я вернусь уже ночью
22 августа 2021 г., 12:00
«Расскажи, как звёзды гаснут перед рассветом, Как становится пеплом каждая из твоих сигарет, Как ты впадаешь в депрессию перед летом. Как ты говоришь с теми,
кого больше нет».*
Октябрь. Две гласные и пять оставшихся непонятно чего. Впрочем, так же, как чувств у Джисона. Эти прилипшие к губам изолентой вечности «он» и «моя болезненная зависимость» — «о» и «я», но всё остальное… Долбанная бездна, как результат позабытого, искривлённого от депрессии родного языка. Что там в алфавите ещё существует кроме гласных? Что там ещё в мире существует кроме чувств к нему? Какие к чёрту зрение, слух, осязание, обоняние и вкус, когда почувствовать себя даже не живым, а хотя бы просто существующим в мире без него — страшно? — Где ты, где ты, где ты… — шёпот хриплый, на слух почти прозрачный, но и услышать, кроме мебели, его некому. У обычных людей жизнь закручивается летом — искренней временностью, а у Джисона запустилась и остановилась в разгар осени с последствиями в не менее искреннее «навсегда». С последствиями, сравнимыми с запуском гоночного автомобиля, мотор которого многообещающе рычит перед тем, как превратиться в скрученный металл у всех на глазах. Обычных людей осень закономерно поджидает после августа с холодным оружием за пазухой. Однако, увидев именно Джисона однажды, она отчего-то решила: нож — это слишком легко, так почему бы не расправиться с тобой с помощью рождённого октябрём мальчика? — Пожалуйста, отзовись… Я… Я… — Джисон переворачивается во сне тысячный по счёту раз, щурит и без того закрытые глаза, повторяя одно и то же имя: — Минхо… Его карамельными глазами, балансирующими между уходящим летом (последними тёплыми деньками, их идеальной погодой) и подступающей зимой, которая шансов не оставит — только надежду, от которой в будущем будет ещё больнее. — Отзовись… — реальность — туман, а краснеющий кончик носа утыкается в подушку, размазывая по ней влагу с лица. Руки сами тянутся в сторону, к краю кровати, не понимая, что наступающее успокоение именуется разве что самообманом. Джисон обнимает крепко и выдыхает уже без бьющей по вискам паники. Всё больше не кажется таким безысходным и оттого страшным, как во сне. Его изящными руками, кривыми пальцами, тонкими запястьями — всем созданным как будто для самого Джисона. Его руками, прижимающими к своей груди крепко-крепко, пока кошмар не отступит. Его руками, убаюкивающими так хрупко и робко, словно Сон — фарфоровый, и тому, кто его разобьёт, светит смертельный приговор. Побитые костяшки в невидимых трещинах ведь не раз доказывали, что могут не только приласкать, но и рискнуть убить каждого, кто сделает Хану больно. Самое безопасное место Джисона в его объятьях, а самое спокойное место Минхо — под ресницами младшего; загляни в эти звёздные омуты, ведущие в другие Вселенные, и поймёшь, как людям удаётся прятать языки пламени за внешним спокойствием однодневного штиля. Взгляни всего раз, и вся боль отступит. И так хоть всю ночь. А хотелось бы, чтоб и утро. Хотелось бы, чтоб всю жизнь. — Я ведь… Сорву голос, пока буду звать тебя… — ресницы дрожат, поднимаясь. Его умением говорить: подбадривать и выбивать из головы всю дурь, которой у Джисона всегда навалом. Его умением успокоить, вовремя промолчав; такие моменты ведь тоже временами нужны. Его удивительной особенностью всегда знать, где у Хана болит — хоть душа, хоть по неосторожности простуженное тело — и как излечить. Джисон уже давно вернулся в сознание, чтобы понять — сон прошёл. Кошмар из него закончился, только вот не кошмар из жизни: он всегда на своём месте. И обнимать, думая, что успешно обманул свою боль, приходится одеяло. И если обычные люди летом оживают, Джисон впадает в спячку; нет никакого смысла существовать в тёплое время года. С наступлением холода хотя бы грусть возобновляет свой статус, хотя и в тёплое время года не берёт выходных. Какая мотивация жить остаётся, когда однажды ты возымел панацею, защищающую тебя от всего плохого в этом мире, а затем внезапно её лишился? Снаружи ещё не посветлело, но телефон уже разрывается от звонка. — Алло, Хан? — связь передаёт так громко, что голос слышен, даже если не прикладывать к уху трубку; младший и не прикладывает. Джисон больше не может и не хочет проваливаться