Ретроспектива. Часть I: Новый старт

Небытие было прекрасным чувством, в чём Синдзи в очередной раз убеждался на собственном опыте. Мысли его, убаюканные каким-то знакомым теплом, растворялись в оранжевом мареве, словно в необъятном океане LCL, который постепенно превратился в темнеющее вечернее небо. Заходящее солнце огненными бликами отражалось в невысоких волнах, накатывающихся на берег, а золотистые лучи терялись в шелестевшей на лёгком ветру зелёной листве высокого, раскидистого дерева, росшего почти у самой воды. Несмотря на то, что после исчезновения матери он ни разу больше сюда не возвращался, Синдзи нравилось это место — и не в первый раз он задался вопросом, какой бы стала его жизнь, если бы он и в самом деле вырос здесь, где его отец и мать полюбили друг друга, и где прошли, быть может, его самые счастливые годы. Задумавшись о семье, мальчик перевёл взгляд на мужчину и женщину, сидевших у подножия дерева в объятиях друг друга. Если бы он не знал, что это были его родители, он бы ни за что не догадался — настолько они были не похожи на то, какими он запомнил их ещё при жизни. Больше всего, конечно, выбивался из привычного образа отец — отсутствие столь обыденной для него аккуратно подстриженной бороды делало его вполовину менее угрожающим, чем он был на памяти Синдзи, а гораздо более добрые глаза смотрели на мир через тогда ещё прозрачные стёкла очков. И учитывая всё то, что мальчик знал о Гендо Икари, ему было сложно представить себе этого дотошного аккуратиста, в чьём внешнем виде ни разу не было ни малейшего изъяна, сидящим на грязной траве в мешковатых джинсах, рубашке навыпуск с закатанными до локтей рукавами, на воротнике которой, кстати, недоставало нескольких пуговиц. Мать была зрелищем ещё более странным — в лёгком весеннем платье без рукавов и чем-то наподобие вязаного кардигана, сползшего с плеч. С босыми ногами (туфли-сандалии валялись где-то неподалёку в траве) и раздувшимся от беременности животом она выглядела настолько вызывающе по-домашнему, что казалось не имеющей ровно ничего общего с хладнокровной учёной, бросившей своего сына ради шанса стать Богом. — Ты уже думал над именем? — поинтересовалась Юи Икари, лёжа на коленях у мужа, который одною рукой слегка потирал её живот, а второй держал книгу, которую в данный момент читал. — Хм… — промычал Гендо, очевидно, и в лучшие времена не отличавшийся выразительностью, — Рей, если это девочка. Если мальчик, то Синдзи. И снова в груди Икари-младшего что-то ёкнуло, как и в тот первый раз, когда он, ещё в комплементации, видел эти воспоминания. Учитывая то, что отец отказался от него при первой же возможности, а его сестру использовал, как инструмент, мальчик был удивлён — что тогда, что сейчас, — что именно Гендо выбрал имена и ему, и Аянами. Ещё больше он был удивлён тем, что Юи, кажется, не возражала — она приняла отрешённый вид, рассеянно водя пальцами по руке мужа, как будто всерьёз обдумывала его предложение. — Икари… Синдзи, — медленно произнесла она, точно пробуя имя на вкус, — Икари Синдзи… Синдзи… Лицо её внезапно расплылось в улыбке — совсем маленькой, лишь только уголками губ. Точно так же улыбалась и Аянами. Очевидно, ей понравилось то, как имя звучало на слух, потому что она на некоторое время затихла, откинувшись на колени Гендо и прикрыв глаза. На долго его мать, впрочем, не хватило, поскольку после паузы она снова начала подбирать имена. — Икари… Рей?.. — в этот раз в её голосе прозвучало больше неуверенности, точно она не совсем понимала, нравится ей это имя или нет, — Икари Рей… Рей… Икари… Рей Икари… Слышать свою фамилию рядом с именем Аянами всё ещё казалось ему странным, даже если мать, судя по тому, как она в скором времени снова расслабилась, сочла и это имя достойным. Но это натолкнуло Синдзи на совершенно другую мысль, которая до этого попросту не приходила ему в голову — ведь его отец был Рокубунги, так? Икари была фамилией его матери, которую он взял, как свою, после того, как женился на ней. Но если это и в самом деле было так… то откуда, чёрт возьми, взялась фамилия «Аянами»? Аянами Рей — красноглазая девочка с голубыми волосами. Аянами Рей — второй Ангел, Лилит. Аянами Рей — дева Апокалипсиса. Аянами Рей — гигантская, обнажённая фигура, сияющая во тьме ослепительно белым светом… Аянами Рей…

***

⠫ ⠫⠪⠞⠕ ⠅⠞⠕⠫ אֶהְיֶה אֲשר אֶהְיֶה

