Night Crawling

Depeche Mode ‒ Lie to Me

‒ Других пластырей не было, Сэм. Не перестанешь смеяться, – заклею тебе рот таким же. – Баки явно было не до шуток со стороны друга, он надеялся так же мирно проспать всю дорогу до особняка Земо. Шерон не очень радушно пожелала им счастливого пути, лишь добавила, что будет на связи. Прощаясь, она бросала взгляд то на Земо, то на Джеймса – словно слышала весь их разговор, ‒ так и было, скорее всего. От одной мысли об этом обоим становилось не по себе, ведь Гельмут показал свою слабую сторону, о существовании которой никому не следовало знать; а Джеймс показал свою мягкую сторону, которую он упрямо прятал за иглистым щитом, прочным, казалось бы, непробиваемым. Всю дорогу барон не мог уснуть – всё смотрел на пластырь на виске Барнса. Рыжий пёсик. Хотелось верить, что это – не какая-то издёвка, попытка вывести Гельмута на очередной разговор про него самого, про его личную жизнь, его психологические травмы. Часть Гельмута доверяла Баки, убеждала, что это хороший знак. У бывшего убийцы Гидры есть сердце, скованное самыми плотными льдами; закованное в подземельях его раненой души. Гельмут любовался, откровенно пялился, хотя понимал, что Джеймс может проснуться. И его вряд ли обрадуют такие взгляды. И всё же, наблюдая за тихим, размеренным дыханием Барнса, он думал о блокноте, который обнаружил в дорожной сумке. Список имён был ему в коей-той мере понятен: путь искупления, угрызения совести. Земо хотелось бы сказать, что для него это пройденный этап; что всё забыто навеки. Но вспомнив в деталях один-единственный день из своей прошлой жизни, он понял, что никогда не избавится от чувства вины. Одиночество, наступающее ему на пятки, будет напоминать, что никому Гельмут больше не нужен. Наверное, стоило в Сибири завершить начатое. Или в Рафте. Сибирь. С этим местом он ассоциировал Джеймса, того длинноволосого мужчину со взглядом потерянного ребёнка. Сразу же в воспоминаниях всплыла их первая встреча лицом к лицу. Гельмут активировал код, Зимний Солдат уничтожал всё, что было у него на пути. Тогда Земо и в голову не пришло разглядывать что-то светлое, привлекательное; Джеймс был средством для совершения мести. Из главных участников, ставших причиной разобщения команды Мстителей, остались только они двое. Никакого Стивена Роджерса и Энтони Старка. Только они двое. Но кем Барнс стал сейчас? Сейчас он точно не был марионеткой, лишь пешкой в игре, затеянной когда-то бароном. В нём заключалось нечто большее, более важное, духовно близкое. То, как Джеймс описывал свои воспоминания, чувства в своем блокноте, лучше всего показывало, как много у них общего. Они оба живут прошлым; отличие же заключалось в том, что Земо своё отпускать не хотел, желал жить им одним. Барнс, казалось, хотел всё стереть из памяти. Барон представлял, как тот мелко дрожащей рукой пишет строчку за строчкой, перечёркивает то, что кажется неправильным, ложным. Неподходящим нынешнему Барнсу, который не может склеить осколки воспоминаний, не приносящих боль, страх, злобу, ненависть к себе. Лучи утреннего солнца слепили в окно самолёта. Джеймс нахмурился во сне, с силой сжал подлокотники кресла. Солнце ярко освещало его лицо. Веснушки, такие светлые и едва видимые, которые Земо обычно не замечал, украшали россыпью щёки мужчины. «Вот-вот проснётся», ‒ подумал Гельмут. Бесшумно встав со своего кресла, он задвинул занавеску и замер, смотря на мужчину. Сердце Земо билось