголок глаза, причёсывала волосы. – Ну… – смущаясь, Юхён показала руку, – через бинты просачивалась кровь. Минджи выронила расчёску, издала испуганный стон и подлетела к Юхён. Она несмело притронулась к руке. – Ожоги? Тебе больно? Давно началось? – Не очень больно, – сказала она и зажмурилась. – Но больно. Я подумала, что пройдёт, но потом увидела кровь… Я правда не хотела тебя тревожить, извини. У Минджи не хватило сил на злость, она лишь сдержанно потянула Юхён за кисть, чтобы та села на табуретку, и отчеканила: – Тебе нельзя такое скрывать, поняла? – Но… Минджи… Ты и так очень занята. Я не хо- – Юхён, это не какая-то мелочь. – Извини, – она пристыженно вжала голову плечи, сомкнула ладони в замок и сидела, чувствуя всю минджину злость. Она была новой. Неприятной. До холодных мурашек по позвоночнику. Юхён под этим давлением – на мгновение перестала дышать. – Я схожу за бинтами и мазью. Сиди здесь, – её тон сменился с железного на привычно мягкий, и Юхён вздохнула, кивнула, наблюдая, как шустро Минджи уходит из ванной. Кожа рук жгла, но терпимо, по сравнению с прошлым разом выносимо, и Юхён правда надеялась, что пройдёт, но секунда за секундой боль распространялась от рук до плеч, от плеч до лопаток, и внутри – жгло, горело, потому Юхён вынуждено пришла к Минджи. И ожидаемо нашла её с вымученным видом, от которого болело – сильнее ожогов – сердце. Когда Минджи возвратилась её лицо было непроницаемо безэмоциональным. Юхён следила за чужими движениями, боясь произнести лишнее слово. Ей не нравилось приносить Минджи неприятности. Чувство вины потихоньку сводило с ума. – Впервые после того случая появились новые ожоги? – Минджи присела около Юхён, с громким стуком опустив склянку с жёлтой мазью на пол. – Да. Я не скрывала ничего, клянусь, – нечаянно Юхён начала оправдываться. У Минджи на губах появилась крохотная улыбка. Она неторопливо разматывала бинты, не поднимая взгляда, а Юхён его не отводила, наблюдая за переливами огня от лампы на минджиной коже, желая легонько ткнуть в каждую блеклую веснушку на щеке. И следом Юхён засмотрелась на минджины изящные, ухоженные руки. Минджи аккуратно, как умела только она, подцепляла край бинта, тянула, не доставляя дискомфорта, в медленном темпе открывая измученные ожогами участки кожи, и никогда не кривилась от отвращения. Её тонкие пальцы невесомо проходили по веренице вен, удерживая, и сбрасывали окровавленные бинты на пол. В ванной стояла гнетущая тишина. Минджи осматривала только начавшие заживать ожоги, как появились новые, как краснели старые, и неосознанно кусала губы, думая, как на самом деле Юхён больно. Стоило той мысли появиться в голове, Юхён сразу возникла, хрипловато шепча: – Я не хочу, чтобы ты так сильно за меня переживала. Минджи не ответила. Она подчерпнула мази из склянки, неторопливо нанося на повреждённую кожу. Юхён шикнула, зажмурила глаза и продолжила, с усилием держа голос ровным: – Твои лекарства помогают. Теперь мне от ожогов больно не так, как тогда. Минджи не ответила и на это: подняла бинт, разрезала, сложила три раза, чтобы положить сверху на рану. Повторила несколько раз. – Минджи, – почти захныкала она, – ну, пожалуйста, мне ненавистна мысль, что я причиняю тебе беспокойство. – Как за такой короткий срок ты научилась так хорошо говорить? Её нежданный резкий взгляд вынудил вздрогнуть. – Я… – Юхён растерялась. Потому что в вопросе было больше, чем казалось. Не просто любопытство, не просто продолжение беседы, не просто способ заткнуть чересчур волнующуюся Юхён. Что-то большее. И поэтому – Юхён замолчала, и Минджи, копируя это, замолчала, застыла следом, опустив ножницы на доски, но не отпуская худую руку лесной девчонки, из-за чего могла ощущать чужую краткую дрожь. Юхён шумно сглотнула, прежде чем сказать: – …Не знаю. – Конечно, – усмешка; болезненная и очень горькая. Минджи понадобилась секунда, чтобы смениться на не искреннюю заверяющую