Златобокие яблоки

Вызревший солнцем день был необыкновенно жарок. Мир чудился спекшимся, как яйцо, и в каждом его углу было душно. Сяо Синчэню показалась очень занимательной идея ополоснуться в ближайшей речке, и теперь они с милым другом пребывали в блаженной влажности, остужающей тело. Свет и сухость полудня слишком быстро впитывали в себя любую прохладу, и вскоре даочжан оказался в пушистом облаке собственных волос, за которые он взялся гребнем немедля. Восторженная радость овладела им, когда он коснулся столь дорогого подарка: гребень холодил камнем пальцы, но упоением грел сердце. Причудливая вязь рисунка — острокрылая журавлиная стать, взрезанная на камне пряно и отчетливо, сладость распухших цветением слив — он влип в резьбу мягкими мочками пальцев, едва не забыв, зачем вообще взял в руки гребень. Необъятная, откровенная благодарность затопила Сяо Синчэня, и каждое его движение по смоли прядей сопровождалось улыбкой. «Надеюсь, он не видит мое полудурошное, влюбленное лицо», — подумал даочжан, внутренне хихикнув с этого. Что творил с ним этот человек, спокойно лежащий рядом, ни словом, ни вздохом не подавая признаков бодрствования. Сяо Синчэнь решил, что милый друг, убаюканный мимолетной свежестью после купания, дремал, но тот завозился, стоило только даочжану закончить. — Ты похож на статного жеребца с красивой гривой, — хмыкнул он, оглушая своим несвязным комплиментом, как ударом в гонг. — О… спасибо, — произнес Сяо Синчэнь, привыкший ко всяким несуразным сравнениям и находя их даже милыми. В конце концов, дорогой друг мог и вовсе ничего не сказать, а раз сказал — значит, зрелище действительно было привлекательным. Даочжан улыбнулся:  — Могу причесать и тебя, если ты не против. — Мою солому? Ну, попробуй, даочжан. Между мужчинами, разумеется, подобное было чуждым. Сяо Синчэнь никогда бы не попытался даже подумать о том, чтобы взять под опеку чужие волосы, но милый друг влег в его руки так мягко и упоительно, словно меч в разгар битвы. Повернулся спиной, предоставляя вязкую, непокорную паклю жестких прядей, и возиться с ней захотелось еще больше. От милого друга пахло сном и соломой, чем-то сладким и прелым, как от осеннего поля. Сяо Синчэнь, притихнув мыслями и сердцем, потянулся ближе, беря в руки теперь уже чужой гребень — исхудалый и деревянный — принималась от самого конца прочесывать толстые нити волос. — Ау, даочжан! — донеслось через пару движений. Под гребнем ощущалось что-то тугое и запутанное, и Сяо Синчэнь неторопливо потолкал зубцы на проверку. Милый друг на это расшипелся, как напуганный кот, и даочжан ласково, успокаивающе поцеловал его в задранную макушку. — Извини. Потерпи немного. Тот внял извинениям и умолк. А, может, и вовсе не от них — может, задетый абсурдной, почти родительской лаской, внимающий голодно и все еще недоверчиво. Сяо Синчэнь понимал и был с этим осторожен. Не стоило перегибать, не стоило навязывать. Однако через пару движений гребнем милый друг опять болезненно забурчал, и даочжан спешно, спело ткнулся в его макушку, оставляя извинительный поцелуй. Под губами дернулась чужая голова, и ее обладатель легко понял схему даочжановой нежности и теперь ойкал от дискомфорта постоянно. Это дело приняло весьма занимательный оборот, и вскоре даочжан не смог сделать и одного взмаха гребнем. Сяо Синчэнь, не в силах продолжать свое дело, со смехом упал на плечо милого друга, обняв того за талию. Тот был торсом гол, и у даочжана загорячило пальцы. Что-то тяжелое было в этом. Эта бездонная, тоскливая жажда к нежности и ласке. Дорогой друг хотел ее, требовал, как ребенок, а Сяо Синчэнь был готов отдать ему всё, что хранил годами и предыдущими жизнями. Милого друга, острые выемки его первозданной сущности, что-то темное и ненасытное — легко приглаживал лишь один поцелуй в голову. Эта добрая мягкость приручала его, делала послушным и липким, как мед в пальцах. Сяо Синчэнь отложил гребень и обнял со спины крепко и отчаянно, оставив свою голову там, где она и была. Колкие, четкие линии чужого тела тут же облились дрожью, сердце запрыгало за прутьями ребер, как лягушка. И даочжан положил на его ускоренный стук белую руку, словно узкий бинт на рану. Оно кровоточило от неслыханного доселе внимания. — Я больше не буду, даочжан, — мученически произнес милый друг. А Сяо Синчэнь мечтал о том, как бы в него зарыться. Пресный изгиб шеи под губами, влажность мягких волосков, спускающихся у висков и за ушами. Красиво и осторожно. Вся его сутулая фигура, прогретая соками трав и сладостью солнца, дрожащая в ладонях, как свет луны — сводили даочжанову душу с ума. Неисчерпаемая, как просторы степей, любовь, гулкая и дрожащая вокруг, затопила даочжана. Его душил голод — голод по чужому сердцу. — Будешь, — улыбнулся Сяо Синчэнь. — Конечно, будешь. Бери, сколько требуется. Прошу тебя, бери. Плечи под лицом даочжана странно дернулись и тут же опали, как лавина. Милый друг задушил свой всхлип еще в утробе, но Сяо Синчэнь все равно услышал — потому что слушал. В ответ он коснулся этого юноши нежностью — и тот мгновенно превратился в бесплотное, растелился под пальцами шелковым морем паутины, теплой поступью дождя на лицо. Невесомое и глубокое, как туман — не изыск доверчивости, а перебор откровенности. Тяжелая горячая голова, твердость спины навалились в ответ на даочжана, вжались в него — сокровенное тепло и яркость шума в ушах. Нежная влага тела. Плечи у милого друга — жаркая твердыня, поцелованная водой, солнцем и Сяо Синчэнем. В даочжановых руках — растрепанное, мягкое, податливое и родное. И счастье — оглушительно.