Credendo vides

Если бы меня спросили, верю ли я в Бога, я бы без зазрения совести сказал бы, что да - по четвергам и воскресеньям. Именно в эти памятные дни ко мне приходит воодушевленный священник, который больше напоминает мне некромага, уверенного, что сила его от бога. До смешного глупо. Он тычет мне в лицо священным писанием, дышит на меня горьковатым дыханием, неприятно отдающим медовой настойкой, которой он, видимо, полощет по утрам немытый рот, и изгоняет из меня цыганский дух. Я даже знаю, чья эта забота. Разумеется, я мог за себя постоять. Справиться с одним или двумя, может, если постараться, тремя взрослыми мужиками, но когда их больше, мне шансов не остается. Я, благо, смог спрятать Йо, а то, что меня поймали, совершенно не важно. Зато меня крайне забавило, какими глазами смотрели на меня полисмены, когда узнали. А потом и священники с семьей. И священники багровели от ярости на дьявольские цыганские проказы, а моя семья зеленела от ужаса. Все, кроме ублюдка отца, который плакал горше всех, мол, счастье-то какое! Его первенец, его любимый сын жив! И потом сам отослал меня, якобы дух цыганский выводить из крови Святым Словом. Дома я пробыл всего сутки, и все эти чертовы сутки моя мать плакала и умоляла меня сказать хоть слово. Но я молчал. Что я мог ей сказать? Под утро, прежде чем за мной приехал экипаж, заходил отец. Если честно, я не на шутку перепугался, потому что он легко мог изощренным способом убить меня и сказать, что так и было. Но он просто сел напротив меня в кресло, расположился удобно и стал смотреть. Раньше я бы сел в точно такую же позу, ответил бы ему прямым взглядом, но тогда я подтянул ноги к груди, обнял колени одной рукой и укрылся одеялом, да смотрел на него волком. Нет, я уже не боялся, но я не хотел, чтобы он увидел хоть отголосок своего сына. Он пытался что-то во мне рассмотреть, а я сжимал под одеялом шпильку, которую вытащил из прически матери накануне, и готов был в любую секунду воткнуть ее острие прямо ему в горло. Только бы он рыпнулся ко мне. - Как себя чувствуешь? - спросил он с долей настоящего любопытства. Разумеется, сам приказал меня заколоть, а теперь пытается сообразить, как я выжил, и связано ли это с Йо. - Отлично, - спокойно отвечал я, не отводя взгляда волчонка. - Помнишь, что с тобой произошло? - Помню, - уже с улыбкой отвечал я. Но она не произвела на него впечатление, а я понял, что он совершенно этого не боится. - Где твоя кукла? Меня бесит, когда кто-то называет так Йо. Тем более его грязный рот, вообще недостойный упоминания этого цыгана. - Ушел, - только и ответил я. - Куда? - Не знаю. - Не лги мне, ты был в таборе. - Не был нигде, кроме Помойки. Отец хотел кинуться ко мне, возможно, ударить, но остался на месте. А я уже просто не мог сдержать улыбку. - Твой поставщик, кстати, кроме фальшивой позолоты, чеканит фальшивую монету и торгует на Той Стороне телами ваших девок. Ты знал? - кажется, я вошел в азарт. Я прекрасно осознавал, к чему могут привести подобные реплики, но не мог сдержаться, потому что на самом деле хотелось выражаться крепче. - Они, оказывается, совсем не против ублажать тот сброд, что остался от цыган во времена Золотой Холеры. Я, кстати, видел, как каждое мое слово отражается на его мясистом лице складкой, словно я бью ладонью. Его бесили не столько подробности, сколько то, что цыганскую историю я знаю лучше, чем историю аристократии. - Какого это? - внезапно спросил меня отец, будто мы просто болтаем. Я нахмурился, не понимая, о чем он. - Предать свое графство и семью? - Тебе ли не знать? - шипя, выговорил я, но он уже продолжил: - Плюнуть на все, что у тебя было. Я уже напрягся было, чтобы ответить, но он склонился ко мне: - Ты ведь имел этого цыганского принца, не так ли? Меня отрезвило от бешеной ярости только то, что острая шпилька, которую я сжимал в ладони, немного проткнула мне ногу. - Нет, - выдохнул я, справившись с собой. - Не смей так говорить. Отец, наверное, хотел рассмеяться, но вдруг закашлял. - Значит, имел, - сделал вывод он. - И как? Такой же идеальный, как сделан? - Он не кукла. Он человек, - спустя пару секунд сказал я. Отец подумал, что задел меня, вывел, но мне вдруг стало легче. - И да, он прекрасен. - Его повесят, - глухо выговорил отец. - Сперва попробуйте отыскать, - усмехнулся я. Мой Йо