***

Едва открыв глаза, Синдзи моментально понял, где он находился. Когда-то однотонный, полностью металлический потолок мог показаться ему незнакомым, но сейчас он хорошо знал, как выглядят одиночные палаты в главном госпитале NERV. Тишина, царившая вокруг него, нарушалась лишь стрёкотом цикад за окнами, да лёгким треском трёх люминисцентных ламп на потолке, чей неестественно-белый свет, испускаемый из-под квадратного плафона, ещё больше контрастировал с тёплом солнечных лучей, заливавших комнату сквозь высокие, от пола до потолка, окна. Кое-как поднявшись, мальчик осмотрелся. Да, всё было именно так, как он и помнил в прошлый раз: больничная ночнушка, железная кровать — просторная, но жёсткая и неудобная, — маленькая тумбочка со стаканами и графином с водой, а чуть поодаль, у раздвижной двери с горевшей над ней зелёной табличкой с надписью «выход» — небольшой, выкрашенный в белый шкафчик. Больше в палате не было ничего. Какое-то время Синдзи просто смотрел в окно — там, снаружи, уже давно начался новый день, который он, судя по всему, полностью пропустил. Снова. Имели ли прикладываемые им усилия вообще какое-то значение, если всё, в конечном итоге, всё равно обернулось так же, как и в прошлый раз? Было гораздо лучше, когда ему приходилось иметь дело с мелочами — менять их было легко, учитывая, что он уже заранее знал, как ему нужно было себя вести. Гораздо труднее было совладать с вещами, над которыми у него вообще не было никакого контроля… Но ведь он не был совсем уж бесполезным? Что-то он всё-таки изменил к лучшему — или, по крайней мере, надеялся на это. Как минимум, он не позволил матери разнести полгорода в исступлённой ярости и не допустил, чтобы битва затронула территорию гражданского сектора. Так что, быть может, ему повезло, и в этот раз Сакура не пострадала. Ну и ещё то, что в этот раз ему удалось самому убить… Ах… Да. Он убил третьего Ангела. Почему ты его убил? Руки мальчика сжали одеяло так сильно, что костяшки его тонких пальцев практически побелели. Третий удар, как и последние мгновения перед ним, открыли ему много тайн, но самую страшную из всех ему поведала Мисато, когда они неслись через кладбище неудавшихся Евангелионов — тайну о том, что само человечество всё это время было восемнадцатым Ангелом, носившим имя Лилин. Страшным в этой тайне было то, что Мисато ошибалась, потому что в действительности всё было гораздо хуже. В действительности, между Ангелами и людьми вообще не было никакой разницы. А это, в свою очередь, означало, что как все до единого люди являлись Ангелом… так и сами Ангелы — каждый из них, — всё это время были людьми. Почему ты его убил? — Потому что он был Ангелом, — прошептал Синдзи в неподвижной тишине больничной палаты, — Сакиил был Ангелом. У меня не было выбора. Но ведь он был и человеком? — Нет, — Синдзи быстро-быстро затряс головой, — Он был Ангелом. Нашим врагом. — Он был настолько же человеком, насколько и я, — перед глазами снова возникло лицо Каору. К горлу мальчика подступил комок. В этом ведь, действительно, и была вся разница, не так ли? Синдзи мог понять Аску, жившую ради славы в бою, или Рей, попросту не задумывающуюся над такими вопросами, но ведь и у него самого не было никаких проблем с убийством Ангелов. То есть, не было до тех пор, пока не оказалось, что последний из них выглядел как пятнадцатилетний мальчик. Больше того, он и вёл себя, как пятнадцатилетний мальчик, и, в любых других обстоятельствах — то есть, если бы Синдзи, к тому моменту, не был в шаге от сумасшествия, — уже одно только это могло бы намекнуть ему на то, кто на самом деле всё это время был его врагом. Потому что Каору Нагиса был человеком, а ещё он был Ангелом — то есть человеком, — и это заставляло его задаваться одним очень неудобным вопросом. Заслуживали ли остальные Ангелы смерти только за то, что они не выглядели так, как люди? Что если бы они, после своего пробуждения, предпочли бы не изменять свои собственные тела, оставшись в человеческом облике? Что если каждый из них выглядел бы, как Каору? Смог бы он, Синдзи, убить в таком случае хотя бы одного из них — даже при том, что единственной доступной альтернативой был бы конец света? Конец… Но ведь это тоже было ложью, не так ли? Ему говорили — неоднократно и все, начиная от отца и заканчивая Кадзи, — что проникновение Ангела в Терминальную Догму означает Третий удар и неминуемое вымирание человечества. Но ведь не все Ангелы даже пытались прорваться в ГеоФронт! Двенадцатый не делал вообще ничего, проявляя любопытство лишь к тому, что вступало с ним в непосредственный контакт. Пятнадцатый пытался вступить в контакт, но понятия не имел, как это сделать. Шестнадцатый смог вступить в контакт, но был слишком чужд, чтобы понять людей. Семнадцатый… Семнадцатый был достаточно человечен для того, чтобы предпочесть поражение, добровольно уступив планету людям. Ради Синдзи. Из-за Синдзи. И если третий Ангел ничем не отличался от Каору Нагисы, кроме, быть может, своего внешнего вида — разве он не заслужил того, чтобы его смерть тоже кто-то оплакивал? Чтобы по нему скорбели, чтобы он, Синдзи, чувствовал сожаление из-за отсутствия иного выбора, кроме как… И поэтому ты убил его? — Да… — еле слышно прозвучало в пустой комнате, — Иначе мы все бы погибли… Нас бы… уничтожили… Итак, ты его убил. Он пронзил прогрессивным ножом ядро третьего Ангела, но всё, что Синдзи мог видеть, это руку Евы-01, раздавливающую хрупкое тело Каору в своих пальцах. Итак, ты его убил. Каору было пятнадцать лет, потому что он родился в день Второго удара. Остальные Ангелы были ещё младше. Итак, ты его убил. Он