Златобокие яблоки

«Небо кровоточит. Вспоротое, желтобрюхое, из него хлещет алый закат. Весь горизонт, даочжан, в крови!» — смеялся милый друг, ухмыляясь и, наверняка, высоко задирая голову, как птенец из гнезда. Сравнения взрезали Сяо Синчэню мысли, разум зашелся всполохом удивления — поистине у этого человека, нахального и резкого, все было острым, будто порез. Но даочжан тепло улыбнулся. — Спасибо, — произнес он с добродушной признательностью. Здесь, у буйной ярости реки, они в своем желании избежать жары — две одинокие, вымокшие песчинки. Здесь, внизу, всё пахнет жизнью, пресной водой и сладким песчаным берегом, спрятанное за зубьями гор. Сяо Синчэнь не видит, но ему достаточно слышать, ощущать и вспоминать: не статичный пейзаж окостеневшей в безмолвии водной глади с едва заметным трепетом волн, а дикий, вставший на дыбы оскал бурной реки, разбивающей белые клыки о выступы камней. Купаться в ней было безрассудством, и вот они — тут, оба — голые, выжженные жарой, детская придурь да счастье в груди. Сяо Синчэнь не умел плавать — он слышал, в Юньмэне учат плавать с младенчества, но даочжан, спустившись в мир несколько лет назад, так и не овладел подобным умением — а учиться в столь сумасбродной воде было делом напрасным. Милый друг так об этом и сказал, а после перехватил нагого, рвущегося прочь от воды Сяо Синчэня поперек талии, как живой, тугой пояс, да потащил в реку. Сильный обхват — вырваться было непросто, и даочжан покорно оказался в воде по самую шею, вскрикнул, завозился, облепил дорогого друга, а тот только засмеялся, никуда не отпуская. Водная пасть поглотила даочжаново белое тело, как кость, облизала со всех сторон бездушными, влажными языками — приходилось отплевываться, напугано хохотать, цепляясь доверчиво за чужую, литую и мокрую фигуру. Безумная река будто ненавидела их — каждый вздох, каждое барахтанье — и мечтала выплюнуть на берег, словно косточки из плода. Ей пришлось уступить, и теперь даочжан, дрожащий, как лист на ветру, с накинутым поверх плотным плащом да в штанах, сидел на берегу, нежась в мягких вечерних лучах. Солнце, наверняка, вызрело россыпью желтой пыли на гребнях волн, и те, сверкая, озорно блестели, словно вшитая золотая нить в матовое полотно. В этом месте даже дышалось легче, свежее. Это не тот мертвый воздух, нависший над людской толкотней городов, здесь была уязвимая сердцевина природы, вылепленная из гор, рек и туманов — бесплодная, непоэтичная, тоскливая, но животрепещущая, несущая в себе силу и мощь, быть может, лишенную изящности, но не естественности. В этой естественности мир, подступивший к Сяо Синчэню, был чрезвычайно честен. Ни намека на ложь не пролегло в витках его существования, упорядоченная, твердая суть, воспетая веками, безликое дыхание жизни опоясали даочжана, смотря на него, нелепого, насмешливо и строго, как суровые учителя. Он внимал их наставлениям — в конце концов, Сяо Синчэня учили искать единения с природой, постигать ее высший смысл и впитывать энергию извне. Белозубые волны тем временем зло впивались в милого друга — он все еще не выбрался из воды и не собирался. Кричал из нее что-то, звал к себе, а потом тревожно затихал. Он кусками врывался в слепой, черный мир Сяо Синчэня, брызгал в него пенящимися каплями, смеялся да смотрел — смотрел, глодающий. — Какие у тебя плечи, даочжан! — вздыхал он, извиваясь прохладным, мокрым рядом. На недолго выходил из воды, садился возле — и мгновенно становился горячим, суетливым, как солнце. Украдкой целовал, будто воруя у себя — то в щеку, то в шею, то в ухо. А те становились сразу алыми, вспоротыми его острыми, наточенными губами — ну точно закат! — Плечи — чаячьи! — усмехался милый друг. — Птичьи! А сколько силы. Иди сюда, а! Поцелую. И Сяо Синчэнь шел. Конечно, шел. Он слишком любил этого человека, даже если идти ему было — на локоть и в чужие руки. От восторга и любви он задыхался, набирая в лёгкие воздуха и воды, солнца и песка. Даочжановы выточенные ключицы целовали то губами, то словами. — Меня, знаешь, как в детстве плавать научили? — болтал он, неугомонный, живой и готовый в ответ загрызть спесь реки своим необъятным, свирепым нравом. — Старшие дети от скуки любили погонять мелочь вроде меня. Хватали за руки, ноги да бросали в озеро. А