часто-часто, оглушительно громко для него самого. Он так хотел помочь Джеймсу, сказать, что, возможно, что-то к нему чувствует. Что-то давно ушедшее, что он чувствовал к некогда самым дорогим людям в его жизни. ‒ Чего застыл? – сонно бормочет Баки. Его глаза закрыты, но он ощущает присутствие Земо, пристальный взгляд на себе. Молчит. – Хотел попробовать, как в сказке со Спящей Красавицей? Разбудить прекрасную девушку, одним лишь поцелуем разрушить проклятье? ‒ Нет, я просто… Впрочем, не важно. Спрошу у Эзника, когда приземляемся. ‒ Бежишь от разговора. Нетипично для тебя. Если дело в пластыре, ‒ начал было Джеймс. ‒ Это тут не причём. – но Земо осознавал, что именно этот рыжий пёсик спровоцировал его воспоминания, заставил задуматься о том, что Джеймс значит для него теперь. ‒ Врёшь. – Джеймс встал с кресла, посмотрел в глаза Гельмуту. Два тёмных, благородного оттенка янтаря взглянули на Барнса и сразу же скрылись. Веки барона подрагивали, но он не боялся. Рядом с Баки он не боялся ничего, даже если бы тот задушил его тут, на этом самом месте, он бы мысленно его благодарил. Хотя, может, дело было не в стоящем напротив суперсолдате, а в самом Гельмуте, который всё не мог признаться себе, как его ведет от грубой силы. Как его будоражит мысль быть на краю пропасти, за шаг до смерти. Джеймс не сделает ему больно, по крайней мере, не сейчас, был уверен барон. Не стал бы тот так жестоко шутить над образом мальчика, считавшего собственного отца защитником. ‒ Если хочешь, я его сниму, ‒ продолжил Барнс. – Я ничего плохого не имел в виду. – он потянулся живой рукой к виску, хотел было отклеить пластырь, но Гельмут накрыл его руку своей. ‒ Не нужно. То есть, прости, тебе, должно быть, неприятно, когда тебя трогают вот так. Без разрешения. – Земо отдёрнул руку. – Для моего народа прикосновения значат многое, Джеймс, и мне трудно перевоспитать это в себе. Прости, что нарушил твои личные границы. Снова. Баки перехватил его руку, прижал к своему виску. ‒ Если для тебя это так важно. Для тебя, твоей памяти о сыне это много значит. Я понимаю, что прошлого не вернуть. На то оно и прошлое, чтобы уйти. ‒ Но сам ты не можешь отпустить своё, Джеймс. – Он провёл большим пальцем по пластырю. – Я бы хотел помочь тебе. Если бы ты позволил мне. ‒ Снова заигрывать со мной будешь? – Баки посмотрел ему в глаза, но тут же бросил, казалось бы, мимолётный взгляд на по-аристократически тонкие губы Земо, которые расплылись в печально-горькой улыбке. ‒ Я подумаю над этим. ‒ произнёс он, приподняв уголок губ. – Но я говорил о разговорах. О поддержке. Хотя ты вряд ли примешь это от меня. ‒ В тебе есть что-то человеческое, Земо. Мы могли бы начать с разговоров на более нейтральные темы. А потом я сделаю выводы. ‒ Разумно с твоей стороны, Джеймс. ‒ Сэр, приземление через двадцать минут, пристегнитесь, пожалуйста. ‒ нарушил их идиллию Эзник. Сэм встрепенулся на своем месте, потёр глаза. Увидев, что Баки и Земо стоят ближе друг к другу, чем обычно, напрягся: вдруг опять перепалку начали. ‒ Всё хорошо, Баки? – обратился к напарнику Сэм. Всегда волнуется, пытается защитить. – Снова пытаешься на него воздействовать? – с нескрываемым недовольством посмотрел на барона. ‒ И в мыслях не было. – ответил тот, застёгивая ремень безопасности. – Просто обсудили пару секретов. У всех старых знакомых они есть, не так ли, Джеймс? Баки, снова уставившись в окно, угрюмо кивнул в ответ. Земо, потерев руку об руку, заговорил