и со стеной при необходимости сольется. - Как он двигается без тебя? - Мы сняли Тамаш, - я невольно начал расплываться в улыбке. О, боже, это же такой шанс. - Каким образом? - Тебе-то зачем? - усмехнулся я. Мне просто хотелось оттянуть этот момент. - Любопытство. Я чуть в голос не рассмеялся. Я заметил, что отец начал нервничать – он явно не знал о последствиях проклятья, но он никогда не был глуп, и моя широкая улыбка, полыхающая на уголках дьявольским пламенем, заставила его облиться холодным потом. - Я переспал с ним, - сладко выговорил я, заваливаясь на бок на ту самую кровать. А отец почувствовал неладное, но не мог что-либо сделать, лишь смотрел на меня диким взглядом человека, который отказывается верить в свой конец. Я сам почти чувствовал, как кровь в его жилах стынет, а сердце замедляет ритм. Наверное, я был похож на сумасшедшего, но мне доставляло настоящее удовольствие видеть, как он застывает. - И дико, до дрожи, до безумия… До беспамятства я любил его в тот момент. А когда отец, наконец, превратился в обожжённый песок, мне стало все равно. И я воткнул шпильку ему в горло и резко дернул ее, чтобы фарфор откололся, а голова разбилась об пол. И мне не было жалко, словно просто игрушку сломал. Сломал и выкинул – я просто растоптал тело и смахнул осколки какой-то тряпкой под половицы. Мне, правда, было совершенно все равно. Он мог бы сколько угодно оскорблять меня, сколько угодно угрожать или давить на жалость, мог бы попытаться убить меня еще раз, но я никому, никогда, и ни за что не позволю оскорблять Йо. А особенно этой твари, пожелавшей убить своего сына, убивавшей цыган, грязной и лживой твари – даже упоминать о нем. Мне не было страшно, я и так знал, что меня ждет келья до конца моих дней, потому что люди откажутся верить в то, что я не околдован. И не сразу столкнут на меня пропажу отца. А если подумать, то монастырь куда хуже тюрьмы. Когда в комнату вошли слуги и полисмены, я не сопротивлялся. Я мог бы убить каждого, но Ма Голдва намекнула и мне, и Йо, что это нам дорого обойдется. Иногда я даже думал, что я поэтому не могу к нему прикасаться теперь. Признаться, первое время меня забавило, как что-то живое стекленеет, узнав эту тайну. Да я и сам внутри становился неживым и очень хрупким, словно неосторожное движение, и все внутри расколется. Поэтому я послушно шел к экипажу. Я был уверен, что Йо найдет меня, где бы меня ни заперли. Я неустанно звал его. Я так хотел прикоснуться к нему хоть на секунду. Я не знаю, куда меня привезли, потому что карета была закрытая. Мать плакала и стонала, и ее крики я слышал еще долго. Ехали мы долго, и более менее прямая дорога уже очень скоро сменилась кочками и ухабами, да такими крутыми, что меня укачало. А в монастыре меня встретили с распростёртыми объятиями, словно всегда только меня и ждали. Обращались со мной так, словно я пострадавший. А меня забавило то, что самое мое большое счастье, мою любовь, считают моим проклятьем. Хотя, может оно так и есть, но ради этого стоит гореть в аду. Чем дальше я был от Йо, тем больше я сходил по нему с ума. Тот день, мой первый день в монастыре, был морозным и свежим – по мерзлой земле было страшно ступать, мне казалось, что я иду по накрахмаленным простыням, хрустящим под моими ногами. И светило яркое, но еще холодное солнце. Мне не было грустно. С тех пор прошло уже очень много дней, семьдесят восемь, если быть точнее. И за эти дни я узнал все прелести церкви. Сперва всё кажется настолько кипельным, что от этого тошнит. В тебя тычут Священным Писанием, переодевают в какие-то кружева, в которых ты напоминаешь сам себе одну из слащавых кукол Тамаша или невесту на выданье, хотя все послушники как один называют тебя ангелом. Мои косы расплели, волосы отрезали – немного, но теперь после ванны я любил запрокидывать голову назад, чтобы мокрые пряди доставали до поясницы. Каждый день в меня вливали столько бреда, разговаривали со мной, давали соленые треугольные крекеры, словно лошади сахарок, за отлично выполненную работу. А потом приехала она. Леди, как многие ее тут называли, напомнила мне аккуратный розовый куст среди плюща. Совсем юная, милая, скромная, истинная добродетель, она прогуливалась по тропинкам сада у монастыря, периодически поднимая ручку, чтобы убрать в чепчик выскочившую прядь белых волосы – кружева падали с ее руки, открывая взору аккуратные пальчики, похожие на розовые ракушки. У меня, откровенно говоря, челюсть упала, когда я узнал, что все это – и своды, и храм, и кельи, и мы – ее. Собственность. И я не мог ее не заинтересовать. Кто ж знал, что именно это чудо с нимбом на голове, ударит меня первой. Я вел себя лапочкой. Я был послушен настолько, насколько только мог. Я только один раз попался на том, что пытался проникнуть в голубятню, но был пойман и за это неделю мыл полы. Дело давалось сложно – на стороне Света никому бы в голову не пришло дать мне тряпку в руки, а в таборе подобными делами занимаются женщины, хотя первое время я помогал Матильде, но та быстрее вены себе перережет, чем даст мне в руки уборочный инвентарь. В прочем, я не жаловался – мне даже нравилось дышать влажным деревом и смотреть, как грубеют мои пальцы. Но Леди это не остановило. Ей казалось, что я достаточно согрешил, и два месяца в ее тюрьме меня не исправили. Я терпел все: и разговоры о Боге с ней, и какие-то пытки, которые и пытками нельзя назвать с виду. Но было дико больно и неприятно, и ее потуги заставить меня грешить еще сильнее. Но в один из дней она принесла весть, от которой кровь в моих жилах застыла, словно я превратился в куклу. Цыгане сбились с ног, ища меня, но у них не было даже зацепки. Табор гнали от города все дальше и дальше, прогоняли цыган, как собак, обвиняя во всех грехах, в том числе в смерти моего отца, которого, к слову, так и не нашли. Война еще не началась, но бунты и революции похуже войны. И в один прекрасный день мой Йо понял, что пока не наведет шума, не сможет меня отыскать. И он пришел на бал – прямо к аристократии, прямо не скрываясь, просто вошел в зал и, если верить словам этой мазохистки, громко осведомился, какая сволочь тут понимает на его языке, чтобы ответить ему на парочку вопросов. Я знаю, что тогда там же были и Рен с Хоро: отлично себе представляю, как во время речи моего возлюбленного Юсуи показывает ему большой палец, а Рен беззвучно хлопает в ладоши. А потом они вальсируют мимо под какую-нибудь языческую музыку, хотя это уже излишки моей фантазии. Я понял, на что рассчитывал Йо, и Леди это поняла – когда во дворец сбежалась вся аристократия и полиция, цыгане могли вернуться в город. Но вернулись или нет, пока никто не знает. Но хуже всего другое – Йо успели схватить. Его просто не смогли вырвать. И ему грозит повешение через три дня. - Знаешь, что гласит закон? – спрашивала меня Леди, вглядываясь в мои безжизненные глаза. – Цыгана повесят. А тебя, как его игрушку, заставят на это смотреть, а потом выпить мышьяка. Я думаю, ты знаешь, за что. Это, я так понял, уже все знают. Не знаю, откуда корни растут, но явно вся сторона Света уже судачит о том, что я любовник цыганского принца. Я испытал бы дикий позор, если бы не любил его. А она еще и подлила масла в огонь: - Он, кстати, тоже здесь. Я так захотел убить ее, растоптать, вырваться, чтобы найти своего Йо, что мне было все равно как, и сколько я за это отдам Дьяволу. Тайна проклятья Тамаша сама сорвалась с моих губ и… Ничего. Леди только пожала плечами и сказала, что и так это знала. Долгие два дня я провел в той же комнате, где она разговаривала со мной. На том же стуле. С той же веревкой на руках. Пока, наконец, меня не вывели и сразу завели в закрытый экипаж, куда не проникает даже луча солнца. А когда долгий путь закончился, мне в язык воткнули иглу, с привязанной к ушке красной ниткой, за которую дергали, если я пытался хоть что-то промычать. Я так ненавидел все в тот момент. Моя мать закрывала лицо ладонями, когда видела меня или слушала, что я якобы творил в монастыре. Зато я ощутил себя почти королем – меня посадили чуть ли не у самой виселицы, связанного, да еще и в решетку. Собралось столько народу, сколько на рождении моей сестры не присутствовало. И я увидел Йо. И все это было так ужасно, что хотелось вены себе выгрызть, но в то же время я был бесконечно счастлив. Йо был очень спокоен, но я видел, что его черные глаза влажные и красные – он просто, как и я, уже все выплакал. Я не верил в то, что все случится так, как описывала это Леди, я верил, что произойдет что-то из ряда вон выходящее. Что мой любимый, как всегда, выкрутится. А когда он, такой прекрасный на фоне всех собравшихся, с