хочешь жить — выплывешь. Эх, даочжан, улица — суровая родительница! — Хорошо, что все это в прошлом, — с болью отзывался Сяо Синчэнь, и за ребрами его души ерзало плачущее по тому обиженному ребенку сердце. Если бы можно было обменять их судьбы — даочжан это бы сделал. — Я рад, что сейчас ты здесь, со мной. Милый друг, лихо смеясь, целовал снова — жадно и преданно, а после вновь убегал в реку, боясь сказать лишнего и этим говоря Сяо Синчэню еще больше, чем словами. Ранимый и израненный он был даочжану дороже выплаканного кровью мира. Безмятежное ожидание милого друга на берегу было только в удовольствие. Сяо Синчэнь, не найдя себе другого занятия — и не находя в себе достаточно сил на него — взял в руки ближайший прут, обвивая длинными пальцами. И принялся что-то им вырезать на затвердевшем, теплом песке, мелко покусывающем ступни. Он не знал, что выходит — худо ли или сносно — но тенью боли отозвалось в разуме то время, когда Сяо Синчэнь мог позволить себе рисовать на бумаге. Он был обучен благородным искусствам, изящным и утонченным, в том числе и умело переносить из мыслей на холст изображения. Каждая линия его рисунков была плавной, живой и одухотворенной, словно даочжан рисовал самим небом, а не длинной, мягкой кистью. Сейчас он уже и не мог вспомнить, что именно любил рисовать: цветы персика или красивые лица, но был уверен, что передать портрет ему бы удалось подробно. Заносясь в мыслях, Сяо Синчэнь жалел, что не встретил милого друга раньше, когда он мог подарить — чуть смущаясь — ему портрет от своей — чуть дрожащей — руки. Даочжан был убежден, что полюбил бы милого друга еще тогда, наделенный глазами. От всей души. Без этой тянущей слепоты, требующей отчаянного доверия миру. Конец ветки в даочжановых пальцах рыхлил песок, вычерчивая то, что увидеть Сяо Синчэню теперь было не под силу. Он рисовал себя: мягкая линия волос, спрятавшая исхудалые щеки да прочерк ключиц, бинты да слепые губы. И милого друга — жесткими, резкими мазками, сухие волосы и влажность рта, колодезная бездонность глаз. Что получалось, что выходило — даочжан не ведал. Были ли они хотя бы на песке вместе? Или порознь? Наслаивались друг на друга, как волны? — Даочжан, это что? Пытаешься изобразить овощи, которые хочешь? — милый друг бесшумно подсел рядом, но не насмешливый — удивленный. Сяо Синчэнь мгновенно затер носком ступни изображенное, неуклюжее, позорно розовея по краям ушей. Бинты сбились, и его лицо обнажилось сильнее, чем того хотелось. — Нет, нет, пустое, — обронил даочжан глухо. И улыбнулся поярче. — Знаешь… Ты лучшее, что со мной случалось, дорогой друг. Тот застыл в бестолковом молчании, но подобное признание и не требовало ответа. Все было ясно. Говорила душа. — Ну и хреновая у тебя была жизнь, — фыркнул милый друг в итоге приглушенно, будто в нем погасили свечу извечного озорства. — Это не так. В ней были замечательные люди, — покачал головой Сяо Синчэнь. — И я благодарен каждому из них. Но, знаешь, никто из них не относился ко мне так, как ты — просто и легко. Рядом с тобой я чувствую себя свободно, не даочжаном — а собой. Понимаешь? Кажется, милый друг кивнул — от него не пришло никакого звука. Наверное, он погрузился в мысли, как в песок — и возвращался очень долго. — Небось, влюбился в меня с первого взгляда, а? — попытался поддеть он через продолжительное время. Но Сяо Синчэня ничуть не задело — он засмеялся. — С первой шутки. Ты первый, кто так сильно меня смешит. Многие относились ко мне слишком серьезно и строго, а я ведь… всего лишь мальчишка. — Мальчишка… — повторил милый друг тихо. Кажется, всю его бойкость вылизала река. Он казался задумчивым и хмурым, как осень. А ведь Сяо Синчэнь всегда считал его своим летом после лютой зимы. Огненным, резвым летом — кипящим жизнью, беспощадным к холодной грусти, не устающим от жара, смешным и простым, как хорошая шутка. Даочжан сам потянулся к дорогому другу, устав от глупого молчания. Облепил ладонями теплое, загорелое лицо и поцеловал эти отрешенные губы, зная, что сейчас он самый счастливый человек на всем свете. Выцелованные солнцем и сухостью пальцы тут же оказались у даочжановых плеч. Скомканное дыхание разделилось на двоих. Было хорошо и понятно. И закат лился на них сладким, мягким, красным соком.