о чём-то с Уилсоном. Джеймс же вновь погрузился в свои мысли. Сон, что приснился ему утром, был таким приятным, лёгким, навевал чувство ностальгии. Темноволосый мальчик, лет пяти-шести заходит на спортивную площадку. Где-то вдалеке играют в футбол дети. Мальчику нравится эта игра, он хочет подбежать к ребятам, присоединиться к ним, но вдруг замечает худого мальчика со светлыми волосами, который сидит с альбомом на коленях. Тот что-то с таким рвением рисует, что темноволосый решает, что футбол не так уж и важен. И он подбегает к юному художнику. Резко притормозив, вытягивает вперёд левую руку и говорит: – Привет, я Джеймс, а тебя как зовут? Мальчик вздрагивает, видимо, испугался. Он смотрит на нового знакомого и, немного замешкавшись, всё же отвечает: – Привет. Рад знакомству, я Стивен, – и слабо пожимает руку Джеймсу. – Ты умеешь рисовать? – интересуется темноволосый. – Прости, что я так странно себя веду. – Нет, не умею, но учусь. Хочу в будущем стать архитектором или художником комиксов. Надеюсь, из меня что‒то выйдет, – на этих словах он грустно улыбнулся. Тогда Джеймс садится рядом с ним и, обняв его, вдохновляюще говорит: – Я тебя ещё не знаю, но я верю в тебя. У тебя всё получится. – А я верю в то, что мы станем лучшими друзьями, Джеймс. ‒ Джеймс, кажется, нам пора, ‒ звучит за спиной. Голос знакомый, но Баки не может понять чей. Он оборачивается, но там уже никого нет. Не осталось даже ни маленького Стива, ни маленького Баки. словно растворились в воздухе. Лишь он взрослый. И он просыпается.

***

‒ Так мило с твоей стороны, что ты пытаешься меня защитить. – грустно улыбаясь, ответил Гельмут Джеймсу. Дора Милаж наступают им на пятки, и совсем скоро барон снова окажется в Рафте. В том месте, где ему и место. И они с Джеймсом не успеют поговорить, что, вероятнее всего, бесконечно обрадует Барнса. Не нужно будет изливать душу бывшему преступнику, манипулятору. Чудовищу, которое скрывает свой истинный облик за слезливыми историями и праведными планами об уничтожении суперсолдат. ‒ Никто тебя не защищает, Земо. – Уилсон всё ещё не показывал никакого удовольствия от общения с бароном. От его присутствия в их команде в целом. ‒ Вот же блять. – выругался Баки, глядя на экран телефона. – Карли подорвала склад запасов ВСВ. ‒ И какие потери? – на лице Сэма отразился ужас. ‒ Одиннадцать ранены, трое погибли. Они выдвинули список требований. Грозятся продолжать в том же духе, если его не выполнить. ‒ Ситуация становится всё хуже и хуже. Не знаю, как вы, а я бы хотел закончить это дело. И поскорее. – вступил в разговор Гельмут. – Вы же понимаете, что сам концепт суперсолдата опасен для людей. А идеи Карли… они подобны идеям нацистов, Альтрона. Мстителей. ‒ Мстители наши друзья. – с нескрываемым раздражением сказал Сэм. ‒ А нацисты – нет. – сказал Джеймс, встав у окна. ‒ Но Карли лишь ребёнок. – продолжал защищать её Уилсон. – Не будем же мы действовать радикально. ‒ Сыворотка усиливает всё плохое в человеке, приводит к тому, что человек, принявший её, считает себя равным богам. – Земо был уверен в своей правоте. – И всё будет становиться хуже, пока не придётся убить Карли. ‒ Да, но ты не совсем прав. – ответил Барнс. – Не все такие. Стив не был таким. Он, чувствуя себя оскорблённым, недовольно посмотрел на барона, который выглядел удивительно хорошо после утомительного полёта и бессонной ночи. Влажные волосы безупречно уложены, прядь ниспадает на его лоб. Тёмно-синий