улыбку: – Ты не доставляешь мне беспокойство, Юхён. Большой палец прошёлся по юхёновой ладони. Минджи крепко сжала её руки в своих. – И никогда не будешь. Запомни. Минджи поняла, что Юхён искусно раскусила её ложь. Но во лжи – была толика истины, которой Юхён хватило, чтоб интуитивно переплести с Минджи свои пальцы, ловя в чужих глаза любой признак на отказ. Но Минджи не вырвала руку. Впервые поддалась. У Юхён в горле застыло сокрушающее смерчем волнение. Руки у Минджи очень тёплые, приятные, мягкие, Юхён знает, что пахнут вкусным пшеничным мылом, знает, что касания Минджи чувствуются летним солнцем, и ей дурно – только потому что Минджи позволила держать за руку. И ей дурно по-плохому – потому что у Минджи на лице усталость, бесслёзный взгляд, некрасиво лежащая на лбу чёрная редкая чёлка, бледные губы, прикрытые веки и глаза – в которые очень, очень, очень любила смотреть Юхён – казались словно мёртвыми, безжизненно-пустыми, когда Минджи глядела снизу вверх и терялась где-то в своих мыслях. От Юхён вырвалось суетливо, неправильно громко для ванной комнаты посреди наступления тихой ночи: – Можно мне тебя обнять? И Минджи, отвечая сдавленно, звучала почти мольбой: – Можно. Со скрежетом Юхён отодвинула табуретку. Упала острыми заклеенными пластырями коленками на доски, чтобы оказаться ближе, и потянулась вперёд, зарываясь ладонью в мягких чёрных прядях, пряча невовремя появившуюся дрожащую улыбку. Юхён второпях прижала Минджи к себе, утыкаясь губами в висок. Услышала сдавленный тихий ох, оставшийся влажным, горячим дыханием на открытых ночным платьем ключицах. Минджи в юхёновых руках застыла и казалась несуразно хрупкой. Юхён страшилась сделать что-то не так. Страшилась шумно бьющегося в груди сердца, страшилась коснуться неправильно и испортить всё. Но Минджи жалась к ней, хваталась за ткань платья, скрепляя руки за юхёновой спиной, доверчиво обмякая в объятиях – в которых нуждалась во много раз сильнее, чем нуждалась Юхён. Потому Юхён гладила Минджи по невысохшим после ванны волосам, сгорала, тонула, напрочь забыв про ожоги, про царапины на коленках, про свой страх. Страх был неважен – когда в руках спокойно дышала Минджи. Страх бессмыслен, когда Минджи рядом. В касаниях к ней Юхён вспоминала о чем-то далёком, о чем-то греющем душу, о чем-то спасавшем в самые ужасные времена, о чем-то, что заставляло жить. Она крепче сжала её в объятиях, глубже зарылась носом в её волосах, закрыла до цветастых мушек веки и терпела глупое желание бормотать то, что бормотала ей сама Минджи.        Всё будет хорошо.        Обещали горячие юхёновы ладони на шее и плечах.        Ты со всем справишься.        Заверяли её мягкие губы на макушке, на скуле, цепляя нечаянными поцелуями тусклые веснушки.        Если тебе нужна помощь – для тебя я всегда здесь.        Клятвенно напоминали длинные пальцы Юхён, проходящие ласково по спине, словно изгоняя подальше августовский холод.        Когда Минджи прильнула ближе, утыкаясь носом в ямочку меж ключиц, едва не сваливая их обеих на промёрзший, мокрый пол, она отчаянно грелась об крайне необходимое тепло, исходящее от юхёнова высокого тела, не терзаясь стыдом, от того, что показала свою слабость. Минджи не догадывалась ранее, что Юхён могла – обнимать так. Осторожно, присуще этой лесной девчонке ласково и всё равно крепко, надёжно, не доставляя касаниями неудобства. Неуклюжая, неловкая и несуразно сложенная лесная девчонка, что неделю назад не знала, что такое звёзды, залечивала касаниями глубоко засевшую усталость. Минджи ненароком улыбалась, за долгое время чувствуя умиротворение. Не размыкая объятий, Минджи сказала, неволей оставив на юхёновых ключицах сухой поцелуй: – Гахён была права. Юхён вся обратилась в слух, ощущая, каким красным стало лицо. Тем временем Минджи, сорвавшись на шёпот, мягкой песней продолжила, не желая в ближайшее время Юхён отпускать: – Ты и впрямь пахнешь домом.