убивал детей. Итак, ты его убил. За время своей службы в NERV он убил пятнадцать детей. Итак, ты его убил. И хуже всего во всей этой ситуации был тот факт, что он — даже сейчас, — не мог придумать никакой альтернативы первоначальному плану. Независимо от того, были ли Ангелы спровоцированы или нет, и чего они на самом деле хотели, с ними навряд ли можно было просто заключить мир. Такова была их природа, что разменивала их богоподобную силу на полную неспособность к взаимопониманию и, как следствие, вечное одиночество — одновременно и благословение, и проклятие. Проще говоря, миролюбивые или нет, Ангелы были слишком другими, слишком чужеродными для того, чтобы быть способными существовать в человеческом обществе — люди никогда бы не приняли их, сами оставаясь, между тем, вечной загадкой даже для самых человечных из детей Адама. Учитывая всё это, быть может, смерть и в самом деле была для них большим милосердием, чем жизнь вечных изгоев среди чужаков. Это не означало, что одна мысль о том, что ему снова придётся убить их всех (особенно последнего) не вызывала у него тошноту. Синдзи не знал, что с ним произойдёт, если — нет, когда, — он снова встретит Каору Нагису. Человека, который сосредоточил смысл своего существования вокруг желания сделать его, Синдзи, счастливым, только чтобы раз за разом причинять ему всё больше и больше боли. Человека, который был готов перезапускать мир снова и снова, при каждом случае надеясь на благополучный исход — чтобы в очередной раз пасть от руки Синдзи. И в этот раз… в этот раз они оба будут помнить. В этот раз, сжимая его крошечное тельце в гигантских руках, раздавливая его в кровавую кашу и в оцепенении наблюдая, как оторванная голова с негромким «плюх» тонет в озере LCL, навеки воссоединяя Праотца со своею любовью, ему, Синдзи, придётся смотреть в глаза человеку, которого он знал гораздо дольше, чем подумали бы все остальные. И, несмотря на это, всё равно оказался бессилен это изменить. Почему-то очень сильно сдавило грудь, и Синдзи почувствовал, что больше не в силах держать себя в руках. Но здесь кроме него никого не было — а значит, некому было видеть, как он ломается. Наверное, сейчас ему можно было позволить себе выпустить боль наружу… А ещё он, совершенно внезапно, вдруг понял, почему Аска считала, что плакать — позорно. В тишине больничной палаты раздался приглушённый всхлип, когда Третье Дитя позволил слезам беззвучно течь по его щекам.

***

Кабинет командующего Икари, располагавшийся практически на самой вершине пирамиды, коей являлась штаб-квартира NERV, был местом, назвать которое «уютным» ни у кого не повернулся бы язык. Несмотря на то, что высокие окна с десятисантиметровыми пуленепробиваемыми стёклами занимали собою три стены из четырёх и пропускали более чем достаточно солнечного света, большая часть этой невероятно просторной комнаты по-прежнему была погружена во мрак. Если не считать рабочего места Икари-старшего, за которым мужчина в данный момент сейчас и находился, помещение было абсолютно пустым — даже сам воздух в нём казался каким-то тяжёлым, гнетущим, пригвождая к месту любого посетителя ничуть не меньше, чем взгляд командующего. Расписанный же оккультными письменами непонятного назначения потолок довершал более чем колоритный образ офиса Гендо Икари, посещать который без крайней на то необходимости никто не стремился. Его обитателю это, на самом деле, было на руку — более того, он целенаправленно спроектировал свой кабинет таким образом, попросту для того, чтобы его как можно меньше беспокоили. Он, в конце концов, был учёным, а не политиком, а потому, вынужденный всё же в неё погрузиться ради исполнения своего сценария, Гендо довольно быстро осознал, что запугивание может быть и не было самым надёжным инструментом, но уж точно мало кто мог поспорить с его эффективностью. Когда люди боялись, они были склонны верить в то, во что хотели верить, даже если оно не соответствовало действительности — и как раз по этой причине Икари-старший предпочитал, чтобы его чёрствость, нелюдимость и холодность считали признаками хитрого и безжалостного кукловода, а не убитого горем вдовца, зацикленного на желании вернуть жену из мёртвых и попросту не понимающего, как общаться с большинством нормальных людей. В большинстве случаев такая стратегия работала, и Гендо Икари не видел никакого смысла её менять — его, в конце концов, не волновало, как плохо думают о нём его подчинённые, пока они продолжают ему подчиняться. Однако всякий раз, когда кто-то, каким-то невероятным образом, умудрялся заглянуть сквозь трещины его маски, это приводило его в нешуточное беспокойство — ведь тот, кто мог получить эффективный рычаг давления на него, угрожал разрушить все столь долго строимые планы. Именно поэтому сейчас командующий сидел за столом в пустом кабинете, сложив руки под подбородком и уставившись на лежащую перед ним картонную папку с документами сквозь красные стёкла очков — несмотря на то, что он, на самом