your name, my safeplace

Когда Юхён появилась в их доме, Минджи тревожно осознавала, что её сон часто будет срываться громкими криками. В последние дни обстановка становилась спокойнее, ничего не беспокоило лесную девчонку и ожоги понемногу заживали, позволяя Юхён улыбаться и веселиться намного чаще. Но спокойствие никогда не могло продолжаться вечность. Поэтому в одну из холодных ночей от подступающей осени Минджи, недавно заснувшую и пытающуюся найти мизерный покой во снах, затрясли цепкие и короткие пальцы, едва не до синяков впиваясь в предплечье. – Минджи! Минджи! Юхён плохо! – голос Гахён был сорванным в наступающей истерике, звонким и до болезненного громким. Понадобилось четыре секунды, чтоб Минджи вскочила на кровати, усмотрела во тьме чужое лицо и без вопросов рванула в другую комнату, спотыкаясь об половицы босыми ногами. Зажжённая с поздней ночи лампа тускло освещала спальню, вместе с тем ворочающуюся в постели Юхён, которая хватала ртом воздух, жмурила глаза, хотя закричать, но срывалась на заглушённый хрип. У Минджи задрожали руки. – Что с ней?! – Гахён трепала Минджи за рукав. – Иди разбуди Шиён и попроси принести мазь и обезболивающее, – ровно отчеканила Минджи, полубегом оказываясь рядом с Юхён. Гахён быстро удалилась, а Минджи спустила с тумбочки лампу, чтоб передвинуть поближе к Юхён. Лесная девчонка до крови искусала губы, её лоб был влажный, из глаз текли слёзы, ладони сжимали одеяло. Подушка под ней вся пропиталась потом; одежда сползала с плеч, обнажала шею, ключицы, где на коже выступили красные пятна. – Юхён? – сорвавшись на шёпот позвала Минджи. – Больно… – задыхаясь, забормотала она. – Больно… – Ожоги? – Минджи присела на край кровати, свободной рукой стаскивая с лесной девчонки одеяло. Оно мягко выскользнуло из ослабевших юхёновых ладоней. – Не знаю. Больно. Громко сглотнув и стараясь не поддаваться панике, Минджи, поставив лампу к изголовью, потянулась к Юхён, чтобы её поднять. Юхён поддавалась, как тряпичная кукла. Она жмурилась, дышала через раз нездорово жгучими выдохами; растрёпанная челка прилипала ко лбу, пряди светлых лунных волос путались на в крови измазанных губах. Минджи коснулась пальцами худой спины, там, где ощущались выпирающие позвонки, шикнула, обжигаясь об жар её тела. – Где больно? – продолжала спрашивать она. – Везде, – выдохнула лесная девчонка и хрипло закашлялась, уронившись на минджино плечо. Юхён не могла сама сидеть на кровати. Юхён не могла ничего – в ушах стоял звон, кожа горела огнём, суставы скрутили спазмы, и собственное тело казалось в тысячи раз тяжелее. И только голос Минджи посреди всей тьмы закрытых глаз не давал окончательно провалиться в бездну. В коридоре послышались спешные шаги. Из дверного проёма появилась сонная и встревоженная Шиён, а за её спиной испуганно выглядывала начавшая плакать Гахён. Шиён держала знакомую склянку с жёлтой мазью и бутыль, накрепко закрытую пробкой. – Держи, – запыхавшись, она протянула Минджи лекарства, и Минджи, с потихоньку начавшим трещать мнимым хладнокровием, смазано перехватила предметы, кинула на кровать и отстранила на пару сантиметров Юхён. – Что с ней? – Потом, – отрезала Минджи. Она, суетливыми и нечёткими движениями, откупорила крышку, схватила дрожащей, влажной ладонью бутыль, второй приподняв юхёново лицо за подбородок. – Тебе нужно это выпить. Юхён невнятно согласилась, открыла сухие испещрённые укусами губы. Ладони Минджи действовали – как солнечный путеводный свет, и за ним Юхён шла, за него держалась, сосредоточенно думая о тепле мягкой кожи. Минджи осторожно влила в её рот обезболивающее. Но Юхён вновь закашлялась, выплюнула половину, согнулась в спине и сдавленно завыла, почти беззвучно повторяя: «Больно». Минджи аккуратно надавила на грудь Юхён, чтобы её уложить и осмотреть раны, и Юхён с глухим хлопком упала на кровать, поднимая лицо к потолку. С её губ тут же сорвался сиплый крик. Минджи начала расстёгивать юхёнову ночную рубашку, стаскивая её с плеч и останавливая себя от желания лесную девчонку обнять и успокоить этим: раньше помогало; раньше Юхён хватало её присутствия, чтобы боль отступила. Под рубашкой была тонкая белая майка, насквозь пропитанная потом и кровью. Руки Юхён, от локтя до запястья, шли глубокими, уродливыми ожогами, волдырями и синяками. Минджи закусила внутреннюю сторону щеки, чтоб стерпеть вид перед ней. В таких ситуациях, она знала, что нужно искать из-за чего проблема, а не кидаться на больную с заверяющим лживым шёпотом. – О, чёрт, – несдержанно охнула Шиён. – Бинты в верхнем ящике. Подай. Шиён кивнула, отошла на пару шагов, с шумом пооткрывала все ящики комода – руки совсем не слушались, она уже точно поддалась непозволительной панике. – Вымочи их в мази, – отдала следующую команду Минджи. Она давно научилась этому – внешне сдерживать эмоции под контролем. Пока Шиён возилась с бинтами, Минджи избавила лесную девчонку от рубашки, провела по её горячему лбу, зачёсывая слипшиеся пряди назад. Казалось, Юхён начала скулить меньше и глазные яблоки под веками более не двигались в сумасшедшем ритме. Привыкла к боли, или, может, – она отступала, потому что подействовало обезболивающее. Пользуясь этим мгновеньем – Минджи взяла из рук Шиён мокрые бинты и, вздохнув, принялась прикладывать к ожогам. Ожидаемо Юхён подскочила, захныкала, но рук не одёрнула, терпела, зная, ей хуже не сделают. Минджи вытерла от крови кожу – у ключиц Юхён задрожала сильнее. Ожоги и синяки дальше под одежду не шли, но в скором времени могли, в скором времени Юхён могла вся покрыться красными пятнами, и мысли об этом тяготили Минджи, от них взрывалось лихорадочными ударами громкое сердце. Неприятная ноющая в груди боль превращалась в острую, нестерпимую. – Нужно ещё обезболивающее, – очевидно фальшиво-безразличным тоном сообщила Минджи. – Шиён, можешь принести ещё? И, Гахён, – она кратко обернулась через плечо, ловя взглядом безмолвную крошечную девчушку, что красными от рыданий глазами следила за происходящим, – иди спать в мою кровать. С Юхён всё будет в порядке, я обещаю. Недоверчиво, но Гахён кивнула, потопталась на месте и вышла с подталкивающими ладонями Шиён на лопатках. Ожидая лекарство, Минджи наложила на раны влажные, в пахнущей травами мази бинты, каждую секунду бросая взгляд вверх, на Юхён. Сердце отдавалось стуком в ушах. В носу стоял стойкий запах железа, заставляя щуриться. Лесная девчонка оцепенела от боли, страшась лишний раз вздохнуть – когда Минджи накладывала на пузырящиеся ожоги прохладные бинты, обматывая туго руки. У ключиц Минджи зацепила бинт белыми широкими пластырями. За всё время Юхён ни разу не разомкнула век. – Вот, возьми, – вернулась Шиён и протянула вторую бутыль. Минджи к ней обернулась, горестно усмехнувшись, думая: она выглядит столь же охваченной страхом и бледной, как девушка перед ней? – Спасибо, – она звучала сдержанно. Прежде