пока мы живы/while we are alive

      Привкус ментола на кончике языка, и неприятное покалывание в носу: дым заполняет помещение, окутывая тело Джисона.       Над ухом раздаётся звонок, вырывающий из сна. Хан резко раскрывает глаза, делая рваный, но глубокий вдох: запах гари отрезвляет. Как кричит от боли только что появившийся на свет ребёнок, которому в лёгкие впервые попадает воздух — так и хочется кричать Джисону. — Алло, Хан? Завтра у этого мудака день рождения, я знаю, что ты знаешь, но даже не думай его поздравлять, иначе всё опять пойдёт по…       Джисон моргает часто-часто, поднимая корпус, но всё ещё остаётся сидеть на кухонном полу.       Зрение. Свет на кухне горит — старая лампа, висящая на соплях и оттого шатающаяся, водит по комнате тени, периодически бросая блеск в зрачок и заставляя жмуриться, однако размытая картинка медленно становится чётче. Вкус. Во рту привкус железа — кровь, проступившая с собой же самим покусанных губ. Звук — перед ним кипит чайник, бешеный свист которого начинает быть слышен только сейчас, словно все волны пробиваются к ушным перепонкам в одночасье. Осязание. Он щупает пол, на котором сидит, руками, и наконец-то обхватывает телефон, поднося к уху. — Алло, блин, игнорщик! Всё пойдёт по пи… — Со?..       Запах гари. Яичница, превратившаяся в угольки, дымится перед самым началом пожара. К Джисону медленно возвращаются все пять чувств. А затем и осознание: «Поздравляем, вы пережили демо-версию смерти. Сейчас вам предстоит выбрать либо полную версию, либо вариант остаться живым», — горит перед глазами бегущей строкой, а затем исчезает, словно и не было. А может, Джисон всё это придумал? Только вот что конкретно? Сон, длящийся долгий год, где вся его жизнь разрушилась? Но почему он был настолько реальным?       Джисон пытается перезапустить разум, вспоминая, из чего состоит слово «октябрь» помимо гласных. И вспоминает успешно. Октябрь состоит из воспоминаний о Ли Минхо; и другими полон уже никогда не будет. — Сегодня… Двадцать четвёртое октября? — Может ты ещё год спросишь? Две тысячи двадцатый, — издевается Со. — А Хёнджина… Выгнали из квартиры из-за сигарет? — Ты чё, прикалываешься? Как кто-то вроде него станет курить? Он же у нас умница-красавица, — смеётся Чанбин, а всё в голове медленно начинает становиться по своим местам. — Я… Перезвоню тебе, — нервно сглатывает младший, вспомнив, что пора бы потушить горящую сковородку. Здание уже разрывается от появившейся при пожарной тревоге сирены.       Младший сбрасывает, оставшись сидеть на полу брошенной тряпичной куклой почти что в буквальном смысле. Но отныне брошенным быть не страшно: Хан наконец-то получает ответ на все свои вопросы. Осматривает свою кухню, и понимает, что большинства трещин, которые были на плитке — нет. Идёт дальше, чтобы увидеть: зеркало в ванной целое, он его никогда от злости не разбивал.       А Минхо, возможно, всё ещё…       Если ответ и правда положительный, то неважно, что будет с «ними», неважно, что они превратятся в «он» и «другой он», перестав быть единым. Всё, чего хочет Джисон теперь — рассказать Минхо то, что только что узнал сам.       Он срывается с места, оставив двери нараспашку открытыми. На улице толпа людей: случайные прохожие, наблюдающие за облаком дыма, что валит из его квартиры, и соседи, которые оставили свои в попытке спастись от пожара, разыгравшегося по глупости Хан Джисона из 213 квартиры. Сирена продолжает выть, пока Хан пробегает мимо пожарной машины.       На улице ноль градусов, на Джисоне дырявый свитер и штаны, на ногах ничего. Ещё и дождь начинает идти очень кстати; чтобы погасить пожар, устроенный им по случайности в многоэтажке — да, но не для босых пяток. Джисон ещё обязательно заболеет, но подумает об этом несколько позже: проблемы ведь нужно решать по мере их поступления. У него есть всего полчаса, солнце уже садится. «Я вернусь уже ночью, прости»; «я буду поздно»; «я задержусь». — Но я тоже буду поздно, — Хан дышит через раз, замирая перед оживлённой дорогой, хватается за сердце, чей ритм сильно сбит, — главное же ведь, что не слишком, правда? Дождись меня, хён…       Он бежит со всех ног, пару раз наступает на что-то острое, плохо видимое на влажном асфальте. Весь город начинает крутиться как на плёнке, медленно смешиваясь в монотонный серый — Джисон видит периферийным зрением, но пока бежит, задыхается даже не от волнения. От слёз. И от тошноты, вызванной волнением. — Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, я всё сделаю…       Минхо должен выходить на смену примерно в это время. А вдруг вышел раньше, не дождавшись? Вдруг не прислушался к своей интуиции?       