деле, ничего вокруг не видел. Потому что совсем недавно, меньше суток назад, одним из людей, которых он научился заранее опасаться, стал его сын. Да, третий Ангел был побеждён, так что план по привлечению Третьего Дитя можно было бы счесть успешным — вот только Гендо прекрасно понимал, что успех этот был возможен скорее вопреки его усилиям, чем благодаря им. Хоть мальчик и согласился пилотировать Евангелион, он сделал это, бросив ему вызов на глазах у собственных подчинённых, и, по-сути, в открытую поставив под сомнение его авторитет — то, чего никто из сотрудников NERV ещё не осмеливался сделать ни разу. Он не был уверен, что пилот Икари отдавал себе отчёт в том, какой ужасающий прецедент он только что создал своим поступком, как не был уверен и в том, откуда взялась в нём эта столь несвойственная ему агрессия. Он мог понять гнев на себя, но этот гнев не имел значения, если у мальчика не было силы воли его выразить — и именно на это Гендо, отдавая его на воспитание, и сделал упор. И всё же он, по какой-то причине, потерпел неудачу. Не было никакой возможности как-то замять этот инцидент — как не было возможности внятно объяснить его более чем впечатляющие навыки пилотирования. Он был более чем уверен, что это заставит Стариков обратить на Третье Дитя самое пристальное внимание, чего Икарий-старший всеми силами стремился избежать. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы мальчик до самого конца просто был как можно дальше отсюда, прежде чем все они окажутся в более счастливом месте, где вся та боль, что он причинил ему, перестанет иметь значение. Но теперь это было невозможно; теперь они посчитают его причиной этого столь неожиданного успеха — даже если сам Гендо был более чем уверен, что именно их стараниями он всё это время получал о пилоте Икари неверную информацию. Так что всё сводилось лишь к тому, кто кого перехитрит. Как, в общем-то, и всегда. Однако в данный момент все эти мысли витали где-то в очень отдалённом уголке его сознания — да и обстановка вокруг не очень-то располагала им. Высокие окна были скрыты защитными панелями, погружая кабинет в абсолютную тьму — из которой падавший сверху яркий свет выхватывал белым пятном рабочее место Икари-старшего. Оторвав, наконец, взгляд от документа перед ним, командующий NERV перевёл взгляд на пятерых мужчин, освещённых, как и он, различными цветами; четверо из них сидели слева и справа от Гендо, а пятый — прямо напротив него. Он прекрасно знал, кто были эти люди — Комитет совершенствования человечества в полном своём составе, те самые Старики, которых он сейчас был рад видеть ещё меньше, чем обычно. На самом деле их здесь, конечно же, не было — только тихо гудящие проекторы выдавали то, что перед ним сейчас были лишь очень качественные голограммы. Ещё одно наследие Древних. — Итак, Ангелы вернулись… Как неожиданно, — хмуро проговорил представитель США Юферс Милгрэм, афроамериканец с чёрными, коротко подстриженными курчавыми волосами и усами, жёсткими и пышными, как обувные щётки. Белки его глаз, скрытые за очками-половинками, казались желтоватыми в падавшем на него зелёном свету. — То же, что и пятнадцать лет назад — беда приходит без спросу, — прогундосил противным фальцетом Гарсетт Дюваль, тощий и длинноволосый делегат от Франции. Стёкла его непропорционально крупных очков, то и дело соскальзывавших с длинного, острого носа, отражали жёлтый свет, которым он был освещён. — С другой стороны, может, это и к лучшему? — приподнял бровь Октан Уэджвуд, мужчина с квадратным лицом, щетиной на подбородке и зализанными назад волосами, представлявший Великобританию. Выражение его лица казалось Гендо самодовольным; впрочем, это могло быть влияние окружавшего его красного света, — Наши инвестиции окажутся не напрасными. — До этого улучшений не наблюдалось, — презрительно фыркнул Вячеслав Брюгин, старик с изрядной лысиной на макушке и крючковатым, как у орла, носом; на заседании Комитета он, освещённый синим светом, представлял Россию, — Эти вложения тоже могут оказаться бесполезными. Командующий Икари не обращал особенного внимания на этот спор — подобные пререкания были обыденным явлением среди участников SEELE. Порою казалось странным, как эти люди, столь единодушные в своём видении окончательной судьбы рода людского, могли быть настолько мелочными и неуступчивыми в повседневных делах. — Это верно, — вновь взял слово Дюваль, — Что касается информации о появлении Ангелов, NERV необходимо приложить усилия для того, чтобы избежать её широкой огласки. — Мы уже позаботились об этом, успокойтесь, — от Гендо не укрылось, что, говоря «NERV», французский представитель имел в виду именно его, — Сегодня утром Отдел по связям с общественностью подготовил совместное с правительством обращение от лица Миротворческих сил ООН по форме B-22. Нам удалось скрыть большинство критически важных для сценария фактов, хотя, — тут Икари-старший на мгновение взял паузу, — Нам не удалось в полной мере предотвратить