чем дать Юхён принять обезболивающее, наказала: – Иди дальше спать. Я со всем справлюсь. – Но Минджи! – сразу запротестовала Шиён. – Иди спать, – не желая спорить, Минджи отвернулась, показывая, что на этом разговор окончен. Шиён позади возмущённо фыркнула, но послушалась, оставив входную дверь приоткрытой. Минджи обратилась к лесной девчонке: – Ты меня слышишь? С усилием зашевелив губами Юхён вытолкнула из грудной клетки хриплое «Да». – Тебе снова нужно выпить лекарство. Не дожидаясь ответа, Минджи придвинулась к Юхён, осматриваясь, чтоб не задеть руку. Положила на её подбородок большой палец, приподнимая голову. Ресницы лесной девчонки дрожали. Как и уголки кровоточащих губ. – Пей медленно, – предупредила Минджи, прикладывая горлышко бутыли к чужим пухлым губами. Неосознанно она коснулась края нижней губы, когда приоткрывала рот. Палец обожгло. Минджи резко вздохнула, вспоминая, есть ли в запасах лекарства от высокой температуры. В голову ничего не шло. В мыслях только: Юхён, Юхён, Юхён, Юхён. Что слабо глотала обезболивающее, стараясь не закашляться. – Хорошо, – Минджи убрала пустую бутыль, мазь и бинты на прикроватную тумбу. Застыла, встав на ноги, засмотревшись на Юхён. Лесная девчонка не могла восстановить дыхание. На выдохах – раздавался хрип. Её пальцы не отпускали скомканную простынь, голова была запрокинута так, что линия челюсти казалась острой, как нож, а лоб не остывал, покрывался испариной. – Я схожу ещё за лекарством, – решила Минджи. В самом худшем случае она отыщет сухую липу и ромашки. – Я ненадолго. Скоро вернусь. Ей не позволили сдвинуться с места. Минджи от удивления охнула, когда Юхён, с большей резвостью, чем могла, подскочила на кровати, вслепую нащупав мягкую талию. Она отчаянно вцепилась своими ломкими, бледными, длинными пальцами за одежды, потянула на себя. И уткнулась пылающим жаром лицом в минджин живот. От лесной девчонки на выдохе прерывисто раздалось: – Пожалуйста, не уходи. – Тебе нельзя вставать. – Не уходи, – повторила она тише, едва не бесшумно. Дыханием обожгла кожу через ткань. Минджи, вздрогнув, покрылась мурашками. – Я отойду в другую комнату. На несколько минут. – Нет, – голос задрожал, Юхён несогласно качнула головой. Минджи чувствовала, как она скользит вниз, обессиленная, не способная удержать себя, даже если хваталась за её, Минджи, тело. – Нужно сбить температуру, – Минджи оставалась непреклонной, пусть и ощущала, как хочет запустить ладонь в юхёновы светлые влажные волосы, погладить по красным щекам, крепко обнять, убеждаясь, что лесная девчонка после сильной боли погрузилась в спокойный сон. – Утром, – коротко сказала Юхён. – Пожалуйста. Останься со мной. Каждое слово давалось Юхён тяжело. Минджи знала это, чувствуя часто вздымающуюся грудь своими ногами. Если она впрямь уйдёт – эта глупая девчонка поползёт следом и покалечится сильнее. – Хорошо, – наконец сдалась Минджи. И только потому, что была уверена: жар вызван ожогами и была не уверена, что сможет сбить температуру лекарствами тех рецептов, что готовила для Гахён и Боры во время зимней простуды. – Но сначала отпусти меня, – нехотя, но слова зазвучали смешливо, ласково, и Минджи опустила руку на макушку, едва уловимо погладив. В тот момент Юхён, вместо хрипа и кашля, странно замурчала. И вновь выдохнула на нежную кожу живота. – Юхён. Тебе нужно лечь и восстанавливать силы. Отпусти меня. – Хмпф. – Юхён. – Мгм. – Боже… – Минджи улыбнулась. Неярко, слабо, немножко растянув губы в ненарочной улыбке. Её тревога отступала. Заменяясь теплом, щекотным, трепетным. Но в воздухе по-прежнему пахло кровью, и Минджи напоминала себе, что ничего не закончилось. Лишь дало передохнуть. Минджи смогла отлепить от себя размякшую лесную девчонку, смогла обратно уложить её в постель, слушая слабые, милые сопротивления, напоминающие детское хныканье. Она затушила лампу. Обошла кровать, внезапно ощутив неловкость, когда забиралась под одеяло, когда нездоровое тепло от юхёнова худощавого тела обволокло её, когда заслушала шуршание подушки, лишившись света и видения перед собой. Минджи медленно перевернулась на бок. Бледная кожа Юхён словно светилась под тусклыми лучами полной луны. Её лицо было единственным, что Минджи видела в полутьме размытым взглядом. Юхён лежала на спине, напряжённая, и в тишине, в темноте, в близости Минджи слышала лучше, каким рваным было её дыхание. – Тебе не полегчало? – зачем-то захотела спросить Минджи. Минджи видела, как губы Юхён открылись, как она глубоко вздохнула, прежде чем прошептать: – Немного. – Обезболивающее подействует в течение нескольких минут. – Мгм. – До тех пор ты можешь меня обнимать. – А? – Если это поможет хоть немного заглушить боль. – Да. Лесная девчонка с громким стоном повернулась, нашаривая по наитию чужое тело, руководствуясь звуком ею до бесконечного обожаемого голоса. У Минджи замерло сердце. Пропускало удары, заставляя затаить дыхание. Она не ожидала от себя такой реакции. Но ощутив, как прогибается под весом лесной девчонки скрипучий матрас, она набрала побольше воздуха в лёгкие и застыла, высматривая в полутьме бледное очертание красивого лица. Юхён остановилась на полпути. Минджи не удержалась от дразнящего замечания: – Ты чего? Испугалась? Скорее всего, даже в измученном ожогами состоянии лесная девчонка безбожно смущалась. Поэтому Минджи пододвинулась сама. Так, чтобы суметь в свете яркой луны разглядеть растрёпанные тоже лунные волосы, тонкие брови, плотно сомкнутые губы и едва уловимый зелёный блеск, когда Юхён, краснея, приоткрыла глаза, уставившись куда-то в минджины ключицы. Минджи тронула поцелуем юхёнов лоб. Легко, невинно, цепляя влажные пряди чёлки. Услышала, как Юхён со свистом втянула воздух. Увидела, как надулись её щёки. Как на покусанных губах проступила слабая дрожащая улыбка. Она не решалась первой утянуть Юхён в объятия, боясь по неосторожности задеть раны. Дожидалась, когда лесная девчонка прижмётся ближе. Долго ждать не пришлось. Юхён, вновь потратив все силы на одно резкое движение, вжалась лицом в грудь, шустро заключив талию в кольцо тонких, обвязанных бинтами рук. Минджи над её макушкой сипло и тихо засмеялась. – Будет больно или неудобно, скажешь, – зашептала Минджи, устраивая подбородок на юхёнову голову, а руку – на её худых плечах. Второй она, извернувшись, игралась со светлыми волосами, наматывая на пальцы, поглаживая, успокаивая, как не единожды делала с Шиён и Гахён в детстве, пытаясь усыпить. – Мгм, – зафырчала лесная девчонка, жалась теснее носом вперёд, сгребая ладонями ткань платья на спине. Она продолжала чувствовать боль, слабее, чем десятью минутами ранее. И находясь с Минджи – она могла перестать о боли думать вовсе, начав думать о Минджи. Начав нерешительно гладить её по лопаткам, шее, бокам, вдыхая глубже запах ванили, трав и мыла. Юхён в её объятиях ощущала себя в безопасности. Особенно, когда над ухом звенел минджин смех, когда её ласковые руки зарывались в волосы, когда приятное, правильное, нужное тепло усмиряло неконтролируемую дрожь, прогоняя озноб. И когда приглушённо и сонливо раздалось где-то из глубины: – Спокойной ночи. – И тебе. Это последнее, что сказала Юхён, засыпая.        \        Наутро Минджи выпуталась из объятий, не отпускающих всю долгую, холодную, осеннюю ночь. Юхён во сне сдавленно мычала, но её руки – по прежнему слабые – не сопротивлялись, когда Минджи, мягко схватив за запястья, развела в стороны и убрала с себя. Не удержавшись, она несколько минут наблюдала за мирно сопящей лесной девчонкой, что уткнулась в помятую подушку бледным лицом, будто прячась от надоедливых солнечных лучей. Окно было прямо над кроватью. В свете – Минджи смогла рассмотреть, как кровь пропитала бинты, как нездоровый румянец сошёл с юхёновых щёк, как лесная девчонка ровно дышала и не жмурилась от каждого глубоко вздоха. Прежде чем встать, уходя на кухню готовить утренний чай и думать над новыми лекарствами, Минджи медленно наклонилась вперёд, убирая с юхёнова лба прилипшие пряди, и коснулась своими губами. От поцелуя Юхён сладко застонала, но глаз не открыла, продолжив спать. С улыбкой, Минджи отстранилась. Накрыло облегчение от того, что температура понизилась. Бесшумно спустив ноги на пол, Минджи так же бесшумно вышла из комнаты, надеясь, что Юхён поспит подольше. По пути на кухню Минджи зашла в чулан. Взяла шерстяную шаль, согреваясь от холода утра, разбудила Гахён, что свернулась в комок на постели, и отправила обратно в спальню. В той комнате – намного удобнее. После той кровати не болит спина и голова. Минджи после одной ночи в нормальной, мягкой постели смогла хорошенько отдохнуть. Или, может, тому виной непривычные касания на талии и спине, тихое сопение прямо в ключицы и чужой запах, окружающий до рассвета, после остающийся призрачным, едва уловимым на запястьях. Когда Гахён, шаркая и зевая, ушла в другую комнату, Минджи сгребла со стеллажей склянки, доверху наполненные засушенной травой, которую она использовала для юхёновых лекарств. С шумом бьющегося стекла она спустилась на первый этаж, тяжело вздохнула, опуская склянки на кухонный стол. В гостиной было холоднее, чем наверху. Минджи зябко поёжилась, плотнее кутаясь в шаль. Шустро налила в чайник воду, развела огонь, грея об него замерзшие ладони. К зиме совсем придётся худо. Нужны дрова, чтобы протапливать дом. Но Минджи отчего-то понимала, лес не позволит забрать даже свалившиеся под гнётом стихии деревья. Но до зимы ещё нужно дожить. И Минджи с каждым днём верилось, что всё образуется в скором времени, всё меньше. Под шум кипящей воды в гостиную спустилась Шиён, прислонившись плечом к косяку. Она дала о себе знать, постучав об стену костяшками пальцев, и только потом, заскрипевшим, сухим и низким голосом, прокашлявшись, сказала: – Доброе утро. Минджи на её присутствие отреагировала будничным: – Ты будешь чай? – Нет, – она говорила тихо, хрипло. Чтобы проснуться – ей нужно было с часу времени и ванная. – Я пришла проверить, всё ли тут в порядке. – Зря переживаешь, – Минджи, не поворачиваясь к девушке лицом, сняла с огня чайник прихватками, залила заварник, наполнив небольшой участок гостиной возле себя запахом мяты и лимона. И только потом – поставила на огонь со вчера стоящий суп. Шиён подошла ближе, дрожа от холода. Она куталась в длинный пушистый бледно-лиловый халат, мехом доходивший до скул, засунув руки в рукава. Выглядела, как продрогший птенец. Она неуклюже, из-за размытого сонного взгляда, вцепилась в спинку стула, отодвинула, обессилено рухнув. Минджи, мельком бросив на неё взгляд, про себя засмеялась. Помолчав и подумав, что спросить, Шиён несмело начала: – Как она? – Спит. – Это хорошо, – прошептала Шиён. – Я долго не могла заснуть, думая обо всём. – Я тоже, – призналась Минджи, садясь напротив с кружкой чай в руках. Пар от напитка согревал лицо. Шиён отупело моргнула, секунду всматриваясь куда-то на печь, и резко повела плечами, вынуждая свой разум проснуться. – Что собираешься делать? Громко вздохнув в кружку с чаем, Минджи прикрыла глаза. – Мне нужны травы. То, что у меня осталось, – она махнула в сторону склянок на углу стола, – выглядит жалким. Из такого запаса я не смогу даже приготовить новое обезболивающее, которое помогло бы Юхён. – Глупое решение, – Шиён сводит брови к переносице. – Я же не позволю тебе пойти в лес, ты в курсе? – Шиён… – негромко выдохнула Минджи. У неё не осталось сил спорить. Продолжая, она звучала серо, замучено. – Мне необходимы новые травы. Это уже не вопрос моей прихоти. Если я ничего не сделаю – то Юхён может… Она замялась. Рвано втянула воздух. Сделала спешный глоток чая и по неосторожности обожгла язык. Минджи приглушённо заругалась, вытирая рот углом шали. – Я понимаю это! – Шиён виновато поджала губы. – Но если ты в своём состоянии пойдёшь собирать травы, вернёшься ли вообще? – Вернусь. Попытавшись сказать уверенно, Минджи сразу поняла, что даже для неё – слова звучат наглой ложью. И до всего случившегося лес был опасным местом. Но с Минджи всегда шла рядом детская, наивная самоуверенность, что её любовь к лесу взаимна, и из любой опасности она будет спасена. Сейчас – от излишней самоуверенности будет исключительно вред. И на ситуацию она смотрела трезво, не поддаваясь эмоциям. Минджи всю долгую жизнь прожила с ощущением покровительства от чего-то неизведанного и великого. И потеряв даже связь, с тем, с кем связь чувствовала с малых лет – она ощущала себя потерянной. Потерянной во много раз сильнее, чем тогда, когда бежала из родного города в неизвестность. И Шиён знала, как сложно Минджи сохранять невозмутимость, когда весь её мир рассыпался на осколки. – Я схожу, – Шиён получила в свою сторону недоумевающий взгляд. – Есть варианты получше? – фыркнула она. – Для тебя эт- – Ты дашь мне список, что тебе нужно принести. Я провела много времени наблюдая за твоими травами, думаю, разберусь. Это будет самым разумным решением. Намного лучше, чем идти тебе. – Нет, – Минджи покачала головой. – Да! Тем более, тебе нужно присматривать за Юхён. Если с ней что-то случится в твоё отсутствие, мы ничем не сможем помочь. Кажется, последний аргумент подействовал. Минджи усиленно думала, уставившись в поверхность напитка. – Я не могу тобой рисковать, – горестно, очень тихо проговорила Минджи. – Не драматизируй, – Шиён закатила глаза. – По словам Чонгука, лес даёт отпор лишь людям, которые причиняют ему вред. Или ну… Что-то, что осталось от леса. Навряд ли тому «что-то» будет дело до меня. – Мне не нравится эта идея. – Но другого выхода нет? – Бора тебя убьёт. – Не самая худшая смерть. Минджи кинула на неё осуждающий взгляд, встретив шиёнову усмешку. Оставить лесную девчонку одну после ночи, когда по непонятной причине – как и всегда – её кожу жгло из ниоткуда появившимися ожогами и синяками, когда лесная девчонка долго не могла успокоить скулёж, терпя боль, когда она задыхалась, истекая кровью, Минджи не может. Но и откладывать на потом, когда ей станет лучше – тоже не может. Без новых лекарств лучше не станет, раны не затянутся, боль не потухнет сама собой. Кроме Шиён помочь некому. Безвыходное положение вынудило Минджи сокрушённо кивнуть. – Прошу, будь осторожна. – Я всегда осторожна. Минджи встала, чтобы снять суп с печи и налить в глубокую миску. Повернувшись спиной, она потребовала: – Возьми с собой Гахён. Она поможет быстрее отыскать травы или найти путь к дому. – Не боишься отправлять малышку в страшный-престрашный лес? – подшутила Шиён. Минджи цокнула языком и ложкой об края миски: – Вдвоём безопаснее. И Гахён всегда одна выживала в лесу. И вроде животных лес не трогал, – неуверенно закончила Минджи.        