в другой мир, даже если он — Морфей. Если Земля, как однажды сказал его Ли — это чистилище, то Джисон закономерно попал в самую худшую его часть. Он оказался недостаточно плох для Ада, но и никогда не был хорош для Рая. — Я знал, что ты не спишь. А рутина Хан Джисона простая, поэтому его друзьям и знакомым не трудно угадать, во сколько и что именно он делает. Ночью вот, Чанбин знает, Джисон долго или вообще не спит: тело просит, но разум мучается, проткнутый насквозь когтями тревожной бессонницы. — Почему звонишь? — звучит ответное, абсолютно незаинтересованное чужой заинтересованностью. Провал в сон сравним с потерей сознания, а затем следует его логическое завершение — поверхностная фаза и сонный паралич вишенкой на торте. Раздирает веки, словно щипцами, ровно четыре-пять утра, и Джисон, в попытках дожить до рассвета, сидит перед сквозящим балконом с запотевающими от разницы температур стёклами. Выкуренная пачка сигарет напротив открытой форточки, посиделки на кафеле в ванной в одной майке, снова слёзы. Вокруг дым. И так по кругу. Звонок старшего попадает ровно на второй. — Я хочу, чтобы Хёнджин пожил вместе с тобой недолго. Его выгнал брат-зожник из квартиры. Ничего особенного, говорят, что засранец опять курил. Ну и ты сейчас куришь, правда? Вместе с балконом сквозят и слова в голове: вторят о чувствах, которые на сердце уже как татуировка, только свести её невозможно. — Да, — Джисон говорит настолько тихо, что не было бы разницы с «молча», если бы Со его плохо знал. Но он разбирает, а затем даже отвечает: — Вам тогда точно будет хорошо вдвоём, парочка с потенциальным раком лёгких. Бросай курить, как будет время, ладно? — Ладно. — Хотелось бы, — улыбается Чанбин своей фирменной: только один уголок губы приподнят. Значит, возможно, осуждает. А может быть и понимание так выражает, — чтобы ты хотя бы раз ответил так всерьёз. Почему бы не расправиться с тобой с помощью рождённого мной мальчика? — думается осени. И она решается: его глазами, его руками, его заботой и любовью — всем настоящим. Она дарит своё лучшее октябрьское творение в этом самом десятом месяце Хан Джисону. Искренней безвременностью, потому что, в отличие от лета, послевкусие от встречи не проходит. — Скажу по секрету, — выдыхает почти всё через нос Джисон, прикрывая глаза и сразу же утыкаясь лицом в рубашку оверсайз, — мне ни курить не хочется, ни бросать. Осень и правда дарит, но только для того, чтобы потом с жестокостью отобрать. — Но это не единственное, чего мне не хочется, — и не единственная плохая привычка, которую не хочется бросать. — Пусть твой Хёнджин заселяется, но не раньше, чем через неделю. Любовь к мёртвым тоже плохая привычка. — Отлично, — Джисон не видит, но чувствует, как довольно кивает старший. Хан кутается в чужую рубашку, пока в голове только одно единственное имя и желание поскорее послать Со подальше, чтобы не мешал его утреннему расписанию — сеансу успокоения (или может всё же саморазрушения). За окном потихоньку тарабанит дождь, пряча за собой весь маленький свет от восхода по крупицам, и на улице словно не снова надоевшее утро, а затянувшийся на долгие годы вечер. Свет на кухне всё ещё выключен, и батареи нагреются явно не на этой неделе. — И ещё, — говорит Джисон напоследок. — Мм? — воодушевляется старший, переспрашивая с интересом. — Не звони мне больше, ладно? Потому что жить я тоже больше не хочу.***
Ли Минхо. Пользователь был в сети 25 октября 2020 года в 3:25. Ровно год. Джисон опускает уставшие веки, а его истощённое лицо с синеватым оттенком ловит ещё более синий отблеск экрана. Он протягивает к нему тонкие пальцы с обкусанными ногтями и ободранными кусочками кожи по краям. Кольцо у фаланги безымянного — оно оттуда никогда и ни на секунду не исчезнет. Хан печатает в привычной скорости.jisungee: с днём рождения, Минхо-хён
Отправляет. Джисон часто пишет старшему таким образом. Минхо уже не ответит (просьба не использовать слово «никогда» при Джисоне, пока он жив, есть риск не справиться с жжением в области сердца), но это совсем неважно. Теплится маленькая надежда, что существует место, куда все эти письма доходят.jisungee: сейчас тебе могло бы исполниться двадцать. а помнишь, как в пятнадцать ты сказал, что хочешь сделать что-то стоящее для этого мира?