всплеск панических настроений среди населения и, как следствие, массовую эмиграцию из Токио-3. Так, на данный момент, обстоят дела. Участники встречи взяли секундную паузу, чтобы обдумать сказанное. — В данный момент побочный ущерб не имеет большого значения, — наконец, ответил Милгрэм, — Самое главное, что явление третьего Ангела всё же произошло, и он потерпел поражение. Мы на шаг ближе к исполнению сценария… Однако, Икари, разве нельзя использовать вверенные вам Евангелионы более эффективно? «Вверенных вам…», — подумал Гендо, — «Как будто не мы с Юи создали их для таких неблагодарных глупцов. Наивно было думать, что кто-то, вроде вас, оценит наш труд по достоинству». Вслух он это, конечно же, не сказал. — Заморозка Нулевого номера говорит сама за себя, — прогнусавил Дюваль, — Затраты на ремонт даже одной подобной боевой машины огромны, а двух — способны разорить целую страну! — Вы, похоже, подарили эту игрушку своему сыну, — усмехнулся Уэджвуд, — Однако он, кажется, прошёл боевое крещение гораздо успешнее, чем мы от него ожидали. Вы уверены, что Третье Дитя стоит потраченных на него людей, времени и денег? Веко Гендо слегка дёрнулось, однако за отражающими свет прожектора очками никто этого не заметил. — Не беспокойтесь, — сказал он после паузы, — Самое главное, что номер Первый будет готов, пускай и не полностью, к встрече четвёртого Ангела. В Германии сейчас проходят испытания номера Второго и его пилота. — Производство номера Третьего и остальных тоже должны идти по графику, — проскрипел до этого молчавший Брюгин, — Каков текущий прогресс? — Четвёртый номер сейчас проходит испытания промежуточного покрова в Неваде, — ответил на это Милгрэм, — Номер Третий в Массачусетсе завершил стадию созревания и пока ещё лишён ядра. — Номер Пятый в Париже завершён приблизительно наполовину, — добавил Дюваль, — Хотя, благодаря сегментированному способу выращивания он, при необходимости, может быть введён в эксплуатацию и до завершения производства. — Номер Восьмой на базе Бетани готов к монтированию ядра, — самодовольно осклабился Уэджвуд, — Отделение в Пекине готово приступить к производству номеров Седьмого и Девятого. — Хорошо, — ответил Милгрэм, — Не забывайте, что производство номера Одиннадцатого на вашей ответственности, — добавил он, пристально посмотрев на Брюгина, — Производство Шестого номера также должно оставаться в секрете, а Десятого и Двенадцатого — начаться не позднее, чем через три месяца. Казалось, что Гендо не повёл и бровью, однако про себя он поморщился от одной мысли о тринадцати Евангелионах — краеугольном плане Стариков по завершению их сценария. Такое количество этих существ, если принимать во внимание численность самой SEELE — вернее, той её части, что на самом деле была в курсе всего происходящего, — имело смысл с точки зрения метафизической биологии, но было настоящим кошмаром, когда речь заходила о политике. — К сожалению, Ватиканский договор является большой помехой для развёртывания всех запланированных единиц одновременно, — нахмурился Брюгин, — Поэтому рациональное использование имеющихся Ев — это твоя задача, Икари. Будь добр не разочаровывать нас. — Более того, у вас есть и другие обязанности, не так ли? — приподнял бровь Уэджвуд, — Основным направлением вашей работы остаётся проект комплементации человека. — Верно! — прогнусавил Дюваль, — Мы всё ещё связаны договором с Лжематерью! В такой отчаянной ситуации это наша единственная надежда! — Как бы то ни было, — раздался внезапно новый голос, заставивший всех остальных участников мгновенно замолчать; хриплый, надтреснутый голос, напоминавший шелест сухих листьев на кладбище. Его обладатель был очень и очень стар — морщины глубоко врезались в дряблую кожу, из-за чего уголки его губ казались всегда опущенными вниз, а волосы поседели практически до ослепительной белизны, ярко сверкавшей под падавшим на него сверху светом. Из всех присутствовавших на встрече людей, именно в нём было, как будто, меньше всего человеческого: уши его были скрыты тёмно-красными слуховыми аппаратами, а глаза — белым визором, заменявшим утраченное естественное зрение. Даже тёмно-зелёный китель с высоким воротником, оранжевой тесьмой и золотистой застёжкой, который носили все участники Комитета, сидел на нём как-то неправильно, словно его натянули на манекен с человеческим лицом. Это был Киль Лоренц, председатель Комитета совершенствования человечества, представлявший в нём как свою страну Германию, так и, по совместительству, весь Европейский союз — а ещё являвшийся главой тайной организации SEELE. Гендо Икари, впервые за сегодняшнюю встречу, удостоил этого человека полным и безраздельным вниманием — кого-кого, а такого опасного врага игнорировать было глупо. Лоренц во время их встреч говорил нечасто, однако каждое его слово стоило десяти слов от любого другого участника Комитета. — Даже при появлении Ангелов никакая задержка проекта недопустима, — тихо произнёс председатель, — Что касается