накинутой петлей на шею, одними губами сказал, что любит меня, я даже не смог ему ответить. Потому что язык онемел, а любая попытка пошевелить губами заканчивалась болью и провалом. Но я верил до самого конца, даже тогда, когда рейка под ним сломалась, и его тело еще дергалось в агонии несколько минут под крики собравшихся смотреть на справедливость. Я пытался убедить себя в том, что мое прикосновение его оживит. Но смотрел на кровь, хлынувшую из его носа, и понимал, очень медленно и дико болезненно, что ему не поможет ничего, даже если я буду Бога молить дать ему мою жизнь. Он умер. И прямо при мне на столбе, где он висел, прибили табличку с аккуратной надписью «Credendum Vides». И мне было плохо, было так горько и больно, что я просто не мог заплакать или выдать свою утрату иными эмоциями – я был спокоен, потому что чувствовал, что умираю тоже. Я знал, что умру без него. И, о боже, как мне хотелось поскорее выпить этого мышьяка, но никто не спешил нести мне кружку. Метательный нож вошел прямо в букву «V» на табличке, после того как рассек веревку, а безвольное тело моего возлюбленного упало на помост. Цыгане прибыли, но опоздали, и все равно сейчас они напоминали для аристократов холеру или чуму – так они начали пятиться, увидев на себе черный взгляд их несчастных глаз. Йо любили все. Я не был удивлен и не пошевелился, когда один из цыган подошел ко мне и, развязав руки, осторожно вытащил иголку из моего языка. Я не шевелился, когда некоторые люди начали бежать с площади. Даже когда две толпы – черная и белая, смешались в драке. Но когда мне на плечо легла рука Короля Цыган, а затем Микихиса сам сел возле меня и крепко прижал мою голову к своей груди, я расплакался так, как никогда не плакал. Истерично, надрывно, до нехватки воздуха в легких. Я вытирал слезы о его плечо, но не мог отвести взгляд от Йо и поверить, что там лежит именно он, а не фарфор. Застывший, бледный, просто случайно измазанный на лице красной краской. Я начал рваться. - Хао! – Микихиса уже орал, пытаясь перекричать дерущихся и достучаться до меня. Но я выл, не в силах даже сдержать крик, и совершенно его не слышал. – Хао, успокойся, его уже не вернуть! Цыгане очень своеобразно относятся к смерти – как к давнему другу. Да, Мик проплачет еще очень много ночей, еще будет шептать в холодные пальцы сына нежные слова, еще поболит его сердце, но я разом потерял и смысл жизни и того, кого любил так, словно кроме этой любви у меня внутри ничего и не было, кроме сжирающего огня. Я вырвался. Меня задели чем-то, когда я пытался добраться до его тела, но я не обратил на это особого внимания. Йо был еще теплый, такой родной и свежий, словно утро, что мне казалось, что его теплые губы мне еще ответят. Но они не отвечали. Дальше для меня все было как в тумане – я не помню, как мы бежали, потому что цыган все равно оказалось меньше, не все успели вернуться домой вовремя. Я не чувствовал усталости, хотя сам нес Йо на ту сторону реки Дэв. Я знал, что это только начало, хотя для меня все закончено. Я не просил у Мика прощения, хотя понимал, что это наша любовь погубила Йо и развязала войну, но я знал, что, услышав мои извинения, Король Цыган просто даст мне по лицу. Когда я впервые увидел Йо, тоже в коробке, тоже такого же бледного и прекрасного, я испугался. Мне было страшно и сейчас – в его гробу было столько цветов, а щеки так смазали пудрой, что казалось, будто он просто спит. Цыгане не отмаливают усопших. Они устраивают пир. И этой ночью был такой пир, на котором точно танцевали все души, может, и сам Йо, но я не видел этого. Кто-то принес мне тарелку с едой, тихо поставил ее на комод у гроба и скрылся. Я помню чувство смерти, ведь меня уже убивали. И сейчас я знал, что со мной происходит все то же самое, просто куда медленней. Уже на рассвете, когда комната Советов наполнилась бледным светом сумеречной зари, я немного очнулся и выкинул некоторые цветы из гроба прямо на пол. Я чувствовал щекой и руками, какой Йо холодный. Словно фарфор, но такой по-человечески мягкий. Я плакал в последний раз сквозь улыбку: мне было все равно где быть с ним. А на утро нас, наверное, нашли и содрогнулись. Я укрыл нас своими волосами, ни капли не жалея, что умираю. И белые цветы на полу, а к гробу вместо портрета и черных лент прибита табличка:

Credendum Vides