Хан, который всегда писал с маленькой буквы, никогда не мог понять, почему: мир ведь почти ничего хорошего не сделал для Минхо. Однако на это старший всегда отвечал: «Неправда, этот мир сделал очень много ценного, когда подарил мне тебя». Джисон откладывает телефон, словно ждёт ответа на вопрос перед тем, как сознаться во всех мыслях, что разъедали здравый смысл без поддержки Ли как металлическую ложку в кружке кислоты. А затем всё-таки продолжает писать с небольшими паузами.jisungee: но я надеюсь, что ты помнишь…
jisungee: я, конечно, не мир, но ты таков для меня до сих пор.
Хан снова достаёт из шкафа любимую рубашку Минхо, которую тот так и не забрал после их расставания.jisungee: я думал, что от нас с тобой и правда останется какой-то серьёзный след, хотя бы в рамках нашего сознания.
jisungee: все наши воспоминания и то, что мы создавали вокруг — оно ведь было просто так, да?
Не прочитает. Не ответит. Больше не будет онлайн. Ему сегодня двадцать, но он никогда и ни за что не станет совершеннолетним. Джисон открывает газ, оставляя его в таком виде.jisungee: можем ли мы из того счастливого, но прошедшего «прямо сейчас» подумать, что… от тебя вместо следа в истории останется только плита метровой высоты, белая рубашка в полоску, а от меня…
jisungee: мне кажется, что если бы ты увидел меня сейчас, то подумал бы, какая я размазня
jisungee: мы обязательно увидимся, поэтому…
jisungee: больше всего боюсь твоей реакции на то, что со мной стало.
jisungee: пожалуйста, не ругай меня сильно, когда я снова произнесу твоё имя странно, минхо-хён
Он листает наверх, возвращаясь больше чем на год назад, в день, когда Минхо оставил последнее сообщение. После этого они говорили лишь раз по телефону — перед самой смертью старшего. 12 октября 2020 года, 00:34. leeminhoo: где ты? leeminhoo: я вернусь уже ночью, думаю буду поздно leeminhoo: на работе задержалиjisungee: почему ты мне это пишешь?
leeminhoo: я знаю, что тебе на меня всё равно leeminhoo: но ты мне очень важен, джисон leeminhoo: я не могу без тебя дышатьjisungee: мы расстались, минхо
13 октября 2020 года, 12:31. leeminhoo: я напился на работе leeminhoo: представь, что я тебе ничего не говорилjisungee: не пиши мне больше, ладно?