халат подчёркивает фигуру; немного, но достаточно для смотрящего на Гельмута Джеймса, открывает вид на кусочек грудной клетки. Ночью Барнс и не обратил внимание, сколько на том родинок. Несколько родинок на щеках, пара у тонких губ Земо. Шея и грудь мужчины тоже усеяны ими. «Совсем как кекс с изюмом», ‒ подумал Баки. ‒ Это так, Джеймс. Но Стив Роджерс был такой один, не правда ли? – взгляд Земо скользнул по лицу Барнса, пытаясь уловить реакцию. Тот лишь опустил глаза. Возможно, Земо прав. Только Роджерс был достойным. В нём было всё самое светлое и чистое, все те черты, которые должны быть у настоящего героя. Он – щит, опора, вдохновение для стольких людей. Но для Джеймса Стивен Роджерс остался также обычным бруклинским мальчиком, тем замечательным и невинным пареньком с прекрасными голубыми глазами, отливавшими при определенном освещении оттенками зеленого. Его неподдельный героизм и иногда безрассудство – это то, чего порой не хватает обычным людям. Тогда для чего были все эти речи в доме Шерон, а потом в самолёте? Чего он этим добивался? Ведь сейчас Гельмут всего парой слов всё разрушил, даже не успев ничего «построить». «Какой же ублюдок. А я – полнейший идиот», ‒ сделал выводы Барнс.

***

‒ Во что превратилось это место? – восклицал Гельмут, когда они оказались на одной из площадей Риги. – В моей юности, когда я ещё ничего не смыслил в политике, моя семья часто приезжала сюда отдыхать. ‒ Очень рад за тебя, Земо, серьёзно, но мы тут по делу. – сказал Сэм, осматриваясь. – Я посмотрю, как обстановка наверху. Вы оставайтесь тут. И не выпускай его из виду, Баки. – Тот лишь кивнул. ‒ Боится упустить такое сокровище. – с улыбкой сказал Гельмут, когда Уилсон отошёл достаточно далеко. – Так вот. Такое чудесное место. И столько прекрасных ночей было проведено здесь. А тебе есть с кем проводить ночи, Джеймс? ‒ Тебя это правда волнует? – Барнс выглядел угрюмее некуда. – Лучше займёмся тем, за чем мы здесь. ‒ Конечно-конечно. Просто мы же хотели начать с более нейтральных тем. Или об этом тебе тоже больно говорить? – на этот раз Баки промолчал. Он наблюдал за играющими детьми. – Джеймс, есть ли та… или тот, кого ты любишь? Или же любил? ‒ Ты нарываешься, Земо? Читаешь меня, как открытую книгу, при этом продолжая задавать очевиднейшие вопросы. ‒ Ну если всё так очевидно, то подтверди мои догадки, ну же, Баки. – Гельмут приподнял голову, встречаясь взглядом с Джеймсом. ‒ Всё в прошлом и не имеет значения. – Баки ускорил шаг. ‒ Ты боишься любить. Даже дружить, я вижу это по твоему общению с Уилсоном. Думаешь, ты не достоин хорошего отношения? Думаешь, что ты плохой человек? – всё не останавливался Земо. Он еле поспевал за суперсолдатом, поэтому говорил громче обычного. ‒ Сам же и сказал. Поздравляю, Земо. Разговор окончен. ‒ Джеймс. – произнёс барон, но тот даже не обернулся. «Ладно, тогда приступаю к своему плану», ‒ сказал он самому себе, направляясь к группе детей. ‒ Baa, baa, black sheep, have you any wool? Yes, sir, yes, sir, three bags fool. One for my master, one for the dame. One for the little girl who lives down the lane. ‒ тихо запел Гельмут. Барнс насторожился, услышав знакомый мотив. Любимая песня Карла. ‒ Вот, угощайтесь. Это любимые сладости моего сына. – с этими словами барон высыпал горсть турецких сладостей на табуретку. После этого Джеймс не мог разобрать ни слова: то ли они говорили слишком тихо, то ли на незнакомом ему языке. Но то, как Земо пел эту