Но если с вами что-то случится… – про себя подумала Минджи, не решаясь закончить предложение.        – Мы вернёмся в целости и сохранности. Как всегда. Недоверчиво, но Минджи кивнула, всё также не поворачиваясь. Она поставила миску на небольшую деревянную доску. – Я отнесу Юхён еды. Заодно скажу Гахён, что нужна её помощь. Думаю, она обрадуется. Давно хочет из дома выйти. – Вообще, знаешь… Я бы предпочла уйти сейчас. Вот прямо сейчас. Пока Бора не проснулась. Минджи разразилась смехом, с укором глядя на сжавшуюся за столом девушку. Шиён на её смех ощетинилась, возмущённо бормоча: – Ну что? – Забавно, как ты не боишься опасных духов в лесу, но боишься свою девушку. – Бора пугает сильнее! – заявила она. – И я не хочу её огорчать… В последние дни у неё было такое приподнятое настроение. – Она рано или поздно узнает, куда ты пошла. Минджи с подносом, аккуратно неся суп, вышла из кухни, направляясь на второй этаж. Шиён за ней повернулась, но с места не встала. – Пусть узнает, когда меня не будет в доме. Поднимающуюся по лестнице Минджи сопровождал звонкий смех.        \        Возвратившись в спальню, Минджи не удивилась, что лесная девчонка проснулась и теперь сидит на кровати, пустым от эмоций взглядом смотря на лежащую на коленках Гахён. Та свернулась в пушистый клубок, став пёстрой лисицей. Её шелковый мех блистал под лучами солнца, крохотное тельце медленно вдыхало и выдыхало, устроив голову на коротких чистых лисьих лапах. Минджи, застряв в дверях, с мягкой усмешкой обратилась к Юхён: – Ты выспалась? – Гахён меня не отпускает, – пожаловалась она и вздёрнула голову. На щёках её оставался румянец, а помятый и неряшливый вид после ночи поселял в груди тёплое, ноющее чувство. Лисица на слова повела ушком, открыла один глаз и с недовольством глянула на Минджи, после чего, шевелясь, с тихим протяжным гулом, уткнулась длинной мордочкой в задние лапы. – Правильно сделала. Тебе нельзя вставать, – напомнила ей Минджи и прошла вглубь комнаты, поставив поднос с супом на тумбочку. Она протянула ладонь, чтоб потрепать Юхён по макушке, и Юхён довольно улыбнулась уголками губ, обернувшись к Минджи. – Как себя чувствуешь? – Минджи присела рядом, на хлипенький стул. Юхён неприятно пощурилась, отвела взгляд, и Минджи, заметив это выражение, – когда Юхён хотела отклониться от прямого ответа, – тут же пресекла: – Не надо лгать. – Ты переживаешь, – тихонько прошептала Юхён. – Мне нужно знать, как ты, чтобы помочь. – Я… – вздохнула Юхён. – Ожоги болят. И тело… какое-то… очень слабое. Минджи кивнула, за молчанием скрывая свои безутешные мысли. – Чуть позже я дам тебе лекарство. А пока вот, на, поешь, – Минджи было хотела передать Юхён в руки миску с остывшим супом, таким, чтоб края посуды не обожгли руки. Но потом зависла. Юхёновы ладони лежали, будто прибитые камни на лоскутном одеяле. – Или нет… – Я поем! – полукриком заявила Юхён. – Не надо кормить меня с ложечки. – Хм. Минджи проницательно посмотрела на Юхён, как в смущении порозовели острые скулы и шея, и решила не доводить лесную девчонку до ещё большего припадка. Второй раз кивнула. – Ладно. Она подняла миску, осторожно вложила в чужие ладони – и придержала, чувствуя, какими непривычно горячими были юхёновы руки. – Точно справишься? – Да, – её тон прозвучал почти обиженно. Юхён совсем не нравилось, что ей пришлось есть в постели, что еду принесла Минджи, словно Юхён какая-то калека, и то, как Минджи смотрела – сочувствующе, осторожно, выискивая в ней любой признак на беспомощность. Но сопротивляться она не могла. Юхён удержала миску. Зачерпнула ложкой суп – еда в ней затряслась от дрожи собственного тела – и неловко запихнула в рот. Она боялась, что если суп прольётся на постель, Минджи тотчас заберёт миску, вынудив есть со своих рук. С недоверием наблюдая, как Юхён, прилагая все силы, ест, она дотянулась до рыжих лисьих ушей, привлекая гахёново внимание. – Ты сходишь с Шиён в лес? Услышав это, Гахён вскочила и в миг преобразилась в человеческую форму, блестящими от предвкушения глазами всматриваясь в Минджи. – Правда? – Правда. Ей понадобится твоя помощь, и- Не дослушав, что говорят, Гахён, едва не повалившись на пол, оказалась на ногах, радостно убегая. Ей в след Минджи прокричала: – Прежде чем пойти, не забудь покушать! И устало выдохнула, прикрыв глаза. Юхён в миску с супом приглушено посмеялась, и звук её смеха прозвучал хрипом. – Не смейся, пока ешь. – Профти, – с ложкой во рту пробубнила Юхён. Когда Юхён доела – через минут пять, потому что, по виду Минджи заметила, она была совершенно не голодна, но не отказалась, заранее понимая, что есть её заставят, – она отдала пустую миску, довольно откинулась на подушку. И болезненно зажмурилась, но, несколько раз рвано вздохнув, вернула лицу нормальное выражение. Наблюдая за этим, Минджи про себя отметила, что в Юхён нечто неуловимо поменялось. На первый взгляд это не заметить, но если долго вглядываться, то разительно отличается её поведение. Юхён была тише, чем обычно, невозмутимо оглядывалась по сторонам и, скрывая отвращение, пялилась на свои обмотанные бинтами руки. Они просидели в тишине несколько минут, прежде чем Юхён, понизив тон голоса до шёпота, спросила: – Почему ты никак не расскажешь Шиён правду о том, кто она? Этим вопросом она словно выбила из Минджи весь воздух. По спине прошёлся неприятный холодок.        Откуда она знает. Откуда она, чёрт подери, знает такое.        