Джисон почти врезается в дверь, стучит и без прекращения жмёт на звонок. И ему не приходится ждать долго: на его лицо проливается свет коридорной лампы, который медленно пропускает открывающаяся перед ним дверь. Мокрые волосы, не менее мокрая одежда, дрожащие, чуть приподнятые плечи — в этом растрёпанный, но невероятно удачливый Хан Джисон. Ибо успел. В глазах сияют слёзы, тут же их покидающие, и Джисон готов перед ним хоть навзрыд, но оставит это на потом. — Минхо-хён…       На лицо напротив можно много чего прочитать, и самое первое из палитры — это удивление. Они расстались отвратительно, но младший, больше ни за что и никогда бы не позвонивший или написавший ему, сейчас здесь — прямо перед ним? Шок, тут же получающий подтверждение изумлённым голосом: — Сон-и… — слишком нежно и мягко, чтобы быть правдой после всего, что с ними случилось. — Что ты здесь?.. — Минхо ведь в жизни не думал, что ещё хотя бы однажды младший так его назовёт. Ли пробегается взглядом по своей потерянной любви, не упуская ни сантиметра, и замечает, что у младшего кровоточат ноги. — Что случилось?!       И за него становится страшно. Только Джисон знает — ему за Минхо намного страшнее было.       Сон помнит, что обниматься через порог — плохая примета, поэтому без лишних слов перелетает через него, замерев с бьющим по вискам «три, два, один», потому что в конце отсчёта его ждёт самый счастливый момент в жизни. «Три», «два», и на «один» — он крепко прижимается к груди Минхо, через боль в стопах поднимаясь на носочки. Ли снова выше, а так хочется уложить свой приподнятый подбородок ему на плечо. Это младший и делает. Минхо хватает трёх метров, но скоро не хватит самому Джисону — на эту высоту он вознесётся над небом.       Минхо растерян, поэтому его руки не спешат обнимать Сона в ответ: они, замерев над хрупкой спиной с выступающими позвонками, дрожат как в десятибалльный шторм. Пока Ли, услышав тихий плач, не обнимает на этот раз уверенно. — Неважно, что будет с «нами», Минхо, — Джисон уже не сдерживается, боясь даже на секунду отпустить Ли, пока за спиной того видит кухонный стол. Рассыпанную аптечку, выуженные оттуда успокоительные и обезболивающие. Да, старший повредил ногу в тот день, но его можно было спасти: он не захотел быть спасённым сам, поэтому получил передоз намеренно. Это было самоубийством.       Этого ещё не произошло, но он уже наглотался успокоительного перед сменой. Джисон знает: из-за него Минхо-хён будет невнимателен на работе и получит травму, потому что побочный эффект — сонливость.       И Хан не знает, из-за чего его Ли не захочет жить: из-за него или из-за травмы, но разве это важно? Минхо не захочет жить, а этого ни за что нельзя допустить.       Минхо замирает вместе с ним так, внимательно слушая. — Во-первых, сегодня ты увольняешься. А во-вторых, неважно, что будет, понимаешь? Будем ли мы вместе или навсегда по-отдельности, полюбим мы новых людей, — голос предательски трусит, но останавливаться нельзя, — или никогда не сможем вновь, но, пожалуйста…       Хан жмурится до белых точек перед глазами, делая отрезвляющийся глоток воздуха. — Я хочу, чтобы ты знал, что пока мы живы — всё можно исправить. Мы всё исправим, даже если порознь, слышишь? Обещай мне, что ты всегда будешь в безопасности, — Джисон срывается почти что на истерику, дышит через раз, задыхаясь, но во всех этих эмоциях запредельно высок процент счастья.       Минхо-хён же здесь, живой, даже если теперь он — не его.       Ли успокаивающе гладит младшего по голове, скрывая слёзы сам. — Неважно, ради чего ты будешь жить… Просто живи, прошу тебя. И я обещаю, что тоже буду столько, сколько мне положено.       Минхо не повторит слов любви, пусть и чувствует её с той же силой, но. — Спасибо тебе, Джисон… За то, что был в моей жизни. Спасибо…       …Он повторит слова благодарности перед тем, как коснуться губ самого светлого и лучшего, что видел в своей жизни. Погладит по щекам, осторожно придержит за шею, подарив самый нежный во Вселенной поцелуй. Минхо будет существовать в этом мире, пока жива его память об «их времени вместе» и Джисон тоже, точно так же. Да, отдельно, но…       Они всё исправят, потому что у них будет лучшее преимущество:

Оба они будут жить.