leeminhoo: прости Он поднимает рубашку Ли вверх и накрывает своё лицо, руками наощупь находя стены; шатается по комнате, пока дым медленно заполняет помещение. Она всё ещё пахнет, как Минхо. Она на каждом сантиметре пропитана нотками его аромата, поэтому с ней к воде Сон не подходит и на пушечный выстрел. Вот так, вдыхая полной грудью, прикрыв заплаканные глаза, удаётся представить, что он рядом — прямо перед ним.jisungee: прости меня за то, что просил больше не писать мне. сейчас бы я отдал всё, чтобы поговорить с тобой ещё хотя бы минуту
— Я ведь не буду осуждать тебя за то, что оставил сначала меня, а потом и этот мир. Я пойму: ты, наверное, любил наше яркое детство на двоих и просто не хотел переставать улыбаться. «Раньше ты был намного выше меня, но теперь тебе не хватает целых три метра роста, представляешь? Скоро мы сравняемся снова, хён».***
— Алло, Сон? — родной голос. — Почему ты звонишь? — вместо «привет», однако тоном Джисон уже не пытается казаться грубее, он от этого спектакля уже очень устал. Злость почти сошла на нет. — Я вернулся поздно сегодня… — его тембр такой же, только вот какой-то грустный. — Снова. Но уже в последний раз. Минхо же только по одной сдавленной гласной может понять, что Джисон кусает губы изнутри. — Ты серьёзно звонишь мне после того, что произошло? — так спокойно и тихо, будто вовсе не злится, хотя в душе всё кипит. Пару месяцев назад хотелось послать на три буквы, но прямо сейчас палец не поднимется нажать на кнопку сброса. Интуитивно. — Из-за того, что уволился? — Мгм, — положительно кивает Ли. Он сидит на полу в гостиной, из которой до двери тянется размазанная полоска крови. Держится за перевязанную ногу и жмурится от боли, стараясь не выдать лишних подробностей перед Соном. Минхо бросил школу, потому что ему было не на что жить — устроился на заводе, где чистил механизмы и контейнеры. Когда они с Джисоном были вместе, он каждый божий день повторно предупреждал и извинялся за то, что вернётся поздно: работать удавалось только в ночь. Он прекрасно знал, что Сон всё равно не сможет уснуть без него, поэтому, возвращаясь со смены, всегда приносил его любимые сладости. Каждый божий раз, с порога видя это очаровательное заспанное лицо, Ли успевал только принять душ, подарить ровно один успокаивающий поцелуй и крепко прижать к себе, гладя по шёлковым волосам. Младший, не закрывавший глаза всю ночь, засыпал вместе с ним мгновенно. — Сбрось, если хочешь, — звучит смиренно и так, будто Ли примет любой ответ. — Уже поздно, и я обещал, что больше не буду надоедать тебе. Но… Хочется спросить: «совсем нет гордости?», только вот, в таком случае — у Джисона тоже её нет, иначе бы не поднимал трубку в третьем часу ночи. Минхо это прекрасно понимает, отчего на лице появляется аккуратное подобие тёплой улыбки. Они расстались отвратительно. И без желания обеих сторон. — Что-то случилось? — Хан натягивает стервозную маску, мол, и не любил никогда, но толика переживания всё равно прорывается. Можно сколько угодно бесконечно делать вид, будто ненавидишь любовь всей своей жизни за то, что она — ушла! не пройдя! , унеся за собой все надежды и ожидания. Хан считает, что его жизнь из-за этого разрушена. А у Минхо она таковой была от рождения: абсолютно ненормальные члены семьи, ни джоуля тепла от родителей и окружающего мира, необходимость работать с малых лет без грамма поддержки. Причём сегодня — а он Джисону не скажет, чтобы не заставлять переживать — его нога застряла в механизме во время очередной ночной смены. Минхо не знает, насколько сильны повреждения, но хруст был слышен и крови очень много, а до ближайшей больницы слишком далеко. Поэтому он не нашёл ничего лучше, кроме как позвонить младшему, ничего ему не сказав. — Джисон, если ты не идёшь спать сейчас… Не мог бы ты, пожалуйста, поговорить со мной немного? Джисон и так спать не сможет, тем более после того, как поднял звонок старшего. Но Минхо ведь всегда сильный. Был, есть и будет. Пусть они и расстались, у их истории с печальным финалом было своё место для «счастливых мгновений», Джисон заменил своему хёну всё и всех — даже