Но Минджи не произнесла рвущиеся наружу возмущения и беспокойства. Юхён всё равно ответит надоевшее: «Не знаю». Минджи сцепила в замок руки на коленях, нахмурилась, и Юхён засуетилась, попытавшись сесть поближе. – Прости, – сокрушённо вырвалось от лесной девчонки. – Не извиняйся, – вздохнув, сказала Минджи. Но Юхён будто не слышала, начав оправдываться: – Просто… Просто в ближайшее время начнётся дождь. И мне кажется, Шиён осведомлена об этом, но она всё равно пойдёт в лес… Ей же опасно… Она- – Юхён, прекрати, – внезапно резко отчеканила Минджи. Юхён вздрогнула, сжалась. – Прости… – ещё тише прохрипела она. – Ей безопасней в незнании. – Почему? – несмело поинтересовалась лесная девчонка. Минджи закрыла лицо ладонью, надавливая пальцами на болящие глазные яблоки. Головная боль, о которой она забыла на время, возвратилась. И на Минджи с большей силой, чем раньше, накинулось осознание всей ситуации; как много секретов, как много вещей, которые вгоняют в животный ужас. Юхён раз за разом вынуждает сталкиваться с действительностью. С этим – позволяя на краткие минуты забыться. И теперь Минджи ощущала себя чересчур виноватой за то, что дозволила Шиён по её нуждам отправиться в лес, будто Гахён сможет от напасти защитить. Из раздумий её вырвала горячая юхёнова ладонь на её собственной. Лесная девчонка неловко сжала руку, лежащую на коленках, и Минджи не удержалась от улыбки – очень печальной и огорчённой. – Если будешь много двигаться, раны не затянутся, – глухо отругала Минджи. Но подняла взгляд, встречая обеспокоенную щенячью мордашку Юхён. Она смотрела с теплотой, с нелживым волнением, от которого становилось легче. – Ты снова выглядишь грустной. – А чья это вина? – с шуткой сказала Минджи, но Юхён приняла за правду и надула губы. – Я шучу. Время сейчас непростое. Ты не виновата в моей грусти. В какой-то момент Минджи перестала перед Юхён скрывать свои настоящие, безрадостные чувства. Юхён отстранилась, нехотя упав на кровать. Она не могла больше сидеть. Тело так и норовило упасть, не желая двигать даже кончиками пальцев. От движений боль обострялась. Желая перевести тему, Минджи сказала: – Хочешь, я принесу книгу и почитаю тебе? – Хочу. – Тогда подожди немного, я скоро вернусь.        До возвращения Шиён из леса ранним вечером Минджи, не забыв перебинтовать раны, читала Юхён ту самую книжку, в которой она должна была найти ответ, что такое «любовь».               \        Как Юхён и предсказывала, на улице начался ливень. Минджи слушала стучащие об стекла капли с нарастающей паникой и не могла отвлечься – думала, в порядки ли Гахён с Шиён. Полчаса назад Юхён уснула, и тогда Минджи оставила её, мягко прикрыв книгу, спустилась на кухню, рассматривая безутешные остатки трав. Бора из спальни не выходила. Она временами напрочь запирается в комнате, рисует, рисует, измазывая короткие мозолистые пальцы в дешёвой дрянной краске: иную в их далёком от столицы городе не достать. Краску ей всегда покупала Шиён. Она же единственная, кто отправлялась из дома туда, к людям, никогда не высказывая протестов. Минджи однажды сама решилась выйти: по узким тропам спустилась с холма в заставленные домами с черепичной крышей город, запомнила на года, что там пахло свежим хлебом, грязью и пылью, немытыми лошадьми и железом от беспрерывной ковки оружия. Запомнила, что люди там недобрые и подозрительные, они оглядывали незнакомую девушку презрительными взглядами, не отвечали на вопросы, а скалились, советуя поскорее убраться. Несколько лет назад Минджи продавала лекарства там, в городе. И её через пару недель прогнали городские, клятвенно обещая, что ведьму у своих жилищ терпеть не станут, но если та исчезнет с глаз, не тронут. Откуда прознали, что ведьма, неясно. Но слух быстро разошёлся по маленькому городишке, сделав Минджи репутацию. Одни обходили дом за версту, иные, скрывая лица, захаживали и покупали мази, спрашивали, могла ли она сделать приворот или наложить проклятье, а третьи не робели, врывались в дом, их глаза горели яростью, и они на каждый неудачный на урожай год винили во всём её, ведьму. С годами о Минджи позабыли. Оставили в покое. И только слух намертво вжился в легенды, позволив Минджи не жить, но выживать. Она не хотела покидать этот город. Он остался последним, так близок к лесу. И с годами вокруг Минджи нашлось много тех, о ком она заботится, вынуждая себя прирасти к этому дурному городишке. Мысли о прошлом неминуемо заводили в страшную, зловонную клетку. Минджи не любила думать об этом. Она любила думать, что, пусть городские её яростно, по-человечески ненавидели, ей всегда был рад лес, в нём она вспоминала лучшие детские года, отрывками, размыто, вспоминала встречи и разлуки, вспоминала, что она существует. И, оглядываясь назад, они бы ни за что не предположила, что однажды и лес окажется таким же: озлобленным, мрачным, умирающим. Сезон сбора урожая заранее пройдёт паршиво. Возможно, Минджи страшилась последствий, раз за разом прокручивая в голове юбиновы советы о переезде. За себя она не переживала: но за близких ей – да. Особенно за ту, что спала этажом выше, завернувшись в лоскутное пахнущие ванилью одеяло. Входная дверь с грохотом отворилась. Подскочив и высыпав из склянки ромашку на стол, Минджи повернулась на источник шума, натыкаясь взглядом на промокших Шиён с Гахён. – Вы вернулись, – с большим облегчением, чем должно, выдохнула Минджи. Она вытерла руки об фартук и шагнула навстречу. – Могло быть иначе? – Шиён ей широко улыбнулась, встряхнула головой, избавляясь от дождевых капель. Гахён рядом заёршилась, как зверь, зафырчала, стуча зубами. Каштановые шиёновы волосы казались темнее, чем обычно, лицо красное от холодного сильного ветра, накинутый чёрный плащ оставлял под собой лужи, но корзина, которую Шиён держала в руках, будто совсем не промокла. Шиён подошла к Минджи, протянула наполненную нужными травами корзину и сдёрнула с себя одежду, хватая с вешалки у двери полотенце. Накинула на мокрую красную гахёнову макушку. Минджи проверила собранные травы, удовлетворённо кивнула. – Я наполню ей ванную, – сказала она. – Не хочу мыться, – жалобно протянула Гахён. Она продолжила фырчать, пока Шиён сушила её волосы, но смирно стояла. – Заболеть ты тоже не хочешь. – Вот-вот. Мы же не хотим добавить Минджи больше волнения? – Нет, – надувшись, прошептала Гахён. Минджи закатила глаза. – Пойдём, – она протянула Гахён руку. Недовольная, но Гахён протянула ладонь навстречу. С белым полотенцем на голове она последовала за Минджи. Направляясь к лестнице, они наткнулись на Бору. Та прошла мимо, бледная, с обескровленными губами, выпачканная в краске, и Минджи услышала, как громко вздохнула Шиён. Напоследок Минджи им бросила, спеша поскорее покинуть гостиную: – Не ругайтесь слишком громко. Юхён только уснула. Застыв у двери, Шиён суетливо прокручивала подходящие слова и все одинаково складывались в жалкие смешные оправдания, от которых Бора разозлится сильнее. Она тянула низ тёплой шерстяной рубахи и хрипло, виноватым тоном протянула полумольбой: – Бора… Ей в ответ угрюмое молчание, обжигающее зимним холодом. Бора прошла мимо, не бросив взгляда, отвернулась, наполнила чашку водой из чайника и заваркой. Шиён боязливо за ней наблюдала. – Ты могла хотя бы предупредить, – ровно сказала она. – Я знаю. – Но решила подло сбежать и теперь строишь эту виноватую мину, – Бора развернулась на пятках домашних тапочек, удерживая