бюджета, мы ещё рассмотрим этот вопрос. Дальнейшее обсуждение касается только нас. — Благодарим вас, Икари! — прогнусавил напоследок Дюваль; остальные участники Комитета даже не сочли нужным попрощаться. Вскоре их голограммы бесследно растворились во мраке, оставив командующего NERV-Япония и предводителя SEELE один на один. — Икари, — наконец, произнёс Лоренц после продолжительной паузы, — Третий Ангел пришёл, как и было обещано. Пути назад для нас больше нет. — Я понимаю, — ответил ему Гендо, — У человечества осталось совсем немного времени. Не волнуйтесь. Всё будет идти по сценарию. Киль Лоренц промолчал, какое-то время просто продолжая смотреть на Икари-старшего, не двигаясь и не произнося ни единого слова. А затем, без предупреждения и без прощания, его голограмма бесследно исчезла, шум проекторов, наконец, затих, и плечи Гендо, сами собою, опустились от облегчения, когда он осознал, что наконец-то остался один. Из всех участников SEELE иметь дело с Лоренцом было тяжелее всего — этот человек мог быть ветхой развалиной, чьё тело функционировало лишь за счёт подключённых к нему машин, но это ни в коей мере ни умаляло ни его острого ума (пусть и омрачённого религиозным фанатизмом), ни умения великолепно разбираться в людях. Каждый разговор с ним становился испытанием — порою Гендо казалось, что, несмотря на то, что он, по большей части, наблюдал лишь голограмму председателя, тот физически присутствовал в его кабинете, и после очередной встречи с ним Икари-старший ощущал себя, как выжатый лимон. Он вновь посмотрел на лежащую перед ним папку из белого картона, заключавшую в себе стопку, быть может, важнейших документов в истории человечества. От того, что он добавит к этому отчёту, будет зависеть судьба всего мира — и тем острее становился для него этот вопрос. Выданные ему поручения ни в коем случае нельзя было пускать на самотёк, особенно когда от этого зависел успех его собственного сценария. Глаза Гендо вновь скользнули по папке, на обложке которой было написано следующее:

[совершенно секретно] ПРОЕКТ КОМПЛЕМЕНТАЦИИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА Совещание высшего руководства Организации Объединённых Наций 17-й Промежуточный Отчёт Комитет совершенствования человечества Краткое описание бизнес-плана на 2015 год Plan zur Komplementarität der Menschheit 17.Zwischenbericht

Семнадцатый… Это означало, что у него, на всё про всё, осталось, считай, меньше года. И на сей раз помимо везде сующих свои носы Стариков, от которых ему и в лучшие времена было сложно скрыть свои закулисные манёвры, на его пути встанет четырнадцать Ангелов, а следом и Евангелионы, и их пилоты, и целая свора политиков в придачу, которая не позволит ему сделать и шага без целой кучи согласований, договоров и компромиссов… Глаза Гендо за стёклами очков внезапно сощурились. Если подумать, то Старики в этот раз казались настроенными весьма бодро, что для них, обычно, было несвойственно. Да и эти странные, расплывчатые намёки, которые они то и дело отпускали в его сторону… Значило ли это, что они знали гораздо больше, чем показывали? Был ли это тест — на то, понял ли он, что именно они стояли за дезинформацией, скрывшей от него способности его собственного сына? Старики явно радовались успеху битвы, и из их слов казалось, что они рассчитывали, что Модуль-01 будет повреждён в ней гораздо сильнее, чем это на самом деле произошло. Конечно, можно было допустить, что они просто чувствовали облегчение от того факта, что Ева-00 была единственным Евангелионом, требовавшим сейчас больших расходов на починку… Но Гендо бы не выжил на этой должности, если бы привык полагаться на самый очевидный ответ — одна лишь мысль о том, что SEELE могла положить глаз на Третье Дитя (или, что ещё хуже, завербовать его) вызывала у него почти нестерпимую тошноту. В любом случае, пробуждение третьего Ангела означало, что игра началась по-крупному — и попытались ли Старики вмешаться в его планы или нет, не имело большого значения. Всё равно ему, так или иначе, придётся пойти против них, и тот факт, что их неизбежное противостояние началось немного раньше, чем он предполагал, было досадной неприятностью, но не более того. Его сын же в данный момент беспокоил Гендо гораздо сильнее — он видел напористость там, где ожидал послушания, он видел решительность там, где ожидал трусости, и, самое главное, он видел почти неприкрытую агрессию там, где ожидал жажды любви и отцовского внимания. Всё это очень тревожно напоминало Гендо его отношения со своим собственным отцом, и, как бы он в глубине души не был горд за то, что мальчик впервые в своей жизни стоял на своём, это абсолютно никуда не годилось. Независимый пилот, в чьих руках находилось самое мощное оружие, известное человечеству, было последним, что ему сейчас было нужно, особенно когда командующий Икари не имел никакого представления о причинах подобного поведения. Это означало, что ему нужно было допросить Третье Дитя — и как можно скорее.