несбыточную мечту, сбывшись сам. Он подарил ему семью: заботу, когда тот по привычной невнимательности заболевал или ломал себе что-нибудь, а это было часто; друзей, которые никогда не задерживались рядом надолго; почитателей, которых Ли бы в другом месте не нашёл. Он даже школу не закончил, экзамены все завалил к чертовой матери, чем здесь хвастаться? Однако Джисон принимал его даже таким: не престижным, в почти не меняющихся цветах в одежде, стираной самым дешевым порошком. Как так вышло, что младший замечал только хорошее и мнения своего не изменил даже сейчас? После расставания тяжело было обоим, однако, по правде говоря, в этом не обвинишь никого, кроме обстоятельств. Так просто сложилось. Наверное, именно поэтому Джисона, что прежде обвинял старшего в том, что тот его «не захотел удержать», немного отпустило. Они впервые говорили по телефону вот так непринужденно, будто и не были вместе, зато — и не расставались никогда тоже. — Помнишь, что ты мне сказал тогда? — Бросай курить, — улыбнулся Хан, разглядывая потолок, — и меня бросай тоже. Минхо засмеялся уже более слышно. Джисон всегда имел проблемы с бессонницей и засыпал только с помощью Ли, словно тот был какой-то таблеткой. И даже сейчас, слыша его голос вот так — почти рядом, — находил чудотворное успокоение, пусть и неполное. — А потом ты и правда бросил меня, только в сугроб. — Прости, больно тогда было, наверное. — Больно, — но говорил он, быть может, вовсе и не о сугробе. — Мне сегодня правда, — Ли умело скрывает дрожь в голосе, — так тяжело уснуть. Мы пару месяцев назад настолько быстро разошлись, что я даже не успел заглянуть тебе в глаза. Я об этом очень жалею. Поэтому не сплю нормально не только сегодня. Джисон молча кивает, пусть его и не увидеть через телефонную связь. Сказать не может в ответ, потому что понимает — в отличие от Минхо самоконтроль у него высок не настолько, точно разревётся как девчонка. Ли это знает, поэтому просто продолжает говорить, пока может: — Мне очень жаль, что так вышло, Джисон. Я надеюсь, что ты ни в чём себя никогда не будешь винить. — Ты говоришь так из-за бессонницы? — Я просто хотел, чтобы наша история закончилась на другом диалоге, — Минхо сжимает руку на трясущейся от жжения ноге. Сбоку от него обезболивающее и успокоительное. Первое он уже выпил, поэтому боль понемногу стихает, пусть это и не решает основную проблему, которую решило бы сильнодействующее успокоительное. — Я тоже. Поэтому тоже скажу, ладно? Никогда не болей. Надеюсь, что у тебя больше не будет причин плакать. И что тебя больше не будем мучить я и бессонница. — И я тоже надеюсь на это, — уголки губ Ли поднялись вверх. — У меня к тебе только один вопрос… Можно задать? — Задавай всё, что хочешь, — одобрил старший, будучи готов ответить на всё, что угодно. — Ты хотя бы однажды… Любил меня по-настоящему? Минхо не уточняет, не говорит всяких «и сейчас тоже» или «а ты меня?», не оскорбляется, потому что вопрос действительно абсурдный по сути своей. Он отвечает максимально просто и лаконично, но так, как достаточно младшему: — Да. У Сона словно гора с плеч. — Хочешь, я спою тебе? — вдруг спрашивает младший, вспоминая, что когда у него была бессонница — Минхо крепко обнимал, а когда было наоборот — Сон пел колыбельные. Голос у него был мягкий и чуть высокий: под такой Ли засыпал почти что сразу. — Я был бы очень рад. Пустые пачки из-под таблеток валялись под босыми ступнями. Минхо прикоснулся виском к стене, представив, что кладёт голову на плечо Джисона, находящегося слишком далеко. У него был выбор: обезболивающее или успокоительное. Но выбрав что-то одно, он бы погасил только одну боль — физическую. Душевная ведь никуда бы не делась. Счёт на минуты, в ушах любимый голос: живой, настоящий, полный чувств, что не становились слабее ни на мгновение. Джисон поёт колыбельную — прямо как раньше. Поэтому Ли с легкостью исполняет его поручения: говорит «нет» боли, печали, причинам слёз, а главное — отсутствию сна. Под голос Джисона Минхо и правда засыпает самым крепким и безоблачным сном. Жаль только, что навсегда.
Примечания:
*неизвестный автор