в изляпанной голубой краской руке небольшую чашку. Её взгляд резал. Шиён поёжилась, не находя достойного ответа. – Я должна была помочь Минджи! – горячо заявила Шиён. – Так ли «должна», – себе под нос сказала Бора, опуская взгляд в чашку с чаем. Бора не выглядела в ярости грозной, злой, желающей обозвать Шиён за чрезмерную глупость множеством ругательств, она выглядела по-настоящему расстроенной, отчего-то скорбной и истощённой. И подобное задевало куда больнее. Шиён сделала неосознанный шаг вперёд, чтоб к Боре прикоснуться. Но девушка выставила вперёд ладонь, внезапно мотнув головой и зажмурившись, как от удара. – Я не хочу сейчас находиться с тобой рядом, – бесцветно сказала она. – Ты серьёзно? – у Шиён голос зазвучал едва не как истеричный. Она готовилась, возвращаясь домой, хватать борины руки и прижимать её к себе, чтоб загасить вскипающий гнев. Они бы горячо поспорили, разругались, но быстро помирились. В реальности же побледневшее, посеревшее от накалённых нервов борино лицо освещалось яркой лампой, тени ложились в складках нахмуренных бровей, сомкнутых губ, и тусклые пятна масляной краски казались то ли кровавыми отпечатками, то ли румянцем. У Шиён сердце пропускало удары. Стало в десятки раз холоднее, чем под пронизывающим лесным ветром. – Послушай, – ломко прошептала Бора. Она встретилась с Шиён взглядами, сощурив от испытываемой внутренней боли глаза. – Я понимаю, что Минджи нужна твоя помощь. Шиён, Бога ради, я это всё понимаю! Я не какая-то тупица, чтобы не видеть общей картины. Она с грохотом поставила чашку на стол. Чай не был допит даже на половину. – Но я не могу смириться с тем, как ты бездумно рискуешь своей жизнью, только бы ей угодить. Ты же знала, что пойдёт дождь. А если что-то бы случилось? Если- – Ты ошибаешься, – хрипло прервала Шиён. – Значит, твоё всевидящее око на один единственный день заглохло? – Нет, я… Я не рисковала своей жизнью. Бора не стала продолжать разговор, только наградила Шиён тягучим, нечитаемым взглядом. Она зачесала распущенные волосы назад ладонью. Глубоко вздохнула, поведя плечами, словно сбрасывает нежеланные касания, словно Шиён уже оказалась очень близко и потянулась к ней в надежде, что ссора обычная, никак не по-настоящему серьёзная, не такая, что непоправимо отдалит их друг от друга. – Я пойду обратно в комнату, – Бора постаралась выйти с кухни так, чтоб никоим образом не зацепить Шиён. Но Шиён подалась вперёд и схватила за предплечье, разворачивая к себе. Бора возмущённо вскрикнула. – Не делай так, – устало отчеканила Бора. – А ты не уходи во время разговора. – Нам разве есть, о чём ещё поговорить? – Ты хочешь совсем разругаться? – Шиён, – предупредила Бора, хаотично бегая взглядом по чужому лицу. В подобные моменты, когда ситуация выходила из-под её контроля, Шиён теряла свою показную насмешливость. Внутри она была чересчур ранима. За маской скрывалась ото всех беспрерывно – кроме Боры. Потому что Бора всегда выводила на противоречивые чувства, и, как сейчас, Шиён не могла удерживать свой лживо весёлый настрой, сменив взгляд на умоляющий. Шиён походила в такие моменты на ребёнка. Хваталась за руки, не отпускала, желая разрешить ссору пресловутыми неоправданными обещаниями. Некоторые она выполняла. Некоторые не могла. Но Бора никогда не просила обещать то, что Шиён не в способностях сдержать. Поэтому Бора не требовала, чтоб Шиён прекратила по любому зову прыгать в гущу всевозможных опасностей, рискуя собой, чтоб перестала за улыбкой прятать глубоко запрятанный страх. От этого осознания она чувствовала себя беспомощной. – На мне даже ни одной царапины нет. И чувствую себя прекрасно, – продолжала упрашивать Шиён. Хватка на руке сменилась на нежную. – Я бы не пошла, зная, что могу не вернуться. – В том-то и дело, что ты не можешь стопроцентно заверить, что с тобой ничего не случится. И мне приходится дожидаться тебя, каждый грёбанный раз гадая, оправдались ли на этот раз твои надежды! – Бора всё же сорвалась. – Отпусти меня. Я сейчас… на эмоциях… поговорим потом. Слушаясь, Шиён нехотя отпустила девушку, пристыженно опуская в пол взгляд. Шиён думала что, будь Бора на её месте – пропадала часами в небезопасных местах, – она вела бы себя также. Легче не становилось. Рухнув в дряхлое кресло, когда Бора, громко топая ногами, поднялась по лестнице, Шиён поняла, что до смертельного хотела заснуть на несколько долгих часов, обнимая самой крепкой хваткой ту, которую, несмотря на все разногласия, бесконечно любит. Но в ближайшие дни Бора с ней даже не заговорит.        \        Следующие дни Минджи безвылазно засела в чулане, окружив себя принесёнными травами. Она хаотично, давя в себе чересчур сильную спешку, придумывала новые рецепты, которые точно смогли бы помочь Юхён. По несколько раз в день она навещала лесную девчонку: ту перестало лихорадить, ожоги затягивались, но ей всё равно не хватало сил вставать с кровати. Она пыталась. И Минджи неизбежно подхватывала слабое худое юхёново тело, насильно укладывая в кровать и плотно кутая в лоскутное одеяло. Гахён оставалась с Юхён. Подолгу спала, свернувшись калачиком, и присматривала за неугомонной лесной девчонкой. Когда Шиён вернулась, поругавшись с Борой, она нашла Минджи, молча, погрустнев, села на свободный стул, безвольным взглядом уставившись на чужие руки, беспрерывно смешивающие нарезанные травы. И сказала, хрипло и тихо, как осенний ветер: – Лес захлестнул пожар. Мы с Гахён ушли дальше сказанного тобой и наткнулись на обугленные деревья и выжженные участки полян. Я думаю, это городские. Нашли способ бороться с лесом и его запретами. Об этих словах Минджи ежесекундно думала. Но о своих догадках не рассказала Шиён, вместо утешая, заверяя, что с Борой в скором времени у них всё наладится. Шиён кивала, засыпая на уложенных на стол руках. Она все дни в ссоре с Борой не сидела в своей комнате, предпочитая находиться где угодно, но не с ней. Не ради своего спокойствия. А чтобы дать Боре время подумать и личное пространство. Потому что в отличие от неё, Бора не любила выходить из спальни, она не чувствовала себя в безопасности за пределами тех четырёх стен. Из-за чего Шиён напрашивалась на поручения, за Минджи ухаживала за цветами около дома, чтоб Минджи меньше отвлекалась от лекарств и предлагала свою помощь в рутинных делах. Минджи же думала. Думала, крепя на верёвочках пучки базилика, перетирая ромашку и зверобой, готовя новые мази от ран, от боли, от плохого сна, перечитывая в сотый раз оставленные предками записанные книжки с самыми действенными средствами от болезней. Думала, что второй раз юхёново состояние подозрительно переплетается с состоянием леса. В первый раз её тело пошло ожогами, когда лес взбунтовался и погрузился во тьму, второй раз – когда люди начали лес поджигать. Из-за чего Минджи не находила мизерное успокоением ни в чём. Даже тогда, когда заходила проведать Юхён и несколько часов сидела рядом, читая той книги. Она смотрела на лесную девчонку, как она подавляла дрожь тела, как старалась отбросить болезненные судороги, и в страхе для себя предполагала: если то, что происходит с Юхён и впрямь связано с лесом, могла ли Минджи вообще ей помочь? Раз она сама была связана с лесом духовно, ощущая его боль и изменения, то почему эта странная лесная девчонка не могла быть связана с ним физически? Если это правда, в силах Минджи было лишь оттягивать неизбежное и лечить симптомы.        \        – Можешь отнести Юхён еды? – Минджи встретила Бору на кухне, когда на мгновенье вышла, чтоб выпить горячего чаю, избавляясь от сухости и першения в горле. – Я очень занята. – Отнесу. Но Минджи… Не перегружай себя, ладно? Минджи ей ответила лёгкой улыбкой. Бора отыскала на печи ещё теплую кашу, наложила в миску и поднялась по лестнице на второй этаж. Дверь в спальню была открыта, её нельзя закрывать, чтоб, если что, они услышали крики. Юхён сидела на кровати, согнув в коленях ноги, и дочитывала последние книжные десятки страниц. – Привет, – негромко сказала Бора. Она до сих ощущала некую неловкость рядом с лесной девчонкой. Будто до сих пор не могла забыть свою грубость с ней на первых порах. С того дня, когда лесная девчонка бесцеремонно оказалась в их доме, прошло почти два месяца, но Бора до сих пор себя не могла простить. – Привет, – Юхён вздёрнула голову, потупила взгляд, не решаясь спросить. Но желание узнать ответ перевесило: – А где Минджи? – У неё очень много дел. – Мгм. Понятно. Она расстроенно вздохнула, поелозила по постели ногами, тревожа спящую там же, в ногах, Гахён, и Бора не знала, как ободрить лесную девчонку, потому что сама была далека от радости или того душевного равновесия, когда находятся слова для утешения не слишком близких людей. Она на край тумбы со звякнувшим стуком опустила миску с дымящейся и пахнущей петрушкой кашу, торопливо отскочив подальше, сев на стул и начав ждать, пока Юхён доест. Это приевшийся им ритуал: Бора не в первой приносит девчонке еду, бессловно проверяя, как она, потому что Минджи была слишком погружена в дела, а Шиён трусливо Бору избегала. Вынужденно им с Юхён пришлось каждодневно проводить по меньшей мере десять минут вместе, в неуютной и давящей тишине. Ведь Бора знала, как грустила и сокрушалась Юхён, что с ней рядом не Минджи. И знала, что её собственное присутствие для лесной девчонки никак не облегчение: скорее, неприятное напоминание, что у Минджи всё ещё непосильно много забот. Юхён взяла с тумбы миску, поставила на толстую ткань одеяла, там, где живот, заранее отложив на вторую часть кровати книгу, и послушно поглощала еду. Юхён никогда не была голодна. Бора это видела. Но Юхён всегда ела и выполняла любые минджины наказы, кроме, пожалуй, одного. Лесная девчонка продолжала тайком вставать с кровати чтобы побыть с Минджи. Но пока что у неё ни разу план не удался. – Бора… – Юхён зазвучала настолько тихо, что Бора не сразу обратила на неё внимание, вглядываясь в противоположную стенку. – М, да? – рассеянно протянула она. – Можно у тебя кое-что спросить? – Юхён возила в миске ложкой, не решаясь поднять взгляда. Не от страха, а скорее от грусти. – Конечно. Прожевав ложку каши, Юхён, неосознанно найдя ладонью маленькую пушистую голову лисы и погладив, сказала: – Что для тебя любовь? – Что? – Боре подумала, что ей послышалось. Она перевела взгляд на задумчивую лесную девчонку, дожидаясь объяснения. – Я пытаюсь понять, что это. Любовь. Минджи говорила, что для всех это разное. И я спросила у Шиён. Теперь хочу спросить у тебя. – И что тебе ответила Шиён? – произнеся её имя, Бора сорвалась на жёсткость. Хоть она и осознавала, как незрело выглядят её обиды, чтоб игнорировать девушку, желание вновь поговорить с ней не находилось. Боре хотелось поговорить с Шиён просто; не о том, из-за чего поссорились. Хотелось ощутить её рядом во время сна, не натыкаясь на непривычный холод. Но если они пересекутся – избежать нежеланного разговора не получится. – Она, – Юхён упёрлась обратной стороной ложки в подбородок. – Она сказала, что это не безразличие. Когда ты помогаешь тем, кто дорог, несмотря ни на что. Бора невесело усмехнулась. Тогда, наверное, Минджи она любит сильнее. – Очень на неё похоже. – А ты? Что скажешь ты? – Юхён вопрошающе уставилась на Бору. Боре вовсе не хотелось ничего говорить. С Юхён общаться временами тяжело: она цепляется за любое тобой сказанное слово и спрашивает, спрашивает, спрашивает, находит всё новые вопросы, смотрит прямым взглядом зелёных кристальных глаз, и от них не увернуться, не скрыться. Бору подобное утомляет. Но она, вздохнув, раздумывает над ответом. Для Боры любовь слишком многое, чтобы выразить парой нескольких обыденных слов. И ей на ум пришло совершенно простое, почти короткое, и из тех желаний что рвут изнутри когтистыми лапами: – Тебе же знакомо, когда ты можешь с кем-то одним провести бессчётное количество времени? Лесная девчонка согласно кивнула. – Для меня любовь это знание, что ты готова всю жизнь прожить с кем-то одним. – Пусть у вас имеются разногласия и не всегда быть рядом приятно? – вдумчиво и склонив к плечу голову, проговорила Юхён, сминая в ладонях покрывало, заранее чувствуя, что сказанное ею никак не нужное, никак не то, что она могла и должна была знать. Бора вместо множества вопросов откуда, вместо того, чтоб вскочить на ноги и уйти, в кривой усмешке изогнула губы, поразившись вновь, как внимательна эта и впрямь до глубины души пугающая лесная девчонка. – Да, – ровным голосом ответила Бора. – Даже если так. – Мне кажется, это похоже на оковы, – заворчала Юхён, совсем позабыв про недоеденную еду. – Почему любовь вынуждает делать такое? Идти на жертвы? – Чувства всегда были безжалостны. – Но… – едва не задыхаясь начала Юхён. В ней буря и шторм, клокочущее несогласие, неверие, что любовь отравляет, выжигает, приносит страдания, потому что Минджи смотрела с лаской и трепетом, протягивая книгу, вычитывая строчки про какие-то важные и мудрые мысли, что Юхён понимала не сразу, заслушиваясь мягким голосом. Не могла же Минджи из-за безжалостных чувств её, Юхён, обласкивать взглядом и касанием рук, хваля, что: «Ты на верном пути, чтоб разгадать тайну любви». – Но, – опять сказала она, выискивая доказательства не сколько Боре, сколько себе. – Но! Шиён всегда, когда говорила о тебе, улыбалась. Почему она улыбалась, если любовь это больно? Понадобилось всё самообладание, чтоб не шикнуть на лесную девчонку, приказывая замолчать. – Потому и говорю, что безжалостны. – Я не понимаю, – Юхён от захлестнувших эмоций едва начало трясти. Понемногу должным быть обычный обед превратился в причину для юхёнова отчаяния. Минджи бы ей не простила, оставь Бора Юхён вот так: в замешательстве, в панике, с тысячей неразрешённых вопросов, из которых она сделает