***

Плач очень быстро превратился в безудержное рыдание, остановить которое Синдзи был совершенно не в силах. Быть может, что именно сейчас, в один из редких в его жизни моментов тишины и покоя, до него в полной мере дошло всё, что произошло с ним — как вчерашним днём, так и за весь последний год. Мысли и чувства были подобны бегущей напролом толпе — тесня и толкая друг друга, они возникали в его голове, тут же сменяясь другими, и всё это было настолько быстро и настолько интенсивно, что мальчик почувствовал, что вот-вот сорвётся. К счастью, он успел вовремя схватить подушку со своей кровати и крепко впиться зубами в ткань, используя её как своего рода кляп — это, конечно, не заглушило его всхлипы полностью, но, по крайней мере, гарантировало, что медперсонал не услышит его вопли снаружи и не прибежит сломя голову до того, как он будет готов внятно объясниться с остальными. Нынешний срыв был у Синдзи далеко не первым за последние двадцать четыре часа — самый первый случился у него сразу после того, как он обнаружил в кармане своих брюк крестик Мисато из будущего. Спасительная для остатков его рассудка надежда на то, что всё случившееся с ним было просто страшным сном, разбилась вдребезги, не успев даже толком возникнуть. Тогда он не смог устоять на ногах, беззвучно рухнув на колени; сама мысль о том, чтобы пройти через все эти мучения второй раз была невыносима, не говоря уже о том, что теперь он знал, что стоит на кону — знал, насколько всё может стать хуже, — и вынужден был беспокоиться не только о себе, но и о множестве других близких и не очень людей. В конце концов, однажды он уже убил всех — и совершенно точно не вынес бы, если бы смерть хоть кого-то из них снова оказалась на его совести. О том, насколько вероятной была сама возможность того, что на этот раз война обойдётся без жертв, он попросту старался лишний раз не задумываться. Вторая паническая атака — гораздо сильнее первой, — случилась с ним меньше суток назад. Как и в прошлый раз, конец битвы с третьим Ангелом практически полностью вылетел у него из головы, несмотря на то, что в этот раз за рулём Евы сидел он сам, а не мать. Однако «победой» тогда для него была всего лишь смерть монстра — а сейчас он в полной мере осознавал, что убил человека. Да, быть может, очень своеобразного, способного принимать любой облик и любую форму человека — но, тем не менее, кого-то, кто был таким же, как он сам. Воспоминания о Каору тогда врезались в его голову со скоростью идущего на всех парах товарного поезда, и Синдзи понял, что просто не мог физически находиться внутри Модуля-01 — настолько переполняло его отвращение к самому себе. К счастью, в систему управления Евангелионом был встроен механизм аварийного извлечения контактной капсулы и экстренного сброса LCL, что позволило Синдзи в кратчайшие сроки выбраться на поверхность. От вида того, во что превратился Токио-3 после битвы, его попросту вырвало. Вроде бы даже дважды, но мальчик, честно говоря, в этом не был уверен. Он вообще плохо помнил всё то, что происходило потом. Кажется, он сумел как-то забраться на загривок Еве и усесться ей на плечо, свернувшись калачиком, уткнувшись носом в собственные колени и впервые с момента своего возвращения дав, наконец, волю собственной истерике. Спустя, по-видимому, пару часов его нашли прибывшие на место сотрудники NERV — он помнил, что его взяли под руки и за ноги, затем поволокли куда-то, словно мешок риса, вроде бы погрузили куда-то и укутали одеялом. Ему казалось, что краем уха он слышал голос Мисато, но был уверен, что ему померещилось — эта Мисато, в конце концов, ещё не пригласила его жить к себе и не относилась к нему, как к семье, а значит, у неё не было никаких причин о нём беспокоиться. Потом, вроде бы, его поместили на каталку, а вокруг него замельтешила толпа врачей, и на фоне всего этого он плавно и совершенно незаметно для себя самого провалился в небытие, очнувшись уже в палате. Постепенно Синдзи удалось взять эмоциональную бурю, в эпицентре которой он оказался, хотя бы под некое подобие контроля. Сердце его бешено стучало в груди, глаза начали болеть, нос был безнадёжно заложен, а ткань подушки — мокрой от пропитавших её слюны и слёз. В таком виде предстать перед Мисато, Рицуко, а уж тем более его отцом был абсолютно не вариант, так что, вытерев глаза краем одеяло и тихонько соскользнув с кровати, мальчик неспешно двинулся к выходу, к счастью, до сих пор помня, где в госпитале NERV находились туалеты — увы, он оказывался в этом месте гораздо чаще, чем ему хотелось бы. Датчик движения тут же уловил его шаги, и автоматизированная дверь отъехала в сторону перед самым его носом, открывая вид на совершенно пустой коридор с высокими окнами прямо напротив него, через которые, при свете дня, открывался впечатляющий вид на высившиеся у горизонта каменистые холмы, чьи вершины упирались в металлический купол ГеоФронта, а подножье утопало в хвойных и лиственных лесах. К счастью, по пути мальчику никто не встретился, чему он на самом деле был невероятно благодарен. Добравшись до туалета, он тщательно умылся и высморкал нос, на всякий случай всё же взглянув в зеркало — глаза его, конечно, опухли и покраснели, поэтому любому, кто взглянул бы на него, стало бы очевидно, что он плакал. Но это, по крайней мере, не бросалось в глаза. Теперь перед ним стоял другой вопрос — что ему делать теперь? Он понятия не имел, где была Мисато — в прошлый раз она была занята тем, что убирала устроенный его матерью беспорядок, из-за чего он провёл в больнице целый день и был выписан только под вечер. Сейчас же он не имел никакого понятия о том, в каком состоянии находился Евангелион, но судя по тому, в каком состоянии