песенку, милую маленькую детскую песенку, уже второй раз за день, тронуло Джеймса. Его сердце, которое он намеренно заковал во льды, таяло. Должно быть, барону больно это вспоминать. И всё же, он продолжает, хоть по его лицу и видно, как он желает умереть. Баки желает себе того же. Он не может вспомнить все разы, когда он думал о смерти. Смерти в одиночестве. Всё началось, когда он попал в плен в Австрии. Затем – злосчастный поезд. Взгляд Арнима Зола, поедающий его изнутри, уничтожающий его душу. Затем он вспоминает Стива, борется ради него, ради их дружбы. Ради того, что чувствовал к нему. И Стив его бросает, несётся в объятия Пегги, оставляя очередную рану на душе Барнса. Рану, которая едва затянулась за это время. Джеймс понимает, что его чувства к Стиву угасли, остались лишь жалкие отголоски в виде воспоминаний. Счастливых и беззаботных. Сможет ли он возненавидеть образ Стива в своей памяти? Он слишком увлёкся, снова утонул в воспоминаниях. Почему-то мысль о сыне Земо пробуждала хорошие воспоминания, которые стоило хранить и дальше. Такие, ради которых стоило продолжать жить. Эти воспоминания вытесняли боль, страх, ужас пережитого. Слабый Стив простудился той зимой. Как сейчас помню, это был 1938 год. Зима выдалась довольно-таки холодной. И вот я оставил его одного дома, чтобы купить необходимые лекарства. Мне тогда не хотелось отходить от него даже на расстояние вытянутой руки, не говоря уже о выходе из дома. И так я ушёл. Когда я вернулся, он сидел на моей постели, укутавшись в плед. На нём был мой старый свитер, который я сам ему дал, чтобы Стив не замерз и не простудился ещё сильнее. Когда я вошёл в комнату, он рисовал, но, увидев меня, Стивен сразу же спрятал скетчбук под подушку и сказал мне "привет" своим по-детски хриплым голосом. Я ему кивнул, улыбаясь. – Что ты там от меня прячешь, Роджерс? – с лёгкой насмешкой в голосе спросил я. – Ничего важного, Бак. Я заметил, как парень покраснел. И тогда у меня возникла идея. Я сел поближе к нему и обнял крепко-крепко. Стив прижался ко мне и пробормотал что-то вроде: "Ты же можешь простудиться тоже, идиот", но я не слушал его. Обнимая его одной рукой, я дотянулся до подушки и вытащил скетчбук. – Хей, не бойся, я не стану смеяться, Стив. ‒ сказал я, нежно проведя ладонью левой руки от его скулы до подбородка. От моего прикосновения парень вздрогнул, его длинные ресницы слегка всколыхнулись. Я открыл последний рисунок и был просто шокирован. Стивен. Грёбаный. Роджерс. Нарисовал. Меня. – Я вижу, тебе это не сильно нравится, Бак. Прости, я выброшу этот рисунок, и мы просто забудем об этом, давай? – Не-а, Роджерс, я никогда такое не забуду. И мне безумно нравится. Я просто не ожидал, что кто-то захочет запечатлеть меня на бумаге. Если хочешь, то можешь рисовать меня больше. Ну, если на самом деле хочешь. Я польщён. Лицо Стива просто пылало от смущения. Но при этом он улыбался. И я знал, что это его искренняя улыбка, и поэтому я улыбнулся ему в ответ. – А сейчас, дорогуша, – голосом заботливой бабули сказал я, ‒ ты примешь своё лекарство и будешь отдыхать. – Хорошо, – тихо ответил он, всё также улыбаясь. Из воспоминаний его вырвал голос Сэма. ‒ Что-нибудь выяснилось? – спросил он; Джеймс лишь пожал плечами, смотря в сторону Земо. Тот, со взглядом как у хитрого лиса, шёл к ним. ‒ Толком ничего не узнал. Расскажу подробности дома. Если конечно, будете себя хорошо вести. – сказал Гельмут, направляясь к выходу с площади.