неправильные выводы. И, идя поперёк своих желаний, она поддалась вперёд, привлекая юхёново внимание, и понимающе пояснила: – Любовь противоречива. В равной степени вызывает и грусть, и радость. Но это не что-то однозначно плохое. Просто… – Бора вздохнула, ища подходящие слова, – в некоторые жизненные моменты возникают трудности, делая твои чувства невыносимыми. Но… Если ты и впрямь хочешь быть рядом с тем, кого любишь, их преодолевают. Не ей должно рассказывать Юхён о подобном. Бора не слишком хороша в подборе красивых, всё объясняющих предложений, но, кажется, Юхён всё поняла и успокоилась. – Это очень сложно, – прошептала Юхён. – Я теперь понимаю, почему Минджи не захотела мне всё сразу рассказывать. Неожиданно даже для себя Бора засмеялась: тихо, хрипло, прикрыв рот тыльной стороной ладони. В смехе слышалось облегчение. Спустя две минуты, когда Юхён доела, Бора неохотно призналась себе, что выматывающий допрос от лесной девчонки неясно как подтолкнул к прозрению. Бора любила Шиён так сильно, что временами чувства казались невыносимыми, будто не помещались в ней, вырывались наружу, доставляя ноющую боль. Из-за чего переживания за глупую, неосмотрительную девушку были точно так же невыносимы. Но Боре во многом хуже от неё порознь. И, в любом случае, она могла на неё злиться, крепко обнимая и целуя в губы.        \        Тем же вечером дом затих, задышал тёплым разогретым камином воздухом и словно погрузился в хрупкий сон, когда за окном выл осенний ледяной ветер, принося запах палой на влажную почву листвы. Минджи спустилась в гостиную, до голеней завернувшись в клетчатый шерстяной плед, и слушала тишину, наслаждаясь небольшим временем умиротворения. Она никак не могла сосредоточиться на книге перед собой: вялыми руками держала плотный, толстый томик про магические зелья, но чувствовала, как слипаются глаза, как тело захватывает сонливая нега. Минджи почти задремала, убаюканная мягким треском поленьев, как её слух привлёк посторонний шум. – Минджи? Не открыв глаз, Минджи поняла, кто стоит перед ней, узнав робкий тихий голос. – Я говорила, что тебе нельзя вставать. – Я на немножко. – Юхён, – она устало выдохнула, медленно открыв глаза. Сбросила плед, намереваясь встать. – Иди в постель. – Минджи, пожалуйста, – юхёновы зелёные глаза в полутьме казались, как звёздное небо мерцающими. Минджи зависла, засмотревшись на лесную девчонку, совсем позабыв, как та красива. – Мне… Мне срочно нужно тебе кое-что сказать. Юхён стояла босыми ногами на холодных половицах ровно, не шатаясь, потому Минджи позволила ей остаться, не погнала в кровать, готовясь выслушать, что она скажет. Юхён мяла подол длинной ночной сорочки, короткие рукава обнажали чистые бинты от плеча до запястья, её худая шея от бледности будто светилась, как лунный ореол, острые ключицы привлекали минджин взгляд тем, как на них цвели лиловые пятна, но блёкло, едва заметно. Лесная девчонка казалась менее болезненной, но по-прежнему хрупкой, ослабленной под давлением боли. Она не двинулась с места, взамен неё Минджи упала обратно на диван, ожидая, что Юхён присядет рядом. Но Юхён осталась там, чуть поодаль камина. Вдумчивыми, затуманенными глазами цепляясь за образ Минджи, пугая непривычной серьёзностью во взгляде. – Юхён? – поторопила Минджи, накинув на ноги плед. – Я закончила читать книгу. – Да? – Минджи натянула на лицо добрую улыбку, но её сердце, само собой, неясно зачем, загрохотало в груди, будто поняв всё заранее. – Да, – она кивнула, начав жевать нижнюю губу. Волнуется. Но не смущается, что для Минджи было слишком ново. – И, мне кажется, я всё поняла. Не только благодаря книге! Она странная. Не совсем понятная. И мораль неясна. Но я спрашивала у Шиён, Боры и Гахён. Потом подумала об их словах и… Пришла к выводу. – К какому? – её голос неосознанно сел. Ответом Юхён выпалила, как-то сухо, без эмоций, словно пересказывала научный трактат: – Я люблю тебя. У Минджи застрял в горле вздох. – Как ты… – она почти начала захлёбываться в рвущихся наружу невнятных словах. Но усмирила чувства, сжав в кулаки повлажневшие ладони. – Как ты пришла к такому выводу? – Ну, – Юхён не разделяла минджино замешательство, ощущая себя совершенно спокойно. – Шиён сказала, что любовь – это всегда хотеть заботиться о ком-то, а Бора, что это значит, что ты можешь бесконечно находиться с кем-то рядом. И потом я спросила у Гахён, и она сказала, что любовь – это чувство безопасности. Юхён продолжала глядеть на Минджи тем же безучастным взглядом, пока Минджи, под её застывшими стеклянными зелёными глазами, будто горела об языки пламени, танцующие в камине. – И я поняла, что всегда хочу о тебе заботиться, что бесконечно могу находиться с тобой рядом и что в твоих объятиях – мне безопасно, – под конец она засмущалась. Подобные слова напоминали ей о близости с Минджи, от которой Юхён чувствовала себя едва не сумасшедшей. А потом, набрав побольше воздуха, выпалила, запинаясь: – И я хочу тебя поцеловать. А в той книге было написано, что… Когда ты любишь, ты захочешь целовать ту, которую любишь. – Вот, – закончила лесная девчонка, сцепив кисти на животе. – Мне хотелось тебе об этом рассказать. Язык прилип к нёбу. Минджи поняла, что больно закусила внутреннюю сторону щеки, что ноют ладони от вмятин от ногтей. – Это всё? – само собой слетело с губ. – Да, – Юхён не обиделась, а осталась довольной, что рассказала. – Тогда иди в кровать. – Хорошо. – Тебя проводить? – Нет, я дойду сама! – лесная девчонка радостно, озорно улыбнулась и развернулась на пятках, шустро уносясь прочь. Минджи прислушивалась к звукам, ожидая, что услышит грохот и пойдёт поднимать упавшую неловкую девчонку. Но шума не прозвучало. Минджи сидела в гостиной пришибленной к дивану, с хаосом, с бурей, штормом, и сердце стучало так громко, разламывая кости, грудную клетку, стучало кровью в ушах, в кончиках пальцев. Она с затяжным вдохом и выдохом откинулась на мягкую спинку дивана, зажмуривая глаза до разноцветных серебряных клякс, так схожих со звёздами в юхёновых зрачках. Возможно, Минджи знала, что Юхён испытывает к ней подобные чувства. Она понимала, что Юхён начнёт испытывать к ней тёплые чувства, безоговорочно была готова к этому. Но. Но. Минджи не знала, что отреагирует таким взрывом чувств внутри. В ушах эхом звучали беспечные, беззаботные, несправедливо честные слова лесной, глупой, маленькой, неразумно милой девчонки, что нехотя, просто существуя рядом, вводила в ступор, рождая в груди неожиданные чувства, которых быть не должно.        Я хочу о тебе заботиться. Я могу бесконечно быть с тобой рядом. В твоих объятиях мне безопасно.        Минджи с хныкающим, жалким звуком, вновь вздохнула, прикрыв запястьем веки.        И я хочу тебя поцеловать.        Не убирая с лица рук, Минджи, сорванным на хрип, на шёпот, на ненужное отчаяние голосом проговорила в тёмный потолок: – Я тоже.