находился эпицентр битвы после того, как ядро третьего Ангела взорвалось, надежды на её скорое возвращение можно было и не питать. Покачав головой, Синдзи решил, что лучшим вариантом будет вернуться в свою палату и дождаться прихода доктора Укаги из первого терапевтического отделения, который лечил его что в первый раз, что в этот. Выйдя из туалета, он едва не врезался в медсестру, выходившую из палаты по соседству — и уже собирался было извиниться, как краем глаза заметил вспышку голубого, чётко выделяющейся на фоне всеобщей белизны. Неужели… Синдзи остановился, уставившись на закрывшуюся самостоятельно дверь, после чего подождал, пока медсестра не исчезнет из виду, а затем сделал шаг вперёд. Удивительно, но автоматизированная система пропустила его, и дверь отворилась, открыв взору мальчика точно такую же палату, как и у него самого — с двумя разве что исключениями. Первым из них была капельница с прозрачным мешком, наполненным знакомой янтарной жидкостью, а вторым — то, что кровать, около которой эта капельница стояла, была занята. Синдзи замер, не в силах пошевелиться, когда лежавшая на кровати девушка, то ли услышав, то ли просто почувствовав незваного гостя, слегка пошевелилась — и взгляд кроваво-красных глаз встретился с тёмно-голубыми. Синдзи почувствовал, как табун мурашек пробежал по его спине. Он не думал, что после Третьего удара будет в состоянии смотреть на лицо Рей Аянами по-прежнему. Поначалу, когда он только-только приехал, она ему нравилась — ну, в некотором смысле. Однако её холодность, стремление поддерживать профессиональную дистанцию, а подчас откровенное непонимание того, как вести себя в обществе или общаться с другими людьми, привели к тому, что чувства в нём угасли, не успев толком зародиться. Тем не менее, Синдзи по-прежнему считал её своей близкой подругой, а теперь, когда он знал, что она являлась клоном его матери и, в некотором смысле, его суррогатной сестрой, желание быть рядом с ней только ещё больше окрепло. И всё же то самое лицо, которое когда-то улыбалось ему самыми краешками губ — совсем как мать, — он помнил гигантским, вздымавшимся над облаками, расплывшимся в исступлённой, безумной улыбке… Как бы ни была дорога ему Рей, он не мог забыть ни на секунду, что перед ним прямо сейчас находился второй Ангел. На Рей была точно такая же пижама, как и на нём самом — за исключением того, что правая рука была заключена в гипс и висела на перевязи. Левое запястье, как и большая часть головы, была обмотана бинтами, а правый глаз — закрыт марлевой повязкой, держащейся на пластырях. Однако второй, полностью здоровый, смотрел на мальчика, не отрываясь — посреди царящей вокруг белоснежной стерильности, из-за которой даже голубые волосы девочки казались серыми, его насыщенный цвет крови очень выделялся, из-за чего Синдзи было вдвойне не по себе. — Кто ты? — наконец спросила она. Голос у неё был тихий и слабый, а ещё она очень медленно произносила слова, делая между ними большие паузы. Очевидно, ей всё ещё было тяжело говорить. — Я — Синдзи, — представился мальчик, — Икари Синдзи. А ещё я, по-видимому, Третье Дитя, что бы это ни значило. В некотором смысле это было даже забавно — для Аски важнее всего был бы тот факт, что он был Третьим Дитя, т.е. пилотом Евангелиона, таким же, как и она сама. Рей же, кажется, и вовсе не обратила на это никакого внимания, зато она уцепилась за знакомую фамилию — взгляд её сосредоточился на лице Синдзи сразу после того, как он назвал ей своё имя. — Икари… — медленно произнесла она, вызывая у мальчика чувство дежавю, — Ты — сын командующего, не так ли? «К сожалению», — хотел сказать Синдзи, но не стал этого говорить. Он хотел подружиться с ней, а не оттолкнуть её от себя, и оскорбить с первых же слов человека, бывшим в данный момент для неё всем, было верным способом испортить их отношения ещё до их начала. — Да, — кивнул мальчик, — Он вызвал меня вчера вечером, потому что им нужен был пилот. Из-за нападения Ангела. Лицо Рей не изменило своего нейтрального выражения, но на него словно легла тень. — Я прошу прощения, — тихо произнесла она, — Что потерпела неудачу, и командир был вынужден поручить мою миссию тебе. — Ты не виновата, — поспешил успокоить девочку Синдзи, которого такой взгляд Рей на себя очень расстраивал, — Насколько я понял со слов доктора Акаги и Мисато, это был несчастный случай. — Всё равно, — в голосе Рей была неколебимая убеждённость, — Это был мой долг, и я не смогла его выполнить. Я обещаю, что этого больше не повторится. В следующем бою я буду защищать тебя, пилот Икари. — Спасибо, Аянами, — улыбнулся Синдзи, — И я тоже буду тебя защищать. Вот теперь лицо Рей, наконец, отразило нечто, весьма похожее на удивление — было очевидно, что она совершенно не ожидала подобного обещания в ответ. — Зачем? — спросила она, в её голосе слышалось искреннее непонимание, — Тебе не нужно рисковать собою из-за меня. Меня можно заменить, тебя — нет. — Не говори так, пожалуйста, — твёрдо возразил ей Синдзи, нахмурившись, — Независимо от того, что ты думаешь о себе, и что думают о тебе другие, ты — уникальный человек. Которого нельзя заменить. Рей не нашлась, что ответить на это — весь её вид говорил о том, что случившийся только что разговор совершенно никак не вписывался в привычную для неё картину мира. Но Синдзи не собирался беспокоить её больше, чем нужно — ей нужно было как следует поразмышлять в одиночестве, и мальчик был уверен, что быть может, его слова в кои-то веки кому-то помогут, вместо того, чтобы причинять боль. — Отдыхай, Аянами, — улыбнулся ей Синдзи, вставая, — Мы ещё увидимся. И вышел из её палаты. Рей продолжала смотреть ему вслед, а на лице её застыло отрешённое выражение.